В объятиях порока

Глава 1

Летний воздух над Москвой стоял тяжелый и звонкий, наполненный гулом машин и запахом асфальта, целый день пекшегося на солнце. На узкой улочке у Патриарших, куда городской шум доносился приглушенным эхом, висела дверь с вывеской «K.O.T.» — буквы под старую печать, а внизу силуэт кота, спящего клубком вокруг планеты.

Я знала каждый сантиметр пространства за этой стеклянной дверью. Здесь воздух всегда пах жжеными кофейными зернами, ванильным сиропом и слабым, чистым запахом спирта. Музыка лилась ровной, математической волной, а стены были завешаны слоями эскизов, поляроидных снимков и постеров — архив чужих решений, застывших в чернилах на коже. В центре комнаты стояло мое рабочее кресло, широкое и мягкое, а рядом — стерильный столик с рядами пигментов в маленьких баночках, похожих на палитру, собранную сумасшедшим живописцем.

Я сидела на высоком табурете, лист альбома под рукой был заполнен на три четверти. Карандаш двигался сам, выводя завиток папоротника, затем — резкий геометрический слом, потом снова плавность живой ветви. Я чувствовала прохладу кожи под собой, вес серебряных браслетов на запястье, легкое покалывание в пальцах, привыкших к долгой работе. Черные джоггеры и свободная майка не стесняли движений. Змеи на ребрах, вытатуированные два года назад, извивались вместе со мной, когда я наклонялась к бумаге.

Дверь открылась. Сначала я услышала всплеск уличного шума, а потом увидела его. Мужчина в костюме цвета темного мокрого камня переступил порог. Он замер на секунду, осматриваясь. Его взгляд двигался медленно, с той уверенной скоростью, которая свойственна людям, привыкшим, что мир ждет их оценки. Он рассмотрел стены, оборудование, и наконец его глаза остановились на мне.

— Здравствуйте. Я к Екатерине, у нас договоренность.

Голос был низким и спокойным, он легко лег поверх музыки, не заглушая ее, а став частью фона. Я оторвалась от альбома.

— Здравствуйте. Вы и есть Сергей, мой таинственный клиент с тягой к символизму. — Я закрыла альбом и поставила карандаш на место. — Присаживайтесь. Хотите кофе?

Он слегка наклонил голову.

— Кофе был бы идеально. Черный, без всего.

Он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула, движением, в котором не было ни одной лишней детали. Я повернулась к кофемашине. Пока струя темной жидкости наполняла керамическую кружку, я чувствовала его взгляд на своей спине, а затем слышала, как он встал и начал медленно обходить помещение, изучая эскизы.

— У вас сильная графика. Чувствуется школа. Где учились?

Я обернулась, протягивая ему кружку.

— Самоучка. Интернет, старые учебники, два года подмастерьем у одного мастера. Он научил главному — линия должна дышать, а не просто лежать на коже. — Я села напротив, обхватив свою кружку ладонями. — А вы? Судя по всему, мир татуировок для вас далекая история.

Уголки его губ чуть приподнялись. Он взял кофе.

— Далекая и близкая одновременно. В моей молодости подобное искусство было знаком принадлежности к определенной среде. Сейчас я вижу в нем другое. Форму личного высказывания. То, что вы делаете — это именно высказывание.

Я чувствовала, как тепло кружки проникает в кожу.

— Высказывание, за которое люди платят кровью и временем. Самый честный вид искусства. Его нельзя снять и повесить в шкаф. Оно остается с тобой. О чем хотите высказаться вы?

В этот момент дверь в салон распахнулась с такой силой, что стекло задрожало. В комнату вошел молодой человек. Белая рубашка, дорогие джинсы, часы на запястье, которые даже при беглом взгляде стоили дороже моего годового оборота. Его появление было похоже на резкий аккорд, врывающийся в размеренную мелодию. Лицо, красивое холодной, отточенной красотой, выражало раздражение.

— Папа, ты не отвечал на звонки. У нас встреча через сорок минут, а ты… — он замолчал, его взгляд перебежал с отца на меня, на мою майку, на татуировки, на весь этот хаос творчества вокруг. Его брови поползли вверх. — Что ты здесь делаешь?

Сергей повернулся к сыну. Его спокойствие казалось монолитом рядом с этой вспышкой энергии.

— Алексей, ты опоздал. Мы как раз обсуждали искусство. Это Екатерина, мастер, чьи работы меня заинтересовали. Катя, мой сын.

Я медленно поднялась с табурета. В груди что-то едва слышно щелкнуло, как перед началом поединка. Я протянула руку.

— Приятно познакомиться.

Алексей бросил взгляд на мою ладонь — на чернильные пятна между пальцев, на коротко остриженные ногти, на крошечные кольца-татуировки на костяшках. Он сделал паузу, достаточную, чтобы ее заметили, и коснулся моих кончиков пальцев своими. Его прикосновение было быстрым и сухим, как рукопожатие с манекеном.

— Алексей. — Он тут же отвел глаза к отцу. — Папа, нам пора. Ужин с партнерами из Цюриха не терпит импровизаций. А твое новое увлечение, — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде я прочла отполированную вежливость, за которой стояла сталь, — может подождать.

Сергей сделал глоток кофе, не торопясь.

— Ужин может начаться и без нас. Уверен, гости поймут московские пробки. А я ценю беседу с интересным собеседником.

Я наблюдала за ними. Легкая усмешка сама собой тронула мои губы. Я повернулась к Алексею.

— Не волнуйтесь. Я не собираюсь красть вашего отца. Мои сеансы длятся максимум три часа, и я всегда следую расписанию. Профессионализм — это правило даже в таком несерьезном деле.

В моем голосе не было вызова, лишь констатация. Он это уловил. Его глаза сузились, взгляд стал пристальным, сканирующим, крылья носа слегка затрепетали. Он видел не просто девушку с татуировками. Он видел того, кто не отводит глаз и позволяет себе отвечать.

— Как обнадеживающе, — произнес он, и в его голосе появились те же стальные нотки, но без легкости, тяжелые и глухие. — В мире, где ценится профессионализм. Даже если он проявляется в создании вечных узоров на коже. Папа, машина ждет.

Сергей вздохнул, поставил кружку и поднялся.