В Греции всё есть

ПРОЛОГ

...Всё больше и больше цифр на внутренних часах сменялось нулями. Уже совсем скоро застывшее личное время студента должно было сдвинуться с мёртвой точки и влиться тонким ручейком в общий временной поток.

Улыбающийся Марк (последний папирус его особенно повеселил) схватил в охапку прочитанные свитки и резким движением бросил их в сторону стеллажей. Библиомагнитное поле подхватило драгоценные единицы информации и автоматически разложило их по местам. Поддержание такого поля обходилось руководству Университета в кругленькую сумму, однако в студенческой среде оно было просто незаменимым, иначе бесценные манускрипты и фолианты быстро нашли бы себе новых хозяев из числа околоуниверситетских паразитов, скупающих краденое у вечно голодных юношей и девушек. Сила, притягивающая книги или рукописи, увеличивалась по мере приближения к дверям библиотеки, так что вынести их из помещения при всём желании не смог бы даже полутролль Юрд с пятого курса, легко поднимающий одной рукой корову.

Подойдя к двери, Марк прокрутил адресный валик до надписи "Выход", открыл дверь, шагнул наружу — и вдруг услышал за спиной тихий смешок...

* * *

В следующее служебное путешествие по зонам магического катаклизма мастер Эдвард, проректор по органическим сущностям Единого Университета и, что не менее важно, родной дядя Марка, отправился через полтора месяца. Всё это время, к тихому счастью племянника, он был занят выше головы — разбирал привезенные трофеи, ругался с коллегами (которые точно знали, что он сделал не так и как надо было поступить), одной рукой выбивал фонды для предстоящей поездки, другой ногой обосновывал перед начальством ее маршрут, и так далее. В результате Марк получил дополнительную фору: за время отсутствия дяди, как считал студент, астральный след, оставшийся на проректорском библиотечном пропуске после копирования, должен был если и не исчезнуть, то хотя бы поблекнуть до уровня невидимости.

Увидеть смешливого посетителя (или обитателя?) Библиотеки Всех Времён Марку так и не удалось: к этому моменту он уже прошёл через дверь, а сквозь плёнку портала он не смог бы разглядеть даже саламандру в её брачный период. Вообще-то юноше от рождения была присуща разумная осторожность (попросту говоря, он был несколько трусоват), но разве он мог отказаться от возможности получить новые знания и набрать материала для учебы и аспирантуры из-за какого-то хихикающего призрака? Поэтому уже на следующий день после дядиного отъезда он обвешался амулетами удержания запахов, звуков и фотонов и отправился во второй квест по коридорам Библиотеки.

Как и ранее, обошлось без всяких происшествий. Войдя в библиотечный ангар, студент подошел к портальной двери и начал задумчиво крутить валик с названиями залов. В конце концов он решил хоть немного соблюдать историческую очерёдность и остановился на надписи "Античная эпоха".

В греческом зале было так же тихо и пустынно, как и в библейском, лишь за самым дальним столиком, на границе видимости кто-то вяло шевелился. Марк подошёл к стеллажам. Наряду с уже знакомыми папирусными свитками на полках лежали большие глиняные черепки, почерневшие от времени деревянные таблички с покрытием из воска и штукатурки, рулоны льняной ткани и пергаментные рукописи внушительного вида. Юноша остановился на последних — они казались более крепкими. Набрав целую стопку рукописей, до сих пор сохранивших острый животный запах, он угнездился за ближайшим столиком. В первую очередь он стряхнул с него пыль в ладонь, а с неё — на эконом-светильник, отчего тот на мгновение вспыхнул и затем загорелся ровным ярким светом. Предвкушая сладостный момент вхождения в первую книгу, он произнёс вслух суточное заклятье нулевого времени, положил на край стола свёрток с бутербродами и флягу с водой, неторопливо вытер вспотевшие руки о подол мантии, а затем потянулся к верхнему пергаменту...

Суд Париса

Хмурый Парис, заложив руки за спину и не поднимая глаз, вышагивал взад-вперёд по траве. Рядом сердито молчали не менее хмурые богини. Раздумья царевича продолжались уже не первый час, и сохранять томные позы всем надоело.

— Ну? — наконец не выдержал раздражённый Гермес. — Ты собираешься в первый раз в жизни поступить по-мужски или так и будешь тут задницей вилять, как дешёвая порна?

— Так ведь вопрос серьёзный, обдумать надо... — неуверенно проговорил Парис, но всё же остановился и потёр яблоко пальцем.

— По-моему, он над вами издевается, — злобно ткнул пальцем в царевича Гермес. — Судя по его поведению, он вообще не считает вас красивыми.

— Раздавлю, — лаконично пообещала Гера, разминая пальцы.

— Проткну, — процедила сквозь зубы Афина и сжала древко копья.

— Отпадёт, — нежно щебетнула Афродита, красноречиво указывая глазами на выбранное место. Парис содрогнулся и испуганно прикрылся руками.

— Нет-нет, как раз наоборот! — завопил он так, что с ближнего дерева в траву плюхнулась белка и в панике ускакала прочь. — Вы настолько прекрасны, что ваша красота меня ослепляет, и лишь поэтому я затрудняюсь в выборе достойнейшей!

Афина с Герой брезгливо поджали губы и отвернулись. Афродита стрельнула глазами по сторонам и на мгновение приоткрыла одну грудь. Парис тихо икнул, выронил яблоко, торопливо опустился на четвереньки и зашарил в траве руками.

— Малыш, ну как ты можешь сомневаться? — как ни в чём не бывало пропела Афродита. — Выбери меня, и я исполню все твои потаённые мечты! Представляешь, ты идёшь по улице, а навстречу — прекрасные груди, талии, бёдра, и все они — твоя собственность... Ни ухаживать не надо, ни цветы дарить, ни на драгоценности тратиться: щёлкнул пальцами — и женщины послушно укладываются в постель. Я тебя даже от их мамаш ограждать буду, чтобы не лезли со всякими глупостями насчёт женитьбы.

Парис, лихорадочно вытирающий яблоко о хитон, на мгновение замер, затем расправил плечи и приосанился.

— Да разве настоящий мужчина весь день валяется в кровати? — не выдержала Афина. — Настоящая жизнь — на поле битвы! Представляешь, идёшь ты в одиночку на целое войско, а враг от одного твоего щелбана замертво падает! Стреляешь из лука, а у тебя стрелы не кончаются! В тебя попадают, а здоровья не убавляется! Ты к городу подходишь, а жители тебе сами ключи на блюде выносят. Такому герою и без помощи богини ни одна женщина не откажет. Так что выбирай меня!

Парис бессознательно сжал рукой эфес невидимого меча, но Афродита незаметно оголила другую грудь, и юноша растерянно замигал.

— Мне тоже что-нибудь сказать или сам всё поймёшь? — поинтересовалась Гера, вертя в руках непонятно откуда взявшуюся массивную корону.

Юноша в отчаянии замычал, сжал виски ладонями и несколько раз стукнулся лбом о дерево.

Афродита шагнула к нему и прижала голову царевича к своей пышной груди.

— Успокойся, мой сладкий... — ворковала она, ласково поглаживая пыльные волосы Париса. — Совсем заморочили маленькому голову, кобылы!

— Это кто кобылы?! — вскинулась Афина. — Да я тебе сейчас твоё вымя в глотку поганую...

— Тихо, девки! — рявкнула Гера. — Договорились же: между собой при смертном не собачиться. Потом посчитаемся.

— Плохо, когда фантазии нету, — громко шепнула Афродита Афине. — Сама придумать ничего не может, и нам рот затыкает.

— Так, всё! — поспешно замахал руками Гермес перед закипающей Герой. — Давайте отдохнём немного, потом продолжим.

Злые, как Кербер, богини расселись на травке. Парис боязливо пристроился рядом и о чём-то задумался. Воцарилась тишина.

— О Дий, припекает-то как... — Афродита вытерла пот со лба и повернулась к Парису. — У тебя случайно с собой винца нет?

Царевич отрицательно покачал головой и опять уткнулся взглядом в дупло дуба.

— Пить хочу, — сообщила Афродита. — Может, всё-таки найдёшь, чем освежиться?

Парис рассеянно запустил руку за пазуху, извлёк оттуда яблоко и протянул его Афродите.

Гера и Афина ахнули и потянулись руками к Парису, но было уже поздно.

— Наконец-то! — выдохнула счастливая Афродита и вгрызлась в спелую мякоть.

Плечи Марка колыхались от беззвучного хохота. Отсмеявшись, юноша задумчиво перевёл взгляд на стену. Линии затейливого орнамента медленно, но неотвратимо начали складываться в фигуристый женский силуэт с во-о-от такой...

Кгхм. Марк с усилием согнал с губ улыбку и нацепил на лицо суровое выражение, гораздо более приличествующее серьёзному исследователю и бывалому мужчине, по которому годами сохли табуны божественно красивых девушек. Да уж, подумал он, не хотел бы я так попасть, как этот бедолага... Назвать прекраснейшей одну из безмерно могущественных женщин в присутствии двух других — это самый изощрённый способ самоубийства. Хотя, если верить источникам, у него и так жизнь сложилась не сильно счастливо.

Юноша в последний раз бросил взгляд на соблазнительную женскую фигурку, которой его неведомый предшественник проиллюстрировал эту историю прямо под текстом, непроизвольно облизнулся и взялся за следующий пергамент.

Есть ли жизнь после брака

Дедал осторожно ступил на порог спальни и близоруко прищурился, стараясь разглядеть в сумрачной комнате очертания кровати. Каждый раз он надеялся, что застанет Навкрату спящей.

— Явился? — мрачно спросили его из темноты.

Плечи Дедала обречённо опустились.

Навкрата откуда-то вытащила крохотную мерцающую лампадку и поднесла её к светильнику в нише. Вспыхнувшее пламя осветило пеплос с застарелыми пятнами жира, сальные волосы жены и перекошенное от недовольства лицо.

— Где снова шлялся? — без предисловий начала Навкрата.

— Я работал, — тихо сказал Дедал, глядя на стену.

Со стены на него скалилась голова кабана, над которой были прибиты огромные, во всю стену, крылья — когда-то белые и пушистые, а теперь изрядно ощипанные. Свиную голову Навкрате подарил один из царедворцев Миноса, удачливый охотник. Дедал, как и все придворные, хорошо знал, что трофеями этого охотника также были, помимо прочего, чуть ли не все дворцовые женщины.

— Рабо-о-отал он... — привычно растянула Навкрата. — А почему руки пустые? Другие мужья чего только в дом ни приносят, а с тебя как с паршивой овцы...

Женщина кончиками пальцев подхватила белоснежную пуховку, стёрла с лица потёк из пудры и пота и презрительно швырнула её на столик.

— Ты же работаешь с золотом, слоновой костью, а если скажешь — и драгоценных каменьев принесут на блюде сколько надо. Почему же я до сих пор хожу как нищая?

— Я не буду воровать... — еле слышно прошелестел Дедал, опуская глаза.

— "Не бюдю", — передразнила его жена. — Самый честный, да? Наградил же Зевс муженьком. Все воруют, а этот прямо как не от мира сего. Откуда ты такой взялся...

Дедал приоткрыл было рот, но осёкся и отвернулся. Навкрата пристально наблюдала за ним.

— Ты смотри, и правда не от мира сего! — с наигранным удивлением всплеснула она руками. — Вот теперь верю. Другой бы уже давно рожу набил. А ты не можешь. Ведь не можешь?

Дедал с тоской глядел на грязный пол и молчал.

— Пшёл вон из дома, — бросила с омерзением Навкрата и плюнула ему под ноги, затем взбила большую пуховую подушку, легла и отвернулась к стене.

Дедал облегчённо вытер лоб, украдкой взял с полки перо с чернильницей и покорно отправился во двор, к маленькому, но удобному деревянному столику.

Ночной холод понемногу давал о себе знать, но при свете полной луны вполне можно было чертить.

"Надо улетать отсюда, — подумал Дедал, рисуя на пергаменте сложную кривую. — Немедленно. Куда угодно улететь, только бы подальше от всего этого. И сына захвачу. Жаль, конечно, что ему не всё от меня передалось, работы было бы меньше... Ничего, сделаю две штуки".

Оторвавшись от чертежа, мастер с кряхтеньем разогнул затёкшую спину и задрал голову к небу. Небеса недружелюбно глядели на него немигающими жёлтыми глазками и молчали. Дедал аккуратно вытер кончик пера, приспустил хитон с плеча, приложил перо к обрубку крыла, горестно вздохнул и опять склонился над пергаментом.

Бедный ангел, подумал юноша с искренним сочувствием. Такой талантливый и такой несчастный... От подобной стервы не то что улетишь — уползёшь, лишь бы побыстрее и подальше.

Марк тяжело вздохнул и непроизвольно подумал о Марте. Она, конечно, девушка вроде добрая и спокойная, но иногда у неё проскакивает что-то эдакое... Не-не-не, не может быть, она не такая, одернул сам себя Марк и торопливо протянул руку к следующей рукописи.

Пари

— Что, братец, скучаешь? — поинтересовался Посейдон, входя в покои Зевса.

Громовержец скривился, махнул рукой и ничего не ответил.

— А знаешь, что у тебя в Эфиопии творится, пока ты тут киснешь?

— В Эфиопии? — с недоумением посмотрел на брата Зевс.

Посейдон хитро ухмыльнулся и полез за пазуху.

— Сплошные безобразия творятся. Надо срочно принимать меры...

* * *

— ...и именно из-за этого в Эфиопии началось ужасное наводнение. А из моря на берег, между прочим, выходят лемурские чудища и уволакивают людей под воду.

Зевс говорил медленно и веско; Персей внимал ему с раскрытым ртом.

— Однако лемурам, видно, показалось, что этого мало, и они потребовали богопротивной человеческой жертвы — чтобы царскую дочь отдали на съедение Левиафану. Да-да, я возмущён так же, как и ты, и с удовольствием тебе помогу, мой верный воин. Если одолеешь в честном поединке зверя, который хочет сожрать Андромеду, то разум лемуров тут же очистится от проклятия, бедствия прекратятся, и все будут славить великого героя и нового царского зятя. Ты меня понимаешь? — Зевс наклонился к Персею и со значением подмигнул.

Молодой человек попытался ответить, но от волнения перехватило горло, и он просто отсалютовал отцу мечом.

* * *

— ...и именно из-за этого в Лемурии началась ужасная жаберная чума. А с берега в море, между прочим, человеческие рыбаки закидывают сети и выволакивают сирен на землю.

Посейдон говорил медленно и веско; Понтей внимал ему с раскрытым ртом.

— Однако эфиопам, видно, показалось, что этого мало, и они решили принести богопротивную человеческую жертву — убить на берегу царскую дочь и бросить её в ваше море, чтобы навеки осквернить его воды. Да-да, я возмущён так же, как и ты, и с удовольствием тебе помогу, мой верный воин. Если одолеешь в честном поединке вояку, который хочет зарезать Андромеду, то разум эфиопов тут же очистится от проклятия, бедствия прекратятся, и все будут славить великого героя и новое воплощение Левиафана. Ты меня понимаешь? — Посейдон наклонился к Понтею и со значением подмигнул.

Молодой лемур попытался отсалютовать, но от волнения свело перепонки, и он просто хрипло квакнул.

* * *

Зевс бережно взял со стола обе маленькие амфоры с драгоценным нектаром из яблок Гесперид, аккуратно опустил их на дно каменного ларя, закрыл крышку и уселся сверху, весело болтая ногами.

— Что, братец, скучаешь?

Повелитель морей, всё ещё расстроенный проигрышем, скривился, махнул рукой и ничего не ответил.

— А знаешь, что у тебя на Марианском хребте творится, пока ты тут киснешь?

— На Марианском хребте? — с недоумением посмотрел на брата Посейдон.

Зевс хитро ухмыльнулся, полез за пазуху и вытащил шмат копчёной амброзии.

— Сплошные безобразия творятся. Надо срочно принимать меры.

Посейдон хмуро кивнул и, принимая вызов, выложил на стол такой же ломоть.

Марк выпучил глаза. То есть на месте Марианской впадины раньше был Марианский хребет?! Неплохо так боги повеселились! И ещё получается, что этот громила Персей, сын Зевса, бился в Эфиопии за Андромеду не с каким-то морским монстром, а с несчастным молодым лемуром, которого науськал Посейдон? А если вспомнить загубленную судьбу Париса, то и вообще тоскливо...

Сволочи они все, решил для себя юноша, в сердцах отпихнул от себя прочитанные рукописи и плюхнул перед собой очередной пергамент с такой силой, что пыль со стола разлетелась во все стороны и соседние светильники засияли вдвое ярче.

Переселение душ

...В последний раз русалочка взглянула на принца полуугасшим взором, бросилась с корабля в море и почувствовала, как тело ее расплывается пеной.

Над морем поднялось солнце; лучи его любовно согревали мертвенно-холодную морскую пену. Огромная фигура в короне недвижно высилась над волнами. Долго, очень долго властитель Тритон глядел вслед кораблю сквозь рассветные сумерки, и на дне его лазурных глаз колыхалась тьма. Дважды направлял он на судно карающий трезубец — и оба раза опускал его, не желая гибели невинных.

Когда корабль скрылся из виду, воззвал древний бог к узнику Тартара:

— О всемогущий Крон! В первый раз за все времена обращаюсь к тебе. Слышишь ли ты меня?

Оглушительный медный звон пронизал водяную толщу. Казалось, океанское дно обратилось в медный щит, и сторукие в гневе обрушились на него всей своей мощью.

— Чем я могу помочь тебе? — послышался низкий глухой голос. — Крепки здешние стены, слишком малы мои силы в пределах Ойкумены.

— Моя младшая, моя любимая дочь погибла, ценой своей жизни оплатив счастье двух влюблённых. Слишком мало прожила она на свете и не успела насладиться даже малой частью тех радостей жизни, что доступны любому из нас. Любовь, которой жила эта девочка, убила её непозволительно рано. Это слишком большая несправедливость, дед! Помоги исправить ошибку Мойр!

И сказал ему властитель Крон:

— Нет для неё места здесь и сейчас. Твоя дочь сделала выбор по доброй воле и избыла своё существование в этом мире.

И вскричал тогда Повелитель Моря:

— Неужто ты ничего не можешь сделать? Значит, правду говорят, что бездна Тартара лишает могущества даже величайших?

И ответил Повелитель Времени:

— Стены Тартара воистину непреодолимы. Однако же и власть над временем не до конца утрачена мною. Я дам правнучке ещё один шанс, и любовь, которую она познала так рано и так неудачно, будет шествовать рука об руку с ней. Но ваши жизненные пути больше не пересекутся, а если и встретитесь случайно, то друг друга не узнаете. Будешь ли ты в этом случае считать, что справедливость восстановлена?

— Да, — не колеблясь ни секунды, воскликнул Тритон. — Лишь бы я знал, что ей суждена долгая и счастливая жизнь.

— Да будет так, — звучно произнёс голос, и ещё один гулкий медный раскат заставил содрогнуться воды океана. — Есть на Ойкумене место, где до сих пор находится средоточие моих сил...

Рассветное море прекрасно. Никто не знает этого так хорошо, как рыбаки, выходящие на лов до восхода солнца. Ночью вода и небо, два бескрайних тёмно-синих полотнища, накрепко сшиты по линии горизонта; долгие часы Ойкумена покоится в этом огромном мешке, и жёлтые очи Аргуса следят, чтобы никто не нарушил её сон. Но вот солнце раскалённой спицей пронзает чёрный шов, и полог Гекаты отодвигается с утреннего неба, и тёмные воды с мириадами пляшущих искорок наливаются живым светом...

Немолодой чернявый островитянин прищурился, потёр заспанные глаза, аккуратно уложил котомку в лодку и начал возиться с вёслами. Небольшие волны скользили с востока к берегу и разбивались о прибрежные камни, обдавая их брызгами пены. Внезапно очередная волна изогнулась и двинулась вбок, по дуге, за ней последовали другие; они неслись по кругу, понемногу ускоряя свой бег и постепенно забирая вверх. Снежно-белые клочья срывались с гребней и разлетались во все стороны. Вскоре неподалёку от лодки воздвигся пенный столб с очертаниями человеческой фигуры. В какой-то момент белое верчение прекратилось, и водяные струи растеклись прозрачным слоем по контуру столба, уплотняясь и обретая цвет.

Невысокая девушка, одетая лишь в хлопья тёплой пены, направилась в сторону лодки. Её тело источало слабое сияние, две прекрасные ноги неуверенно ступали по поверхности воды. Рыбак следил за ней с широко раскрытым ртом; наконец он опомнился, торопливо бухнулся на колени и уткнулся лбом в песок.

Дочитывая последние строчки, Марк с азартом закусил губу: так вот, значит, как родилась Афродита! То есть реальность оказалась более милосердной, чем хроника летописца Андерсена, который писал, что маленькую русалочку после смерти принудили отбывать трёхсотлетнюю повинность... Ну это же совсем другое дело, этим можно и с Мартой поделиться!

Юноша мечтательно вздохнул, бережно отложил в сторону манускрипт и взялся за следующий.

Рыбак

Над тёмной, как патока, водой лениво плыла дымка. В тех местах, где из глубины вырывались пузыри, она начинала кружиться, образовывая небольшие смерчики. Легко, словно танцуя, серые полупрозрачные вихри скользили к берегу, но по мере приближения к черте, разделяющей воду и прибрежные камни, они замедляли движение и растворялись в породившей их пелене.

Тонкая нить с тускло поблёскивающей капелькой на конце рассекала поверхность реки. Остовы рыб, сонно снующие в толще воды, не обращали на неё никакого внимания. Один костяк, побольше и позубастее, повернул голову, неторопливым движением ухватил за спину небольшой скелетик и потащил его ко дну. Одетый в рубище человек на берегу успел заметить, как пойманный вяло дёрнул остатком хвоста, но высвободиться не смог, и через мгновение и хищник и жертва уже исчезли из виду.

Человек повёл плечом, и нить, привязанная к палке, выскользнула из воды. Рыжеватый кружок на её конце стремительно таял; крупные чёрные капли с примесью меди стекали по нити в реку. Закрепив палку между валунами, человек перевёл глаза на каменную плиту, где лежала последняя монета. Насупив брови, он стряхнул пальцами пыль с металлического кружка, легко проткнул в нём небольшую дыру острым, как коготь дракона, ногтем и привязал монету к нити. Затем он широко размахнулся, забросил самодельную удочку и начал плавно двигать палку слева направо. Тускло-красная капелька, светлея на глазах, побежала под водой против течения.

В толще смолистой жидкости мелькнула неясная тень. Человек напрягся, затаил дыхание, глаза его расширились.

К поверхности реки, жадно вытянув вперёд худые руки, нёсся белёсый силуэт, чрезвычайно похожий на рыбака. Человек резко дёрнул удилище, медная капелька выскочила из воды и полетела к обитателю глубины. Тот рванулся к монете, однако успел ухватить лишь побуревший конец нити: едкая жидкость слизнула с него оплывший комок металла в самый последний момент. Водяной призрак с искажённым от ярости лицом выдохнул несколько тёмно-зелёных пузырей, развернулся и камнем ушёл на дно.

Одновременно с этим человек на берегу издал отчаянный вопль и сжал в руках палку так, что та затрещала. За его спиной плоский участок скалы пошёл волнами; базальт тёк, как воск, каменные наплывы складывались в громадный бородатый лик.

— Неужели опять не поймал? — шевельнулись чёрные губы. В голосе звучала явная издёвка, и рыбак лишь крепко стиснул зубы.

— Вот видишь, как плохо, когда жадничают, приятель, — продолжал скрипучий голос. — Если бы хоть кто-то не поскупился и догадался захватить с собой не обол, а золотую монету, ты мог бы сколько угодно заниматься своей рыбалкой — ничего наживке не сделалось бы. Да и твоя скаредная душонка к золоту торопилась бы гораздо быстрее, чем к меди, и очень скоро ты бы живым покинул аид. А так — сам видишь: излишняя жадность при жизни может иной раз и по цепочке аукнуться. Я же просил только на лодочке покататься, тебе жалко было ребёнка через речку перевезти?

— И это верховный бог... — пробормотал себе под нос человек и зло хмыкнул. Скала хихикнула.

— Сейчас Сизифу с Танталом расскажу, пускай повеселятся. Удачной рыбалки!

Каменные глаза закрылись, черты исполинского лица заострились, потрескались, покрылись лишайником; за несколько минут скала приобрела свой обычный вид. Харон поднялся с колен, отряхнул ветхий подол, отвязал от удилища нить и спрятал её за пазуху. Опираясь на мокрую палку, как на посох, он медленно побрёл к переправе, где уже долгое время волновалась очередь. Умершие перекатывали под языкам оболы, морщились от кислого вкуса во рту и с опаской глядели на реку, над которой поднимались сизые испарения. Первые в очереди уже тёрли виски и с недоумением оглядывались вокруг.

Ого... Марк в замешательстве потёр подбородок: новая трактовка истории Харона, пытающегося поймать свою душу в реке забвения, заставила его призадуматься. Вообще-то да, кара зависит не только от тяжести преступления, но и от судьи; если бы старик не отказался в своё время перевезти Зевса, обернувшегося мальчиком, или если бы у верховного бога было в тот момент другое настроение, или если бы... Да мало ли. Ладно, на реферат найденная информация не потянет, а вот если вовремя шепнуть преподавателю экономической мифологии, зачем мёртвым нужен был обол, то он наверняка проявит благосклонность на зачёте. Студент довольно ухмыльнулся и начал выбирать глазами следующий пергамент.

Прокруст-формалист

— Лежи смирно и не вертись. Мешаешь.

— Ты что, старый, с ума сошёл? Отпусти меня сейчас же!

— Закончим — тогда и отпущу. Имя?

— Чего?!

— Глухой, что ли? Зовут тебя как?

— Л-левкид.

— Что, с двумя "л"?

— Почему с двумя? С одной.

— Ну так и говори с одной! А то из-за тебя, упаси Дий, ошибку допущу, придётся воском замазывать, а он казённый. Возраст?

— Двадцать два.

— Двадцать два чего?

— Старик, ты на самом деле придурочный или притво... А-а-а-а-ай! Года! Года двадцать два!

— Когда я спрашиваю, ты должен отвечать. Ясно?

— Ясно, ясно!

— Отвечать чистую правду. Ясно?

— Не на... Ой! Ясно!

— Говорить чётко и разборчиво. Ясно?

— Да я уже давно понял! Мне всё-всё ясно! Спрашивай, я на всё отвечу!

— Конечно, ответишь. И не торопи меня, я грамоте не настолько обучен, чтобы строчить, как писец. Так. Гражданство?

— Это как?

— Да ну? Никогда о таких не слыхал. Из какой же это страны будешь?

— Местный я, дед!

— Не ври! У нас этокаков отродясь не водилось! Вот я тебя за брехню...

— Уй-й-й-й! За что? Я ж просто не уразумел, о чём ты спрашиваешь, и переспросил, мол, как это понять!

— Точно? Ладно, считай, на этот раз выкрутился. Твоё счастье, что записать не успел. Повторяю вопрос: гражда... э-э... Живёшь где?

— В деревне.

— Как называется?

— Да как ей называться — деревня, она деревня и есть.

— Хорошо, так и пишу: гражданин деревни. Странно: как поспрошаешь вас — выходит, одни только твои земляки мимо и шастают... Следующий пункт: род занятий?

— Дедушка, миленький, ну не трогай только этот проклятый рычаг — убей Дий, не пойму, из какого роду могут занятия происходить! Объясни толком, умоляю!

— Эх ты, деревня... Чем на жизнь зарабатываешь?

— Коз пасу.

— Вот и выходит: роду ты козьего, занятия пастушеского.

— Э-э... Дед, вот только не обижайся, но ты и вправду... как бы... немно-ожечко... ну, не в себе. Какого ж я козьего роду-то?! Сам погляди — человек как человек. И родители у меня — люди. Отца Левкием зовут.

— Что мне на тебя глядеть? Может, по жизни ты на человека и похож, а по документу козёл козлом получаешься. Про отца твоего у меня тут вообще пункта нет — стало быть, никому о нём знать и не нужно. И хорошо, что не нужно, а то оказался бы он человеком, пришлось бы писать тебя сатиром — значит, табличку опять же воском замазывать, а он казённый. Уже из-за разных там кентавров и горгон замазывал.

— Слушай, старик, а какого... с какой нужды ты меня допытываешь? На кой я тебе вообще сдался?

— Мне описание каждого путника на табличку занести надо. Согласно списку вот из этого пергамента.

— А что за пергамент?

— Прислали.

— Кто?

— Кому положено, те и прислали. Вместе с этой кроватью.

— А кровать-то зачем? Что, просто так спросить нельзя?

— Ну да, как же. Спрашивал просто так — посылают в Тартар и дальше идут. Несознательные потому как. Не понимают, что порядок должон быть. Ты вон и на кровати кобенишься, а стоит тебе слезть...

— Ну хорошо, но для чего это всё, а?! Кому нужны эти проклятые таблички?!

— А этого ни тебе, ни даже мне знать не положено. Порядок такой: раз приказали — надо делать, и всё тут, наше дело маленькое. И вообще, не отвлекай меня, а то вовек не закончим. Что там следующее... Рост у тебя какой?

— Не знаю.

— Не беда, сейчас увидим, на кровати есть мерные зарубки. Ага. Я так и знал. И ты туда же. Вот она, отметка в четыре локтя, аккурат мой рост — куда тебе дальше тянуться было? Как я эту лишку в документе укажу?

— Но ты же грамоте обучен, цифры знаешь — вот и замерь.

— Я тебе что, Архимед, чтоб каждую дробь глазом отмерять? Я до ста считать умею, а большего от нас, чиновников, и не требуют. Многие и того не знают.

— Н-ну... ну запиши — четыре локтя с лишкой.

— Нет. Это будет непорядок. У каждого своя лишка, а в документах надо всё точно указывать. Видать, опять придётся старым верным способом...

— А-А-А-А!!! Стой! Погоди! Опусти топор! Я лёжачи немножко расслабился, вот и растянулся вдоль, а на самом деле во мне ровно четыре локтя! Сейчас сожмусь до правильной длины, сам увидишь!

— А не обманываешь? Сдаётся, ты меня перехитрить хочешь.

— Нет-нет, ну что ты! Вот, смотри: иэххх-х-х-х-х...

— Гм. И вправду подровнялся. Повезло тебе, паря. Пишу: рост — четыре локтя.

Повторный выбор

Два корабля, словно гончие псы, замерли в ожидании в бухте острова Скирос. На прибрежной скале стояли двое: мускулистый парень с дорожным мешком на плече и красивая женщина средних лет в ослепительно белом пеплосе. Несмотря на резкий утренний бриз, её волнистые волосы с лазурным отливом лишь слабо колыхались — и, похоже, порывы ветра не были тому причиной. Чувствуя важность момента, внизу притихли воины. Никто из них не осмеливался даже голову поднять — все знали, что сейчас там, наверху, по сути решается судьба похода.

— Сынок, прошу тебя, подумай ещё раз, прежде чем сделать окончательный выбор. Вот два плода. — Женщина протянула руки перед собой. — Выбери этот — и ты проживёшь очень долго, гораздо дольше, чем можешь себе вообразить. Твоя жизнь станет мирной и безмятежной, а твой род — наш род! — будет многочисленным, богатым и уважаемым. Ты познаешь маленькие радости существования и насладишься ими вдосталь.

Если же выберешь этот... — Женщина отвернулась и заговорила тихо, через силу. — Твоя жизнь исполнится блеском и славой, но оборвётся в самый неожиданный момент. О тебе будет сочинять гимны вся Эллада, но их не успеют донести до твоего слуха. В мудрости своей ты постигнешь суть жизни — но на то, чтобы полной мерой использовать свои знания, у тебя просто не хватит времени. Подумай об этом, — она поднесла руки к его лицу и с мольбой поглядела на сына.

Юноша помедлил секунду, разглядывая спелые средиземноморские фрукты, а затем решительно взял плод из левой руки и с удовольствием захрустел им.

— Ты действительно так уверен в своём выборе? — спросила мать, закусив губу. — Пойми, я ведь желаю тебе только добра. Я, как и любой родитель, прежде всего хоте... хотела, чтобы мои дети жили долго и счастливо, мечтала понянчить...

— Спасибо за угощение, мама, ты всегда знала, чем меня порадовать, — мягко прервал её юноша, а затем протянул женщине надкушенный фрукт. — Попробуй сама — увидишь, тебе тоже понравится.

Плод выпал из руки растерянной матери, парень виновато улыбнулся и взял её за руку.

— Прощай и будь счастлива.

Он нежно поцеловал женщину в щёку, обнял её, повернулся и быстро зашагал вниз по извилистой тропке.

Лицо женщины начало меняться, строгий греческий профиль уступил место круглым щёчкам и носу-картошке, пушистые седые клочки расположились вокруг лысины, под белоснежной накидкой обрисовался довольно внушительный животик — и спину героя проводил взглядом уже бородач весьма почтенного вида и возраста.

— Ничего не понимаю, — озадаченно пробурчал он и смачно вгрызся в другой плод. — Ну вкусная ведь груша, спелая, сочная, ароматная... — Старик пожал плечами и швырнул огрызок пролетающей чайке. — Что они все, помешались на этих яблоках?! Древо Жизни можно спилить за ненадобностью?

А выбрал бы Ахиллес плод Древа Жизни, а не Древа Познания, как Адам до него, мы бы сейчас, наверное, жили вечно, грустно подумал Марк. Вот я бы точно выбрал грушу. За вечную жизнь можно много всего героического натворить, даже если сам по натуре не герой... Э-эх, предки...

Юноша отодвинул локтем пергамент и начал разлеплять склеившиеся страницы следующей рукописи.

Суть меча

— Теперь понял, брат, какова у меня жизнь? — в очередной раз восклицал Дионисий и хлопал Дамокла по спине.

— Понял, — кротко соглашался Дамокл.

— А тебе ведь понра-авилось на троне сидеть, — с пьяным прищуром говорил Дионисий, грозя любимцу пухлым пальцем. — Ну скажи, понравилось, да? Ага-а, по тебе видно! Всего день на троне посидел, а уже и слезать ему не хочется. Если б не меч, тебя сам Геракл, небось, с места не сдвинул бы, да? Э-эх, ты-ы...

Дамокл пытался возражать, но громкая музыка заглушала его протесты. Перед ложем тирана чернокожая танцовщица из Нубии извивалась в неистовой любовной пляске, толстяк весело хлопал ей в такт. Время от времени девушка поправляла ласковыми пальчиками венок из чабера, съезжавший на царственное ухо, и продолжала кружиться в танце.

— Что, хороша, да? — кивал на неё Дионисий и восхищённо цокал языком. — Видел бы ты свою рожу тогда, за обедом, когда она для тебя танцевала! Я даже начал бояться, что ты и её сожрёшь вместе с пирогом. Ещё п-пирога хочешь? Держи, дома такого не дадут! — совал он в лицо Дамоклу горсть мясной начинки вперемешку с нежным слоёным тестом. Молодой человек осторожно брал с ладони самый большой комок, благодарил, и осоловелый Дионисий вытирал руку о хитон проходящего раба.

— Говоришь, счастье... Ты вот эту мою вечную боль счастьем назвал? — Дионисий кивал вверх, где висел, слегка подрагивая и разбрасывая по залу блики, полированный меч. Всхлипнув пару раз от жалости к себе, тиран резко наклонялся к Дамоклу. — А хочешь, я тебе его подарю? Хочешь? А вот тебе! — делал он неприличный жест в сторону растерянного Дамокла. — Это мой меч! И вообще, чего тебе тут надо? Бегом, бегом домой! Ишь, меча ему захотелось... Эй, слушайте все! Кто попадёт в него тарелкой, тому подарю этот перстень! Н-на!.. Стой, куда побежал?.. Что, никто не попал? Не ври, а то казню! Я говорю, никто не попал, ясно? Э-эх-х-х-х, лю-у-уди-и...

* * *

Остроносая рабыня ещё раз попыталась вильнуть тощими бёдрами, но сделала это так неуклюже, что Дамокла передёрнуло, и миска со вчерашней бобовой похлёбкой чуть не опрокинулась на пол. Отослав повариху прочь, Дамокл присел на краешек кровати и напряжённо задумался. Через некоторое время он очнулся от размышлений и обнаружил, что вертит в руках длинный кожаный ремешок от сандалии.

На конце ремешка была завязана петля.

Молодой человек вскрикнул и с ужасом отбросил удавку прочь. Отдышавшись, Дамокл вытер со лба холодный пот, поднял двумя пальцами ремешок, опустил его в ларь и запер крышку на замок. Затем он сцепил зубы, выдрал нитку из разлохмаченного одеяла, снял со стены покрытый патиной меч, доставшийся ему ещё от деда, и аккуратно повесил клинок над ложем.

В эту ночь Дамокл спал как младенец. Во сне он, счастливый, сидел с Дионисием на двойном троне, а над ними на сверкающих нитях, вызванивая тихую красивую мелодию, колыхались мечи.

Над каждым — свой.

На подлокотнике трона со стороны Дамокла сидела прекрасная нубийка и раскачивала ласковым пальчиком клинок над его головой.

А вот это красиво, подумал Марк. Для Дамокла меч из символа опасности превратился в символ земных благ. Такие действительно чувствуют себя комфортно только если знают, что им что-то угрожает. Они не умеют просто наслаждаться тем, что дарит жизнь, постоянно боятся неизвестного подвоха. А известная опасность не так страшит, с ней легко смириться... Интересно, дальше опять что-то психологическое будет?

Последняя из бед

— Да ты хоть сама понимаешь, что натворила?! — Почерневший от гнева Эпиметей занёс над женой огромный кулак, но в последний момент сдержался и сорвал злость на массивном обсидиановом светильнике. Камень разлетелся вдребезги, капли масла брызнули на пол, испещрив тёмные плиты сотнями горящих точек.

До смерти перепуганная Пандора съёжилась и заслонилась краем пеплоса.

— Знаешь, что теперь будет? — продолжал рычать титан, потрясая распахнутой шкатулкой. — Мир захлестнут эпидемии, войны, всеобщая вражда, другие бесчисленные горести и несчастья! Знаешь, сколько здесь помещалось разных...

Запнувшись на полуслове, он внезапно уставился на что-то в глубине резного ящичка, издал невнятный звук, быстро захлопнул крышку и вытер со лба выступивший пот.

— Оказывается, всё не так страшно, — сообщил он притихшей жене. — Самая большая мерзость сбежать не успела.

Ткань медленно поползла с головы женщины. Из-под расшитого золотом края показался чёрный, полный любопытства глаз.

— Прости, милый. — Пандора прижала руки к груди и с мольбой глянула на титана снизу вверх. — Я знаю, что ужасно виновата, что очень подвела тебя. Но они так шуршали и шипели под крышкой, что я испугалась — вдруг ты откроешь, а они на тебя бросятся...

— Глупая женщина! — страдальчески закатил глаза Эпиметей. — По-твоему, мне бы они причинили вред, а тебе это сошло бы с рук?

— Ой, а ведь и правда! — Пандора взяла в руки мужнину ладонь и начала её ласково поглаживать. Её полная грудь как бы невзначай задела бок Эпиметея. — Какая же я дурочка! Надо было сразу об этом подумать. Ну пожалуйста, ну прости меня, безголовую, — ворковала она, всё сильнее прижимаясь к мужу, — я ведь не из злого умысла, сам знаешь — по глупости бабьей. Это же ты у нас голова, а я так...

Эпиметей взглянул на умильное лицо супруги, отвернулся и в сердцах сплюнул на пол.

— Тебя наказывать — что кошку бить: всё равно шкодить не перестанет, только хитрее сделается.

— Мурррр, — тут же потёрлась о плечо Пандора.

— Брысь, — с напускной мрачностью буркнул отходчивый великан и легонько оттолкнул жену.

— Ты мой самый умный... — Пандора запустила пальцы в длинные волосы мужа и начала почёсывать его за ухом. — Ты мой самый сильный... Ты мой самый грозный... Когда ты рядом, я ничего не боюсь... Даже этой, которая в шкатулке...

— Пока я рядом, она с места не двинется, — заметил титан и со вздохом приобнял жену за плечи.

— А можно на неё посмотреть хоть одним глазком — пока ты рядом, конечно? — вкрадчиво поинтересовалась Пандора.

Эпиметей с подозрением скосил на неё глаза и задумался. Женщина тем временем уткнулась мужу в подмышку и с блаженным видом поглаживала его грудь тонкими пальцами.

— Да уж, показать тебе эту тварь в моём присутствии будет меньшим злом, чем вообще не показать. — Эпиметей высвободился из объятий жены и положил руку на шкатулку. — Чем быстрее ты потеряешь к ней интерес, тем будет лучше. Для всех, — добавил он, осторожно поднимая крышку.

Пандора закусила от нетерпения губу и склонилась над ящичком.

— В отличие от своей сестры это создание, — указал пальцем титан, — чуть ли не худшее из того, что было в шкатулке. Ей легко доверяются, постепенно она занимает всё больше и больше места в жизни человека — а затем заменяет собой жизнь. Всю, без остатка.

— Ты шутишь? — Пандора бросила на мужа взгляд исподлобья. — Посмотри, какая она маленькая и слабая! У неё всего одно крылышко!

— Да уж, прибедняться она любит. Обожает, когда за неё хватаются, когда её лелеют... А ты посмотри ей в глаза.

Пандора наклонилась, вгляделась в нахохленный комок — и в ужасе отшатнулась, прижав ладонь к губам:

— Она... она пустая!

— Ага, заметила? — хмыкнул титан. — Я вообще удивляюсь, как это она не успела выскользнуть — растерялась, наверное. Она на одном крыле порезвее иных двукрылых будет. Это при мне она такая смирная, а от тебя сбежит при первой же возможности. Значит, так: ящик не открывать. В руки не брать. В его сторону не глядеть! В мегарон вообще не входить! А я пока попробую исправить то, что ты натворила — может, ещё не всё потеряно... Ты поняла?

— Не сомневайся! — горячо заверила его Пандора. — И пальцем не прикоснусь!

— Надеюсь, — буркнул титан, забирая шкатулку и выходя из спальни.

О да, мрачно подумал юноша. Это психология так психология. Она же им вертит как хочет. Ещё парочка таких историй — и я буду бояться встречаться с Мартой, да и с другими девушками. И останется у меня лишь такая же пустая надежда на лучшее — "самая большая мерзость"... Бр-р-р-р-р! Так, соберись, тряпка, у тебя вон ещё какая стопка рукописей лежит, надо успеть все проштудировать! Берём с краю — хотя бы вот этот, потоньше...

Сынок

По просёлочной дороге двигалась странная процессия: шестеро дюжих парней, сопя от натуги, волокли на плечах разжиревшего здоровяка, связанного по рукам и ногам. Голые торсы лоснились от пота. Седьмой, щуплый десятник в запылённом хитоне, с хмурым видом шёл чуть позади и вполголоса задавал счёт. За спиной у него болталась связка лёгких копий.

Брюхо упакованного толстяка мерно колыхалось, масленые глазки довольно жмурились.

— Ну вы, там, поосторожнее! — угрожающе заревел он, когда один из носильщиков случайно споткнулся. — А то как спрыгну на землю — всем достанется! Ох, что будет, что будет...

Провинившийся парень на ходу поправил свисавшую с плеча мясистую ягодицу и, слегка пошатываясь, зашагал дальше. Толстяк тем временем ловко извлёк пальцами из-за пазухи влажный ломоть сыра и громко зачавкал.

Встречный путник, хорошо одетый мужчина с завитой бородой, сошёл на обочину и с удивлённым видом следил, как проплывает мимо связанная туша.

— Это что за явление? — полюбопытствовал он.

— Пленного переводим из одной тюрьмы в другую, чтоб ему... — скривился от омерзения десятник. — Антеем зовут; может, слышали?

Прохожий кивнул.

— А что ж не на повозке?

— А вдруг перевернётся? — двинул плечами старший.

В это время под ногу того же носильщика попал круглый камешек, и его опять повело в сторону. Толстяк подавился очередным куском сыра, выронил ломоть и с ужасом вцепился в плечо ближайшего парня.

— Спрыгну... Вот теперь точно спрыгну... — пролепетал он.

Старший нехотя остановился, сплюнул под ноги и зевнул. Несколько минут он терпеливо дожидался, пока его воины поменяются местами и разместят пленника поудобнее. В какой-то момент ему почудился глухой печальный звук — будто вздохнула сама земля.

Да уж, за такого сына даже Гее стыдно должно быть, осуждающе поцокал языком Марк. Антей ведь даже больше своих тюремщиков боится дотронуться до матери-Земли: вдруг та даст ему силу великую — и снова придётся сражаться, и тогда прощай дармовой хлеб и сыр!.. Да что это за кипа такая психологическая попалась? А вот мы сейчас пергамент из глубины достанем...