В лучшем из миров

В лучшем из миров

Не беспокойтесь. Я в лучшем из миров.

Вы, наверное, удивитесь, прочитав это. Мама, папа, вы, наверное, будете плакать. Не надо. Я пишу это не для того, чтобы причинить вам боль, а чтобы вы поняли. Чтобы вы поняли, почему я надел этот пиджак, поднялся на чертову лоджию одиннадцатого этажа и смотрю сейчас на серый, унылый асфальт внизу. Он кажется мне единственно правильным выходом. Единственной дорогой обратно.

Восемнадцать лет. Для мира — это почти взрослый. Для меня — миг между двумя реальностями. Вы помните, как я упал? Мне было тринадцать. Кирпич, стройка, дурацкая случайность. Вы говорили потом, что я выжил чудом. Что я пять лет пролежал в коме, подключенный к аппаратам, и вы молились каждый день. Я знаю. Я чувствовал это, наверное. Но для меня эти пять лет не были пустотой. Они не были сном. Для меня это была жизнь. Самая настоящая, самая полная жизнь, единственная, которую я считаю стоящей.

Вы скажете: «Савелий, это был сон, галлюцинация твоего израненного мозга». Может быть. Но этот сон был ярче, честнее и правдивее, чем вся та серая, фальшивая действительность, в которую я очнулся три недели назад.

Я помню тот мир. Я помню его запахи, его боль, его соль на губах. Я помню его имя — Ноткария. Княжество, раздираемое смутой, где дороги кишели разбойниками, а жизнь человеческая стоила не дороже ломаного гроша. Я очнулся там в теле подростка, прикованный цепью к стене вонючего барака вместе с десятками других полумертвых людей. Я не понимал ни слова, не знал обычаев, меня били и морили голодом. Первое время я тоже думал, что это ад. Но это был не ад. Это была жизнь. Жестокая, но настоящая.

Меня звали там просто — Чужак. Раб без имени и прошлого. Но я выжил. Я учился, я впитывал этот мир как губка, я ждал момента. И я дождался. Я бежал. Не один, а с теми, кто стал мне братьями. Отаюр, бывший карманник из портовых трущоб, с хитрыми глазами и вероломной улыбкой, за которой скрывалось преданное сердце. Грухт, ветеран прошлых войн, молчаливый и надежный, как скала, с глазами, выцветшими от вида смерти, но не утратившими человечности. И Шалура.

Шалура. Даже сейчас, в этом безжалостном мире, одно это имя обжигает мне грудь. Высокая, гибкая, с гривой черных волос и глазами, в которых горел ледяной огонь. Воительница-изгнанница. Мы встретились в той самой банде, где каждый был сам за себя. Она одна стоила десятка мужчин. Мы стали отрядом. Мы брали подряды у купцов, очищали тракты от мелких шаек мародеров. Мы верили друг в друга. Мы были живы.

Год пролетел как один миг. Мы кочевали, сражались, пили терпкое вино у костров, и я впервые за долгое время чувствовал, что нахожусь на своем месте. Я не был больше Чужаком. Я был Савелий, командир вольного отряда. Я думал, что мы непобедимы. Я думал, что так будет всегда.

Глупец.

«Острозубые». Так называлась шайка, о которой ходили легенды. Самые жестокие, самые многочисленные. Мы нарвались на засаду в тесном ущелье. Это была не битва, это была бойня. Грухт, этот старый вояка, которого я считал скалой, бежал одним из первых. Я до сих пор не держу на него зла, наверное. Инстинкт самосохранения страшная штука. Меня, Шалуру и Отаюра взяли живьем. Остальных порубили.

Дальше была дорога. Дорога к невольничьим рынкам, которая растянулась на недели ада. Отаюра и меня просто гнали, как скот, подгоняя плетьми. Но Шалуру… Я не хочу вспоминать эти ночи. Крики, которые затихали к утру, и ее лицо, мертвое и пустое днем. Они пользовались ею. Все. Я слышал их гогот, видел, как они тащат ее в кусты. Я выл от бессилия, впиваясь зубами в гнилую солому, на которой лежал. В те ночи я узнал, что такое настоящий, черный, всепоглощающий стыд. Стыд за то, что ты жив, пока твоего друга насилуют в ста метрах от тебя.

Но именно в этой тьме Шалура рассказала мне свою историю. Ночью, прижавшись ко мне, чтобы согреться, она шептала мне на ухо, пока остальные спали. Она была не просто воительницей. Она была княжной. Дочерью Йоркина «Красноглазого», владетеля обширных земель на юге. Его убили предатели. Троуф по прозвищу «Пешеход» и Оданауэр, которого звали «Мечник». Они вошли в доверие, а потом всадили нож в спину. Земли поделили, людей перебили. А Шалуру, тогда еще девчонку, пытались выдать замуж за одного из убийц, чтобы придать законность захвату. В брачную ночь она задушила его голыми руками и сбежала. С тех пор она жила одной местью. Она поклялась вернуться.

А теперь, в этой грязной повозке, воняющей мочой и потом, она поняла, что может не дожить. Что «Острозубые» сломают ее раньше. И тогда она попросила меня.

«Савелий, поклянись. Если я умру здесь, если меня продадут и след простынет, поклянись, что ты сделаешь это. Найди Троуфа и Оданауэра и убей их. Отомсти за моего отца. Отомсти за меня».

Я поклялся. Не раздумывая. Я дал ей слово, и это слово стало единственным, что удерживало меня от того, чтобы самому броситься на копья конвоиров.

Нам удалось сбежать. Украли лошадей, ушли в ночь. Сердце колотилось от дикой, пьянящей надежды. Мы мчались сквозь лес, ветки хлестали по лицу, и я впервые за многие дни дышал полной грудью. Но погоня была быстрой. «Острозубые» знали эти леса как свои пять пальцев. Они настигли нас на рассвете.

Отаюр, мой хитрый Отаюр, успел свернуть в овраг, и они его не заметили. А нас с Шалурой схватили. То, что было потом… я не могу описать это словами, которые не оскорбили бы память о ней. Это была не просто расправа. Это было глумление. Дикое, звериное, прилюдное. А после, раскаленным железом, они выжгли на нас клейма. Мне — на яйцах, ей — на лобке. Чтобы любой покупатель знал: это не люди, это мясо. Своенравное мясо, которое нужно ломать.