В моей любви прошу винить Кристину М.

Пролог

Представление начинается задолго до официальной премьеры — театральное, не цирковое. Хотя в этом я уже совсем не уверена: череда нелепых совпадений накаляет закулисье до предела, и это не отпускает меня последние дни. Словно кто‑то — к сожалению, совершенно конкретный — методично заявляет о своих планах и блокирует последние пути отступления.

Дверь в директорский кабинет распахивается с грохотом, несвойственным этому оплоту тишины и порядка, и в помещение врывается Даниил Ярцев, звезда публики и моя головная боль, обещающая весь мир и совершенно ничего. От него до сих пор пахнет сценическим гримом и дорогим парфюмом — терпким, с нотками ветивера, который вмиг заполняет душное помещение и вынуждает дышать через раз, чтобы не утонуть в нём снова. Воспоминания ещё не остыли, как и моя кожа от его прикосновений, а вот сам виновник разгорается только больше.

Даже в гневе мужчина выглядит до неприличия эффектно: тёмно‑русые волосы в идеальном беспорядке, сценический пиджак чуть сдвинут на плече, из‑под лацкана выглядывает смятая атласная подкладка. Глаза горят тем самым праведным огнём, от которого у девушек подкашиваются ноги.

У меня — нет. Потому что этот самый огонь — лишь дешёвая подделка, прячущая далеко не любовь или страсть, а уязвлённое самолюбие, раздутое до планетарных масштабов.

Ярцев широко шагает к столу директора, швыряет на тщательно отполированную столешницу белые перчатки — те самые, от костюма, который для него едва ли не перешивали, — и всем своим недовольным видом вынуждает меня улыбнуться. Эта игра для двоих на его условиях: он провоцирует, мастерски испытывает на прочность, желая разорвать дистанцию, оказаться так близко, чтобы не осталось места для слов.

И сейчас я лишь тихо захожу следом и прикрываю дверь — этот акт трагикомедии подготовлен специально для меня, чтобы показать свою власть.

— С ней невозможно работать! Мельникова постоянно ошибается и явно хочет оставить меня лысым или психически неуравновешенным, — его голос громом прокатывается по кабинету и оседает тяжестью в звенящей тишине. — Уверен, вы в состоянии оценить риски и избавиться от проблемы.

Миронов Александр Ильич, скромный директор служителей Мельпомены, машинально проводит рукой по лысине, затем нервно поправляет очки — своё смятение даже не скрывает, да и явно нелестный комментарий о будущей причёске ведущей звезды задел его за живое. Я вижу, как он мечется между желанием угодить прославленному актёру и не обидеть добросовестного сотрудника в моём лице. На немое «Ну почему опять я?» в его взгляде я смотрю так же жалостливо, едва сдерживая смех.

Почему я? Какие ошибки совершила? Ответ слишком прост и неприятен, чтобы озвучивать его при начальнике. Потому что всё началось с того вечера, когда он переступил черту, которую сам же и обозначил.

Я скашиваю взгляд на разгневанного Ярцева в ожидании его честной претензии, но под тяжёлое молчание отвечаю буднично, идеально ровным тоном, будто обсуждаю планы на выходные:

— Ничего особенного, Александр Ильич. Перед выходом Даниил решил, что его не устраивает укладка, и попросил изменить. Видимо, опять не так, после чего принял это как личное оскорбление, за которое вы должны меня уволить сегодня же.

Ярцев резко вдыхает, сжимает кулаки. Не руки — ручищи в сравнении с моими: такой точно зашибёт с одного удара, если захочет. Или хуже — прижмёт к стене, не оставив и шанса на побег, и будет целовать до потери пульса, даже если вокруг всё будет рушиться к чертям, пляшущим в каждом его взгляде. Точно так же, как уже случалось.

Но не надейся, Ярцев. Я не из тех, кто падает в обморок от твоего внимания или суммы на банковском счёте. Мне нужно намного больше, чем ты можешь подумать.

— Думаешь, твои издёвки что‑то изменят? — он делает ещё шаг, его ладонь замирает в паре сантиметров от моего плеча — достаточно близко, чтобы тело ощутило его касание даже без лишнего напоминания, но слишком далеко, чтобы заставить меня потерять терпение.

Миронов озадаченно переводит взгляд на Ярцева, я отступаю подальше от источника угрозы, но атмосфера накаляется всё уверенней. Если бы мы были с ним наедине, то наверняка всё закончилось бы иначе — это подтверждает один только яростный взгляд, на секунду скользнувший по моим губам и всё ниже — к груди, где, скрытый лёгкой тканью, ещё виднеется след от его укуса.

— Я просто выполняю свою работу, а вы, Даниил, видимо, не умеете держать себя в руках.

Улыбаюсь вежливо, профессионально, так, что он едва ли не кипит от злости. А ведь бедный начальник даже не подозревает, насколько его дорогое дарование несдержанно — он только умоляюще смотрит на меня, явно пытаясь призвать к голосу разума и не спорить с тем, кто в этих стенах явно нужен больше, чем я.

— Мельникова, а ты не охренела?!

Александр Ильич думает громко — шепчет что‑то себе под нос, я даже, кажется, слышу, как со скрипом вращаются шестерёнки в его голове под тихий шелест бумаги. Миронов уже в который раз выравнивает стопку сценариев, машинально перебирая края листов, будто этим хоть как‑то может упорядочить хаос в голове.

А мне… мне даже смешно. Почти. Потому что за этим гневом скрывается что‑то ещё. Что‑то, от чего хочется шагнуть назад, но я не позволяю себе, зная последствия. Потому что этот самый звёздный — бессовестно зазвездившийся актёр, знаменитый мажор и любимец публики — бесится из‑за меня. Из‑за того, что я не спешу бежать за ним, не становлюсь в список опьянённых любовью дур, даже если видела самые тёмные его времена.