В моей футболке

Глава 1. Ночной звонок

Ярик

Я смотрел в потолок и считал овец.

Семьдесят третья, семьдесят четвертая… Бессмысленное занятие, когда спать совсем не хочется, но завтра к восьми на пары, а организм уже третью ночь подряд отказывается выполнять базовые функции.

Телефон завибрировал на тумбочке так громко, что я подскочил.

23:47.

Экран засветился именем, которое я видел чаще всего в своей жизни.

Мила.

Я сбросил одеяло и сел, мгновенно проваливаясь в состояние полной боевой готовности. В час ночи звонят только если что-то случилось. В половине двенадцатого — тоже.

— Алло?

Тишина. И вдруг — всхлип.

— Ярик… ты не спишь?

Ее голос звучал так, будто она говорила из-под воды. Глухо, надломленно, с мокрым шумом в трубке.

Я уже стоял босиком на холодном полу, прижимая телефон плечом к уху и пытаясь нашарить в темноте штаны.

— Не сплю. Что случилось?

Пауза. Я слышал, как она дышит — прерывисто, судорожно, будто пытается собрать себя по кусочкам.

— Можно… у тебя переночевать сегодня?

Сердце дернулось и ухнуло куда-то в живот.

— Конечно. Да, конечно. Что-то случилось?

— Я приеду, расскажу.

Короткие гудки.

Я еще секунду постоял, глядя на погасший экран. Потом выдохнул — и меня накрыло.

Черт.

Черт, черт, черт.

Я заметался по комнате, как угорелый. Чистая футболка есть? Вроде вчера стирал. Надо убрать кроссовки из коридора, они воняют. Ванна, блин, в ванне кружка засохшая стоит после чая, я туда пепел стряхивал, когда окно открывал, а она терпеть не может запах…

Я замер посреди комнаты, сжимая в руках скомканные джинсы.

Она плакала.

Мила плакала.

Я никогда не видел, чтобы она плакала. Ну, почти никогда. Три года назад, когда у нее умерла бабушка, она сидела на скамейке возле универа и молча смотрела в одну точку, а слезы просто текли сами. Я тогда сидел рядом, не зная, что делать, и просто держал ее за руку.

Я не спрашивал, все ли в порядке. Я и так знал, что нет.

Сейчас я тоже знал.

Тим.

Это было написано между строк, в этом сдавленном «можно переночевать», в том, как она не хотела говорить по телефону. Только одно имя способно было разбить ее настолько, чтобы она сорвалась и поехала не к подругам, не к родителям, а ко мне.

Я сжал зубы и пошел открывать окно. Проветрить, пока не приехала.

---

Она приехала через сорок минут.

Я сидел на кухне с чашкой давно остывшего чая и смотрел в темное окно. В голове прокручивались сценарии: от «он просто забыл про их годовщину» до того, отчего внутри все холодело и хотелось найти этого придурка и врезать ему так, чтобы…

Звонок в дверь.

Я открыл почти сразу — и замер.

Мила стояла в коридоре, кутаясь в свою старую джинсовку, хотя на улице было не меньше пятнадцати. Волосы растрепались, под глазами размазана тушь, и она сжимала лямку рюкзака так, что костяшки побелели.

— Привет, — выдохнула она.

— Привет.

Я отступил в сторону, пропуская ее внутрь. Она вошла, стянула кеды, поставила их ровно — всегда так делает, аккуратистка — и замерла посреди прихожей, глядя куда-то в стену.

Я закрыл дверь.

Повисла тишина. Только часы на кухне тикали.

— Я чай заварил, — сказал я, потому что не знал, что еще сказать. — Ромашковый. Ты любишь.

Она медленно повернула голову. Посмотрела на меня — и вдруг ее губы дрогнули.

— Ярик…

Я сделал шаг вперед, не думая. Просто не смог стоять на месте, глядя, как она разваливается на части.

— Иди сюда.

Я не обнял ее. Я просто взял за руку и отвел на кухню, усадил на табуретку, сунул в ладони теплую кружку. Она сжала ее обеими руками, пальцы все еще дрожали.

Я сел напротив.

— Рассказывай.

Мила молчала долго. Смотрела в чай, будто там были ответы на все вопросы. Потом подняла глаза — красные, опухшие, совершенно беззащитные.

— Мы расстались.

Тишина.

Я слышал, как стучит мое сердце. Очень громко, наверное, слышно даже ей.

— Что случилось? — спросил я спокойно. Спокойнее, чем чувствовал.

Она всхлипнула.

— Я не знаю. То есть знаю. Он сказал… сказал, что ему нужно пространство. Что я слишком много от него хочу, что он не готов к таким серьезным отношениям. — Она судорожно вздохнула. — Мы полтора года вместе, Ярик. Полтора года. А ему вдруг стало тесно.

Я молчал.