В моменте жизни

В моменте

Медленно вошла в тёмный вагон, и двери со скрипом захлопнулись за моей спиной. На секунду я осталась в полутьме, моргнула – глаза начали различать силуэты. Воздух был плотным и каким-то удушающе застоявшимся, словно никто не проветривал пространство несколько дней. Каждая его прозрачная нить была пронизана запахом пота, капельки которого стекали по спине. Всё-таки здесь было безумно душно, хоть за окном и виднелись заснеженные поля.

Мне было семнадцать, ехала впервые одна. Всё внутри сжималось от этой чужой, тяжелой ночи, которая казалась бесконечной. Поезд едва ощутимо вздрогнул, будто сделал глубокий вдох перед долгим путём. Всё внутри купе: стены, стёкла – еле заметно дрогнуло, словно пробудилось от дремоты. За окном платформа начала медленно уползать назад. Гул под полом нарастал, перекатываясь в низкое рычание – как голос гигантского зверя, проснувшегося и тронувшегося в путь. Сначала – медленный ритм колёс: тук… тук…, потом быстрее – тук-тук, тук-тук, и вот уже равномерный, убаюкивающий стук. За окном всё быстрее мелькали фонари, силуэты, надписи. Казалось, что это не поезд едет вперёд, а весь остальной мир отступает назад.

Поезд качался из стороны в сторону. Я пыталась бесшумно пробраться к своему месту, стараясь не задевать свисающие ноги и сумки, разбросанные по полу. Вагоны плацкарта были старые, и пол скрипел под каждым моим шагом, казалось, даже воздух вздрагивает от моих движений. Мужчины, спящие на боковых полках, выглядели угрожающе – кто-то храпел в голос, кто-то ворочался, приподнимался, щурился на меня сквозь сон. Я судорожно оглядывалась, ища глазами хоть одно женское лицо. Хоть кого-то, кто был бы похож на меня.

Моё место было не самым удобным – нижняя полка около туалета, возле двери, что всё время хлопает, возле постоянного движения и запахов, от которых мутит. Однако я была безумно рада его занять, так как на соседнем месте увидела спящую женщину. Это была сильно пожилая дама, в полутьме я разглядела чуть вьющиеся покрашенные в каштановый цвет волос, корни которых довольносильно отросли. Полная рука ее лежала поверх тонкого одеяльца и сжимала его.

Я не могла разглядеть ее лица, так как женщина была повернута ко мне спиной, но почему-то при виде этой старушки на душе стало спокойнее. Она была словно тихий маяк в этом душном, беспокойном пространстве. Я быстро застелила слегка влажное постельное белье и улеглась на твердую подушку. Стук колёс был таким ровным и убаюкивающим, что казалось, гипнотизировал, стирал мысли и провожал меня в мир грёз и сновидений.

Неуверенное зимнее солнце скользнуло своими лучами по моему лицу. Не открывая глаз, я стала прислушиваться к жизни вагона, желая влиться в нее. Дверь, ведущая в небольшое пространство между туалетами, непрерывно хлопала, мужские хриплые голоса переговаривались, кто-то кашлял, всё так же равномерно постукивали колёса.

– Да не шуми ты, дед, ребенка разбудишь! - послышался скрипучий женский шёпот.

– Я уже не сплю, – проговорила я, усаживаясь и протирая слипшиеся глаза.

– Доброе утро.

На соседней полке бабушка аккуратно разворачивала еду. Перед ней на салфетке лежали яйца, помидор, несколько кусочков сала и пару помятых бутербродов.

— Доброе утро, милая, — сказала она, заметив, что я смотрю.

Её голос, когда звучал громче, был бодрый, с хрипотцой, но какой-то ласковый, как будто она знала меня с детства.

– Хочешь яйца? Свежие, свои.

Я, немного смутившись, покачала головой, но она уже протягивала мне одно аккуратно очищенное.

– Тебе далеко ехать-то?

– До Москвы.

– А нам до Воронежа. Дед у меня — вон он, видишь? — она кивнула на мужчину, который сидел у окна и причмокивая ел бутерброд, стараясь не шуршать. — Василий Федорович. Спину у него прихватило, к сестре едем, она знахарка у нас, всё мазями своими колдует. А ты одна, что ли? Мама с папой отпустили?Я рассказала, куда и зачем — не всё, но ей было достаточно. Она слушала меня внимательно, иногда задавала вопросы, но ни разу не перебила. Оказалось, её зовут Дарья Андреевна. Говорила просто, но каждое слово имело вес. Дед почти всё время молчал, только разок добавил:

– Дарья у меня строгая, но справедливая. Всю жизнь командует — и ничего, живой.

После завтрака я уткнулась в роман Ивана Тургенева "Отцы и дети", который давно хотела перечитать. Как это удивительно, с каждым прочтением любая книга открывается для тебя с новой стороны и уже, зная сюжет, замечаешь детали, которые пропустил при первом ознакомлении с произведением. Поезд покачивался, и время до обеда пролетело незаметно. Мы снова все вместе сели за стол, но уже обедать. Дарья Андреевна строго просмотрела на меня, когда я начала доставать йогурт и булку.

– Питаться надо нормально, даже в поезде, – приговаривала она, накладывая мне гречку с курицей, – я поэтому всегда побольше беру, чтоб потом не смотреть, как соседи гадостью травятся, а у меня-то всё своё, всё домашнее.

Весь оставшийся день просидели напротив. Она рассказывала про свою молодость – как дралась с мальчишками со двора, как работала на молочной ферме, как с мужем познакомилась и детишек от него потом родила. Голос у неё был неспешный, а в глазах – живость, несмотря на возраст. В каждом её слове чувствовалась любовь к жизни, простая и сильная. В каждом ее слове ощущалась тоска по уже давно ушедшему времени, мне казалось, что ей очень хочется выговориться и поделиться этим с кем-то, кто её просто выслушает и я слушала.

– Цени, деточка, каждый момент и никогда... Слышишь? Никогда! Не откладывай что-то на потом. Этого потом может и не быть... Время... Оно так быстро летит, — произнесла с грустным вздохом она.

Вечером Дарья Андреевна вынула из своей дорожной клетчатой сумки красно-желтый маленький носочек, связанный почти до пятки. Села с ним, поджав ноги. Вязала быстро и уверенно, практически не глядя на руки.– Внучку родила моя Маша в прошлом году, – тихо сказала она. – Будут ножки в тепле, а то вечно у них полдома леденющий.