В городе горят мосты

Глава 1

Вас когда-нибудь заставляли есть приторные яблоки в карамели? Против воли, когда от сладкого запаха уже кружится голова? Заставляли, не принимая отказ?..

Либерти Роуз натянула привычную вежливую улыбку и приняла слащавое подаяние. Если Праздные угощали, отказываться было нельзя. Иначе у труппы начались бы проблемы, а запрет на выступления означал бы для всех голодную смерть. Перетерпеть один раз, приняв подарок от высокопоставленных почитателей её таланта, было проще. Но как бы сильно Либерти не была в этом уверена, от сладости яблока у неё всё равно помутнело в глазах. После нескольких изнурительных танцевальных номеров такое угощение выглядело чуть ли не пыткой. Слишком приторно и фальшиво, прямо как лицо того, кто поднёс ей этот дар. Мужчина средних лет, носивший дорогой костюм и цилиндр, был известным филантропом и жертвовал деньги на проведение праздников в отдалённых уголках страны, в числе которых был родной для Либерти город Зоннебург. Хотя вернее было бы сказать, что Зоннебург являлся единственным отдалённым уголком республики Илитион: в стране, состоявшей из двух городов, провинция плотным кольцом окружала столицу. Именно из центра и прибыл почётный гость: Либерти уже изрядно устала смотреть на его синеватое, пышущее извращённой благородностью лицо. Она бы уже давно сочинила предлог, чтобы ретироваться, но стоявшие сзади мистер и миссис Стилл, основатели труппы, отрезали все пути бегства. Добродушная на вид пожилая женщина с коротким кудряшками и её лысеющий супруг в изношенном сюртуке не давали ей и шанса ускользнуть.

– Либерти, милая, поблагодари господина за его доброту к нам! – острый подбородок миссис Стилл кольнул девушку в плечо.

– Для меня радость поддерживать честных городских артистов, – снисходительно ответил гость. – Я всегда считал своим долгом покровительствовать искусству, вашему прекрасному ремеслу! У юной леди незаурядные способности – Вам, миссис Стилл, нужно обязательно показать её в Гедонбурге. Поезжайте в столицу и выступайте там!

– Так и сделаем, мы так и поступим! – залепетала чета Стиллов. – Теперь, с Вашей помощью… Либерти, скажи же господину пару слов благодарности за средства, которые он нам предоставил, и за угощения для всей труппы!

Либерти стиснула зубы. Будь её воля, она бы сказала горделивому филантропу много крайне приятных слов.

– Я искренне Вам благодарна, ­– пришлось выдавить ей. – А теперь прошу меня извинить, моё выступление следующее.

Она выскользнула из палатки, заменявшей уличным артистам гримёрную, и проследовала прямо к деревянным ступеням сцены на городской площади. В действительности до её номера было ещё много времени, но Либерти бы не выдержала и лишнюю минуту в душной палатке. Ей ужасно хотелось на свежий воздух, пусть даже с примесью дыма и отвратительных сладких ароматов. Скрываясь в толстой ткани кулис, Либерти не могла не различать едкий запах, который тянулся к площади с городских заводов; его никак не могли перебить нотки пряных угощений из ларьков. Как бы жителям Зоннебурга не навязывали вечные праздники, но грязь и копоть фабрик – их повседневная жизнь – находили горожан даже во время шумных фестивалей.

– Либерти, зачем ты здесь? – в тесных кулисах она столкнулась с Конаном –фокусником труппы Стиллов. – Сейчас будет мой номер.

– Я знаю, просто… – Либерти осторожно выглянула наружу. Мистер и миссис Стилл уже семенили по площади, таща за собой, как на привязи, своего благодетеля. У неё не было сомнений, кого именно они разыскивали в толпе. – Я посижу здесь немного, ладно? Иначе моя голова опухнет от сладостей и бесед раньше, чем закончится праздник.

– И почему тебе так не нравится внимание? – пожал плечами Конан. – Я бы многое отдал ради того, чтобы за мной так носились. Стиллы в тебе души не чают, все зрители в восторге. Это же предел мечтаний для всех нас! Чего ещё ты хочешь, Либерти?

Он произнёс последнюю фразу слишком громко, потому что стоявший неподалёку мистер Стилл повернул голову туда, где упомянули нужное ему имя. Сквозь крошечную дыру в кулисе Либерти увидела, как он увлёк жену в сторону сцены. В этот момент раздались аплодисменты: очередной номер подошёл к концу.

– Конан, я тебя прошу! – Либерти вцепилась в рукав его разноцветной рубашки. – Дай мне выступить вместо тебя. Можешь пообщаться с этим благотворителем, если для тебя это так важно. Но лично я больше не хочу его терпеть!

Фокусник размышлял всего несколько мгновений, а затем сдался без дальнейших споров. Они с Либерти были одногодками и попали в труппу Стиллов практически одновременно, что сразу сблизило их и сделало друзьями по несчастью на долгие годы. Для двух сирот, сумевших найти себе призвание разве что в уличных выступлениях, выгораживание друг друга было единственным возможным проявлением заботы и привязанности. Конан кивнул и отошёл в сторону, делая знаки музыканту Элио, который прятался в противоположной кулисе:

– Играй мелодию для Либерти!

Сзади послышались отчётливые шаги. Девушка не стала дожидаться новой приятной встречи и поспешно вылетела на сцену под первые аккорды гитары Элио. Печальный музыкант согнулся над инструментом, практически уронив на струны длинную чёлку, и продолжил извлекать из них быстрый мотив, так контрастировавший с его внешним видом. Либерти оправила на себе длинное чёрное платье с золотыми вставками и с благодарностью взглянула на Конана. Около фокусника уже толпилась докучавшая ей весь вечер троица; Либерти расслышала шёпот миссис Стилл:

– Волосы! Волосы, дорогая!

Волосы. Конечно. Либерти машинально собрала тёмно-русые волны в высокий хвост: у миссис Стилл существовал странный пункт насчёт распущенных волос на сцене. И как бы он не раздражал Либерти, сейчас пришло время сделать приятное выражение лица и исполнить танец.

Она вышла вперёд и откинула правую руку в сторону. Секундное промедление – и Либерти сорвалась на бешеный темп, рисуя ломаные линии всем телом. Этот танец она сочинила сама и только для себя. В нём не было привычной плавности и лёгкости: она танцевала состояние своей души. И её душе было, о чём рассказать. Рваные движения руками, почти агрессивный ритм – но вот Либерти замедлилась и словно начала изображать марионетку. Ей действительно часто казалось, что некто невидимый контролирует каждое её слово, каждое движение… И теперь она говорила, кричала об этом всеми клетками своего тела. Кричала об этом толпе зевак, которые вряд ли могли понять, о чём идёт речь. Либерти взглянула на своих зрителей: какой-то старик жадно запихивал в рот десятую порцию блинов с сахаром, кучка подростков подозрительно смеялась у старого дерева, а два маленьких ребёнка, видимо, потеряв родителей в толпе, беспомощно барахтались в безумном омуте людских голов, который теперь наступал и на них самих, грозя затоптать ногами на бешеной скорости. Либерти отвернулась, посылая вслед за движением головы всё тело. Она и не пыталась донести свою боль до толпы – она уже давно не пыталась никому и ничего доказывать.

Глава 2

Азалия извивалась на сцене, словно змея. Они с Либерти исполняли дуэт, вырывая из толпы восторженные крики и овации. Натянутые отношения двух танцовщиц проявлялись и во время выступления: в тех частях номера, где между ними было предусмотрено взаимодействие, обе кидали друг на друга недобрые взгляды. Для очередного трюка девушки вновь сблизились: Азалия сделала наклон назад, вырастая обратно через пару мгновений. Либерти, в свою очередь, отыграла движение рукой – для зрителей всё выглядело так, будто это она невидимой силой вернула тело Азалии в исходное положение. Девушка с медовыми волосами незаметно оттолкнула её руку и подалась вперёд, словно нарочно скрывая Либерти от глаз людей, а потом выбежала в центр и стала изгибаться во все стороны, заставляя трепетать своё белое платье – оно повторяло золотые узоры костюма Либерти и отличалось только цветом. Понимая, что ей всё же не хватает амплитуды движений, она намеренно меняла их на ходу, подстраивая под себя и заставляя танец приобретать иной смысл. Либерти никак не реагировала на это, продолжая исполнять свою партию: «Если Азалии так хочется внимания, то пускай она получит желаемое».

Вечер уже окутал город в тёмно-синий шарф, и концертная программа праздника подходила к концу. Дальше планировались прогулки по площади и угощения. Перед глазами Либерти замелькали долгожданные фейерверки, кульминация любого торжества: в небе взрывались красные, золотые и белые звёзды. В Илитионе так и говорили: «Звёзды вместо огня». Фраза вошла в употребление с того дня, когда Ричард Гресл, предыдущий президент Илитиона и родной отец нынешнего, ввёл запрет на огнестрельное оружие. Теперь гвардейцы носили длинные шпаги, а порох использовался только для фейерверков. Помимо этого нововведения фигура Ричарда Гресла была интересна разве что его неожиданной кончиной, которая потрясла страну два года назад. Всё произошло слишком внезапно, и поговаривали даже о том, что кто-то был крайне заинтересован в скором уходе президента. В первую очередь, его сын, в руки которого сразу же попала власть. Выборы прошли в аккурат на следующий день после достижения Скаем Греслом совершеннолетия, и он не оставил шансов конкурентам. Новоявленной династии опасались даже Праздные: именно из высших кругов впервые поползли слухи о том, что новый президент был причастен к смерти отца. Однако получить какие-либо доказательства было трудно. Скай Гресл вёл закрытый образ жизни и нечасто появлялся перед народом.

Близился финал танца. Либерти разбежалась и оторвалась от земли, выполняя маховое сальто – они тренировали его вместе с Дженни. И никто даже при сильном желании не смог бы скрыть от публики её элемент: девушка буквально парила над деревянной сценой. Они с Азалией встретились в центре, а затем подбежали к краю сцены, принимая последнюю позу – секунда, и аплодисменты заглушили даже гул пиротехники.

Либерти поспешно скрылась в кулисах и, минуя объятия миссис Стилл, вышла на освещённую яркими фонарями площадь. Искать сегодня в толпе зевак Эмила было бессмысленно. Он ещё утром рассказал ей, что отец решил торговать на небольшом бульваре у окраины города. Мистер Флаттер слишком опасался, что Эмил опять встретится со вчерашними гвардейцами или перейдёт дорогу кому-то из Праздных. Все главные улицы Зоннебурга служили местами проведения праздников, но отличались по размаху торжеств. Самые яркие выступления, фейерверки и лучшие угощения всегда были на Центральной площади – там, где выступала труппа Либерти. Пускай они пока не были известны в столице, но в родном Зоннебурге справедливо могли назваться успешными артистами.

Мистер Флаттер, умышленно обрекая себя на меньший заработок, ушёл вместе с сыном на отдалённый Закатный бульвар. Либерти представила, как они вдвоём стоят у своей красной палатки, зазывая случайных прохожих. Ходил ли кто-то вообще в такие места по праздникам? Наверное, только те, у кого средств меньше, чем у самих Флаттеров. Слоняясь без цели между людских колонн, она тут же нарисовала в голове, как Эмил держится за потрёпанную куртку отца, и на усталом лице мистера Флаттера, из-под его тёмных, не похожих на шевелюру Эмила волос, появляется светлая улыбка. Если они встретят там бедных, то без долгих размышлений отдадут им последнюю выпечку и все разноцветные конфеты. Либерти замедлила шаг, но потом вдруг сорвалась с места. Она должна была как-то помочь Флаттерам.

В воздухе опять мелькнула яркая вспышка, сопровождающаяся громом. Либерти взглянула на небо: «Разве фейерверки на сегодня не закончились?». Крики людей усилились, но, кажется, перестали быть радостными. Она поняла, что на этот раз дело было не в «звёздах и огне».

– Буревестники! Это Буревестники! – послышался сзади тревожный голос мистера Стилла. – Они здесь… артисты, ко мне!

Потоки людей потекли в разные концы площади, но Либерти кинулась туда, откуда раздавались звуки фейерверков. За её спиной продолжал гудеть голос директора труппы, однако она и не думала ему внимать. Ей впервые представилась возможность увидеть легендарных Буревестников в действии.

Никто не знал, откуда именно они взялись. Однажды во время праздника в Гедонбурге на одной из главных площадей столицы появились трое: назвав себя Буревестниками, они объявили войну режиму праздников. Их речи призывали к борьбе и были наполнены такими словами, которые в Илитионе редко решались употреблять. Три мятежника непременно появлялись на праздниках в разных уголках страны – за ними началась охота, но гвардия так и не смогла напасть на след. Каждое новое торжество они встречали в другом месте, сопровождая его обращениями к людям, которые от страха иногда даже затыкали уши – действия Буревестников были смелыми, даже чересчур смелыми для Илитиона. Мистер и миссис Стилл называли их разбойниками и очень опасались столкнуться с бунтовщиками лично, хотя Буревестники никогда не нападали на людей, применяя оружие только во время стычек с гвардейцами, из которых всегда умело выпутывались. Чаще известия о мятежниках доходили из столицы; наконец, они решили навестить и Зоннебург.

Глава 3

Либерти сидела около фургона, прислонившись к нему спиной. Желания заходить внутрь не было. Она сжимала в руке одну из стрел, выпущенных арбалетом Рей. Либерти была уверена: когда Эмил и мистер Флаттер выберутся с горящего бульвара, они вернутся на Центральную площадь. Иначе быть не могло: они бы не оставили её в неведении на всю ночь. Несколько раз, когда тишина неизвестности вокруг становилась слишком невыносимой, девушка вскакивала на ноги, порываясь бежать в сторону Закатного бульвара, но тут же осекалась и вновь опускалась на землю: «Но я… что я могу сделать? Ничего». Либерти оставалось только ждать – сами или с помощью Буревестников, но Флаттеры должны были остаться невредимыми. Прошло уже достаточно времени; она и не думала о сне, понимая, что не сможет отбросить сильные переживания. Неожиданные спасители в лице мятежников уже точно добрались до Закатного бульвара. Либерти крутила стрелу в своей руке, рассматривая её сверкающий наконечник, и вспоминала речь Буревестников, потом обращение предводителя к ней… Всё было слишком ново для её достаточно однообразной жизни. А ведь никто из труппы даже не пробовал искать Либерти всё это время. Конечно, все артисты давно уже спали.

Встреча с бунтовщиками произвела на неё неизгладимое впечатление. Они импонировали ей всегда, но теперь Либерти знала точно, что многие разговоры в городе очерняли Буревестников. Они не были похожи на безнравственных преступников, использовали оружие только против Гвардии, а к людям относились более чем уважительно. Во всём Зоннебурге не нашлось никого кроме них, кто вызвался бы помочь погорельцам на Закатном. После такого Либерти просто не могла ненавидеть или бояться Буревестников.

– Арес, Рей, Теодор. Только верните мне Флаттеров, прошу… мне и неважно, кто вы, если только вы спасёте их. Я и сама была бы сейчас там, вместе с вами, будь у меня хоть капля силы. Чем вам поможет танцовщица, которая всю жизнь убила на те самые праздники, с которыми вы боретесь? Но может, с вами всё действительно пойдёт по-другому? Сможете ли вы сделать Илитион лучше?..

Сбоку послышались тихие, но твёрдые шаги. Либерти резко повернула голову в сторону. Перед ней стоял Арес Марчелло с заплаканным Эмилом на руках.

– Либерти! – мальчик соскользнул на землю и кинулся в её объятия. – Я знал, что найду тебя здесь.

– Как, снова ты? – узнав её, Арес сделал шаг вперёд. Либерти направила на него руку со стрелой:

– Стой, где стоишь. Почему с вами нет мистера Флаттера?

В этот момент Эмил испустил такой истошный крик, что у Либерти защемило в груди от горькой боли и осознания. Она притянула мальчика ближе; он зарылся в её волосы, заглушая свои вопли и плач. Либерти отказывалась верить в происходящее, не пропуская страшную новость через разум. Её трясло. В глазах чувствовалось давно забытое ощущение влаги. Опомнившись, она начала неистово гладить Эмила по голове, шепча что-то успокаивающее и бессмысленное. Арес опустился на землю около неё:

– Эмил попросил меня отвести его на Центральную площадь к Либерти Роуз. Я и не думал, что это ты. На бульваре горели торговые ряды… мы пришли слишком поздно.

– Спасибо тебе, – она кивнула мятежнику. – Спасибо, что вернул мне Эмила.

Они сидели достаточно близко, и Либерти могла рассмотреть каждую черту предводителя Буревестников. Он был чуть старше её на вид; острые черты лица притягивали внимание не меньше, чем два зелёных моря его глаз. Сложив загорелые руки на груди и позволяя ветру играть рукавами рубашки, Арес вглядывался в ночное небо. Его не хотелось прогонять: рядом с ним было спокойно. Несмотря на желание Либерти закрыть себя и Эмила от всего внешнего мира, зеленоглазый мятежник не нарушал её границы своим присутствием. В темноте площади, которую рушил лишь тусклый свет фонарей, он выглядел инородным предметом, будто свалившимся на Илитион из другого мира. Арес не был похож на тех, кого Либерти видела изо дня в день. И стоило ему появиться, как в её жизни начали происходить странные вещи.

Эмил затих, проваливаясь в болезненный и чуткий сон на руках Либерти. Она устроила рыжую макушку на своём плече, бережно поддерживая мальчика. Арес вновь взглянул на них и прошептал:

– У него… остался кто-то из близких?

– Только я.

Отчасти это было правдой. Предводитель Буревестников продолжил, и его твёрдый голос вдруг зазвучал неожиданно виновато:

– Мне знакома фамилия Флаттер. Значит, Леона…

– Его мама.

Арес кивнул:

– Теперь у Эмила действительно осталась ты одна. Что с ним будет?

– Присоединится к нашей труппе. Это единственный выход, который у меня есть. Мои начальники не изверги, они же не выгонят ребёнка на улицу…

Последние слова Либерти получились слишком неуверенными. Арес облокотился на серую стену фургона, оказываясь справа от девушки:

– История Леоны Флаттер стала для меня последней каплей. Первый бунт я устроил в день её ареста.

Либерти удивлённо повернулась к нему, стараясь не разбудить Эмила:

– Серьёзно? Сюда новости не сразу доходят. Когда я впервые услышала о Буревестниках, вы уже как месяц орудовали в столице.

– И прошёл ровно месяц с ареста Леоны.

Она попыталась восстановить в памяти события прошлого года:

– Да, верно. Вы не пытались вытащить её оттуда?

– Пробовали, и не только Леону. Это невозможно, – признался Арес. – Около тюрьмы сосредоточены лучшие части Гвардии. Лучшие после тех, которые охраняют президента Гресла, разумеется.

– Ты хочешь свергнуть его? – обсуждать мятежные планы с предводителем бунтовщиков было отчего-то легко. В голове Либерти с бешеной скоростью мелькали события последних дней, рождая совершенно непонятные и пугающие её саму мысли.

– Мы с Буревестниками пока не заглядывали настолько далеко, – улыбнулся её вопросу Арес. – Для начала нужно разбудить народ, и…

– А я хочу.

Либерти смотрела туда, где висел портрет президента. Если бы не праздники, мистер Флаттер был бы жив. Если бы не праздники, Леона была бы сейчас вместе с сыном. Если бы не праздники, на руках у Либерти не дрожал бы во сне заплаканный Эмил. Если бы не праздники, то она сама бы…

Глава 4

Задний двор старого дома на окраине Зоннебурга, опустевший много лет назад, уже давно превратился в огромный, заросший травой пустырь. Здания вокруг него кучковались в замысловатую фигуру, обступая со всех сторон, и поэтому во двор почти не попадал солнечный свет. Среди грязно-жёлтых домов, облицованных деревянными балками, выделялся лишь один, из тёмно-красного кирпича. Крышу пронзал бурый дымоход, торчавший над черепицей, словно рукоятка ножа. Однако дому не суждено было ожить уже никогда: клубы дыма из трубы давно перестали вылетать в небо. Окна были выбиты; годы одиночества исписали крыльцо глубокими трещинами и бранными словами. Одна из стен поросла мхом, который просачивался между кирпичами, как новый и незваный жилец. Под домом росли сорняки неприятного оттенка зелени, въедаясь в фундамент и торча из земли ощетинившимися букетами. Именно кирпичное здание Либерти знала наизусть: около него Стиллы неизменно парковали фургон. Когда артисты спали, из его окна всегда виднелись стены соседних домов, прижатых друг к другу почти вплотную, и старое, скрючившееся дерево у разбитого крыльца. Сухие ветви каждую ночь царапали стекло, заглядывая в фургон и нависая над его обитателями. Либерти засыпала и видела только когтистую лапу дерева, которая стучалась в окно, стараясь забраться внутрь с порывами ветра. В детстве она боялась зловещего стука веток и их рваных силуэтов; теперь же они лишь изредка обращали на себя её внимание.

Задний двор уже успел превратиться в полевой лагерь артистов: сюда редко заглядывал кто-то, кроме них. Правда, год с лишним назад на окраине прятался беглый солдат Гвардии – юноша, сбежавший из своего отряда, чтобы больше не быть частью карательной системы. Он провёл в заброшенном дворе несколько месяцев. Стиллы, хотя и не докладывали на предателя режима, всячески пытались оградить артистов от общения с ним, но Либерти всё же сумела выпросить гвардейца обучить её фехтованию. Самооборона никогда не была лишним навыком в Илитионе: они тренировались каждую ночь, пока остальные мирно спали в фургоне. Однажды, вернувшись на окраину после очередных выступлений, девушка не обнаружила на пустыре юного солдата – под крыльцом кирпичного дома осталась лежать только его старая шпага. Через несколько дней Республику облетела весть о казнённом беглеце. Либерти сохранила шпагу и продолжила отрабатывать приёмы, сражаясь с тёмным, сырым воздухом почти каждую ночь.

На траве лежали забытые личные вещи и реквизит, повсюду были разбросаны грязные простыни, а в самом центре двора над открытым огнём висела кастрюля со скромным завтраком. Около закоптелой посуды дежурила Дженни; Элио устроился у кирпичной стены и наигрывал мелодию, под которую репетировала новый танец Азалия. Она взмахивала ярко-розовой шалью в такт движениям и, казалось, была увлечена номером, но её голодные глаза были по-прежнему устремлены к костру. Конан неспешно прогуливался по двору безо всякой цели. Было понятно, что все в труппе хотели в это утро только одного: узнать побольше об Эмиле, чьё появление в фургоне застало всех врасплох сразу после пробуждения. Либерти решила защитить его от лишних и неприятных расспросов, не давая никому из артистов выведывать причину появления мальчика в труппе. Сама она ждала только разговора с начальниками: они должны были решить судьбу Эмила. Мистер Стилл, всё ещё находясь за рулём, наконец втиснулся в узкий проезд между домами и оставил машину в её обычном месте. Он вытащил из фургона несколько складных стульев, пригласил свою супругу присесть, а потом жестом подозвал к себе Либерти и Эмила. Они расположились в самом углу двора, около одного из жёлтых домиков и как можно дальше от посторонних ушей. Как бы Азалия не делала вид, что хореография предусматривает бесконечные шаги в сторону собеседников, она вряд ли смогла бы расслышать даже одно слово. Эмил старался казаться спокойным, но Либерти отчётливо видела его испуганные глаза. С утра он держался достойно: подавил в себе желание заплакать, со всей серьёзностью выслушал план действий, а потом пообещал понравиться Стиллам. Однако от осознания того, что от одного единственного разговора зависела вся его последующая жизнь, страх невольно прорывался сквозь карие, как и у самой Либерти, глаза Эмила. Они действительно во многом были похожи; она бы очень хотела быть ему родной сестрой.

– Так ты, Либерти, хочешь оставить Эмила в труппе?

– Да, мистер Стилл. Он очень способный ребёнок, уверяю Вас! К тому же, ему правда больше некуда пойти.

Супруги молча обменялись взглядами. Эмил смотрел на них во все глаза, опасаясь сделать даже одно лишнее движение. Либерти вздохнула и нервно сжала ладони в кулаки.

– Дорогая… – тон, которым заговорила миссис Стилл, сразу не понравился ей. – Дорогая, ты же понимаешь, что это невозможно?

Эмил слабо стиснул дрожащими пальцами руку Либерти. Он дотронулся до её ладони с опаской, как будто боясь, что теперь и она оттолкнёт его. Либерти перевела взбешённый взгляд на директоров труппы. Она не могла осознать смысл адресованных ей слов или не хотела верить в то, что они имеют смысл. Эмил съёжился всем телом, однако в его глазах продолжал сиять маленький проблеск надежды: Либерти поняла, что она должна была во что бы то ни стало продолжать бороться на его стороне.

– Почему невозможно, миссис Стилл? Эмил будет ответственным артистом и принесёт труппе много пользы.

– Пройдут годы, прежде чем он начнёт работать у нас полноправно. Сначала мальчика придётся всему обучить, разумеется, вложив в него определённую сумму. Ты знаешь, Либерти, что сейчас мы еле сводим концы с концами. Новый человек будет означать погибель для оставшейся части труппы, – пожал плечами мистер Стилл.

– Я не попрошу у Вас многого! – воскликнул вдруг сам Эмил. – Мне всего лишь нужна работа…

– И Ваша защита, – закончила за него Либерти.

– Вот ведь в чём дело, дорогие, – даже под натиском двоих миссис Стилл не собиралась сдавать позиции. – Быть может, Эмилу ещё не сказали, что мы живём таким составом уже много лет…

Глава 5

Сидя в автомобиле мистера Стилла, Либерти смотрела на сменявшиеся картины города сквозь грязное окно. Трёхэтажные дома с горизонтальными и диагональными брусьями снаружи, низкие кирпичные здания, вымещенные булыжником площади и тонкая линия реки, врезавшаяся в землю между линий построек, постепенно остались позади. Они въезжали в столицу: со всех сторон Либерти окружали роскошные дворцы из камня и мрамора, глаза слепило золото скульптур и высоких колонн, а небольшая речушка превратилась в широкую, бурную реку Невер, тёмно-синие волны которой с шумом разбивались о прочные габионы. Здания в тёплых тонах украшали арки и витражи; в небо тянулись башни и реющие на них флаги. В панорамных стёклах отражался багровый закат – приближался вечер и начало празднования в Амфитеатре. Либерти откинулась на исцарапанное сиденье светло-коричневого цвета. Та часть происходивших событий, которая касалась исключительно её жизни, даже начинала доставлять ей некоторое удовольствие: в конце концов, впереди ждало что-то новое. Она вспомнила, как её провожали в дорогу час назад; вспомнила воодушевлённое лицо Дженни, насупившуюся физиономию Азалии, торопливые слова Конана и спокойные глаза Элио. Вспомнила, как с трудом избежала объятий миссис Стилл и кинулась к Эмилу, прижимая его голову к груди и не успевая скрыть свою грустную улыбку. Либерти верила, что он поймёт, ради чего она пошла на всё это.

По мостовым из дорогого камня неспешно прогуливались Праздные: мужчины в вечерних костюмах, дамы в платьях и вычурных шляпах – каждый прохожий своим видом указывал на то, что старый автомобиль мистера Стилла уже пересёк границу в совершенно иную жизнь. На закате роскошные костюмы сверкали, словно красочные обёртки конфет. Пышные юбки, шлейфы, накрахмаленные рубашки и длинные трости действительно делали нарядную толпу похожей на витрину кондитерской лавки. В довершение окружавшего её сладкого кошмара Либерти заметила на углу улицы здание из чёрного мрамора, прямоугольными выступами идеальной формы напоминавшее плитку тёмного шоколада.

Однако главным украшением Гедонбурга оставались мосты: громоздкие чугунные монстры цеплялись за берега бушевавшей реки, пронизывая дугами перил всю столицу и сковывая её своими медными цепями. Либерти поразило их бесчисленное количество; некоторые были отделаны серебром и золотом, какие-то выбивались из общей массы угрюмой серостью старинного дерева, но абсолютно все готовились вскоре расправить тяжёлые крылья, чтобы пропустить вниз по Неверу небольшие частные суда. Мосты разводились ближе к ночи, позволяя Праздным добираться до Амфитеатра с помощью речного транспорта. Лодки с широкими парусами, обмотанными гирляндами по принципу рождественской ёлки, уже дежурили в мутной воде.

Либерти поняла, что окончательно примирилась с происходящим, когда замаячивший впереди шпиль зелёной башни не вызвал в ней ни единой острой эмоции. Амфитеатр Желаний взмыл над горизонтом со всем своим парадным лоском и истеричным перфекционизмом, сверкая десятками ярких огней и выталкивая из столичного неба последние лучи солнца. Золотые стрелки часов, излучавшие тёплый свет, ползли по чёрному диску в сторону колеса обозрения и словно зависали над пропастью, когда под ними исчезал циферблат. Автомобиль мистера Стилла сбавил скорость, обогнул ряды сидений из кирпича, миновал громоздкие парадные двери и скромно затормозил у неприметного чёрного входа с противоположной стороны здания.

– Дальше мне нельзя, – тихо бросил директор. – Зрители начнут прибывать с минуты на минуту. Тебя должны встретить и провести внутрь.

Либерти молча кивнула и выскользнула из салона. Мистер Стилл тут же вцепился в руль, и его высокая машина с круглыми фарами начала пятиться в обратном направлении.

– Я буду ждать тебя на этом же месте после праздника! – вдруг выкрикнул он из окна. – Мы все гордимся тобой, Либерти!

Она повернулась к нему спиной. Театр притворства и лжи, которым вдруг начали руководить Стиллы, хотелось скорее оставить позади.

«Остаётся только поступить так, чтобы я сама смогла собой гордиться», – подумала Либерти, направляясь к узкой двери, которая белой полосой въедалась в монолитную стену Амфитеатра. Она не торопилась зайти внутрь, решив дожидаться обещанного мистером Стиллом проводника, если только он вообще существовал. На улице было приятно: теплота майского вечера и порывы свежего ветра казались отрадой после душного автомобиля. Либерти незачем было рваться в закулисье Амфитеатра. Её единственная задача всё равно могла решиться лишь в момент вступления на озарённую софитами и сотнями глаз сцену.

Дверь резко распахнулась перед лицом Либерти. Высокий пучок светлых волос высунулся наружу, повертелся из стороны в сторону и, заметив гостью, наклонился назад, являя любопытные глаза своей хозяйки.

– Здравствуй! Ты Либерти Роуз?

– Да, это я.

Пучок съехал влево вслед за глазами незнакомки:

– Тогда заходи скорее. Мне сказали показать тебе всё, что нужно. Меня, кстати, Люсиль зовут. Я тоже артистка.

Либерти переступила низкий порог и наконец смогла рассмотреть девушку. На вид они были ровесницами; стройную фигуру Люсиль обнимало тонкое сверкающее трико бледно-розового цвета. Прилизанные лаком волосы строились в ту самую причудливую фигуру, которая поприветствовала Либерти раньше лица артистки. Однако теперь она разглядела нечто необычное меж густых прядей Люсиль: из самой середины пучка торчало широкое металлическое кольцо.

– А зачем тебе…

– Чтобы сажать меня на цепь в перерывах между праздниками.

Глаза Либерти распахнулись в немом шоке. Люсиль прыснула:

– Шучу. Неужели ты правда думала, что нас здесь мучают? Враньё, мы живём отлично! А это, – она указала глазами наверх. – Это для номера.

Они пошли по узкому, полутёмному коридору со стенами пепельно-коричневого цвета. Высокие потолки были украшены мозаикой и яркими витражами; множество дверей идеального белоснежного цвета выстраивались в ряд по мере того, как девушки двигались дальше.