В объятиях призрака

Ангел в долгу

Ангел в долгу

«Мамочка, а почему мне Дед Мороз ничего не принес? У всех ребят в школе были подарки под елкой», — плакал малыш, придя домой. Мама, сводя концы с концами, сказала лишь пару слов…

— Ангел в долгу.

— Что? — Денис распахнул мокрые от слез глаза.

— Твой ангел перед тобой в долгу. Он просто на минутку отвлекся и вот... Ты не получил свой подарок. Но он исправит свою оплошность. Когда-нибудь. И помни, что ангелы всегда отдают сторицей.

(Двадцать лет назад)

*

День сегодняшний

Екатерина Ивановна поняла, что она не нужна семье сына. Внешне всё было пристойно. Молодые жили отдельно, в том же городе, но в другом районе. Они не обременяли пожилую женщину просьбами и ничего не требовали. Внуков пока не намечалось: невестка Лариса говорила, что нужно пожить «для себя».

«Ненужность» выражалась в другом. Екатерина Ивановна знала: о ней не вспоминают. Сын не звонил неделями, а когда поздравлял с праздниками, это напоминало исполнение обязанности: он ставил галочку в перечне добрых дел.

Екатерина Ивановна предполагала, что невестка вздыхает о несправедливости судьбы. Свекровь живет одна в просторной квартире в центре города, меж тем как молодые ютятся в тесноте.

Мысли о невестке не причиняли Екатерине Ивановне особой боли. Тоска о том, что она фактически потеряла сына, была глубже, ныла как больной зуб.

Ну что ж, вольному воля. Она не станет силком тянуть к себе Константина, не будет напоминать ему о себе.

Екатерина Ивановна поступила нестандартно — вызвала молодую пару «на разговор».

Накрыла на стол так, как любила Лариса — немного дорогих закусок и хороший кофе. Никаких излишеств, вредных для фигуры.

Но невестка сидела с поджатыми губами. Думала, что разговор пойдет о детях и ее начнут склонять к тому, чтобы «поскорее родить».

— Вот что, дорогие мои, — сказала Екатерина Ивановна, — я хочу отдать вам эту квартиру...

В глазах невестки вспыхнуло изумление, которое сменилось радостью, а потом и тревогой.

Свекровь всё поняла:

— Я знаю, что вы не захотите жить вместе со мной. Разные поколения — разные интересы, две хозяйки не уживутся на одной кухне и так далее...

— А куда переедешь ты? — вопрос сына в этот момент прозвучал наивно.

Лариса снова напряглась. Сейчас молодые жили в ее «однушке». Невестка хотела переехать в квартиру свекрови, но не готова была отдавать свою.

Екатерина Ивановна отчасти подтвердила ее опасения:

— Я, дорогие мои, хочу уехать. И купить себе что-то на новом месте. Если вы продадите свою нынешнюю жилплощадь — я себе там что-нибудь куплю.

— А сколько вам нужно? — быстро спросила Лариса.

— И куда ты поедешь? — вставил Константин.

Екатерина Ивановна назвала небольшой городок в двух часах езды. Сын знал, что мать там родилась и выросла. Это избавляло его от смутного чувства вины, которое он ощущал. К старости тянет в родные места — он слышал об этом. К тому же мать будет жить не так далеко, не составит труда приехать к ней в гости.

— А на эту квартиру вы нам напишете дарственную? — уточнила Лариса. — Свекровь кивнула. — Пойдем, — Лариса потянула мужа за руку, — Нам нужно посоветоваться....

После этого Екатерине Ивановне несколько дней никто не звонил. Видимо, невестка тщательно изучала все варианты. Кое-что узнав, она приехала к свекрови одна.

— Многое зависит от того, какое жильё вы хотите, — начала Лариса. Видно было, что невестка уже готова что-то предложить.

Но Екатерина Ивановна сказала:

— Я хочу жить там или там.

И назвала две улицы — тихие, но в центре города.

— Почему я спрашиваю, — Лариса поправила волосы. — У нас есть некая сумма... Мы откладывали на машину или на расширение.... Могли бы передать все эти деньги вам... На что-то скромное их вполне хватит. А мы бы переехали в вашу квартиру, а мою сдавали бы....

Ангелы не спят

Ангелы не спят

В деревне не могли определиться насчет него - то ли блаженный, то ли просто алкаш. Пьяненьким его видели почти каждый день, но он был, скорее, смешон, чем вызывал опасения. Бежал по улице мелкими неуверенными шагами, точно ноги его не слушались, плохо гнулись. Руки у него при этом были раскинуты в стороны, и он гудел, изображая самолёт.

Почему при запоях его тянуло в небо, и что связывало его когда-то с авиацией – Бог весть. Неприятность в таком состоянии была для него одна – он мог упасть и заснуть прямо посреди дороги. И хотя редки здесь были машины, а велосипедистам не составляло труда его объехать – всегда находилась добрая душа, которая в теплую пору помогала ему перебраться в сторонку, на травку, а в холодную – и тащила до дома.

Это – что касается алкоголизма. Блаженные же часто прозорливы, вот и он мог порой то, что не давалось другим. Грозу он предсказывал вернее синоптиков.

– Откуда ты узнал?

Он улыбался, показывая остатки зубов:

– Муравьишки нашептали.

Отшучивался так, или умел говорить с хлопотливым маленьким народцем – кто ж угадает. И примета такая верная сложилась – если Мишка начинает кого-нибудь жалеть, оказывать ему мелкие услуги – значит, вскоре в этом доме быть беде.

А в последний год Михаил начал часто и подолгу пропадать. Каждый раз на второй-третий день приятели думали, что уже на увидят его – напился и забрел куда-нибудь в лес, а там опасностей подстерегает много. Начиная от змей, и кончая теми самыми серыми, которые имеют обыкновения ухватывать непослушных ребят «за бочок».

Но Мишка неизменно возвращался, и утешал друзей-приятелей:

– Меня сроду звери не кусали. Да и вообще живность меня не обижает.

Это была чистая правда – сельские собаки ходили на ним табунком, хотя мало чем он мог бы их угостить – разве что предложить опохмелиться.

И всё же при всей открытости своей – Мишка на этот раз никому не рассказывал – куда он ходил. Что-то люди могли бы понять, а что-то – нет. Если он сам до конца не понимал.

Он уходил далеко – по мосту через реку, и дальше... Дорога занимала несколько часов. Никому бы в голову не пришло проделать такой путь пешком. Если не машина, то велосипед или мопед – имелись в каждой семье. А Мишка разве что зимой мог бы запрячь собак в санки. Летом же только и оставалось ему, что не жалеть своих ног.

Сначала доходил он до села – заброшенного вчистую. Пару лет назад еще жил тут один мужичок, предпочитая одиночество и тишину. Редким визитерам говорил, что отдыхает от жены и тещи. Пару раз в год Мишка навещал его, и они выпивали, сидя на крыльце и закусывая яичницей (мужик держал кур). Для обоих это был праздник души.

Теперь же мужичок куда-то делся, и Мишка проходил село не останавливаясь. Старая дорога из бетонных плит тут заканчивалась, и дальше нужно было идти по едва приметной тропе.

Мишка шел в горе, которую никто и горой-то не считал. Довольно высокий холм, напоминающий формой петушиный гребень. Тот, кто ничего об этом месте не знал – равнодушно отвел бы глаза. Нужно было быть двинутым на краеведении, чтобы докопаться до глубин, до того, чтобы узнать – в восемнадцатом веке тут скрывались то ли разбойники, то ли беглые каторжники (впрочем, одни вполне могли бы быть и другими).

Здесь имелись заброшенные землянки, вырытые когда-то ими – одни мелкие, разве что от дождя укрыться. Другие – глубокие, и даже с системой подземных ходов, ныне частично заваленных. Отыскать тут что-то ценное было невозможно – уж лазили сюда молодые да борзые с металлоискателями.

Впрочем, Мишку ценности не волновали, он был бессеребренником, и пенсию свою тратил в два дня. Не сомневаясь, что хлеб насущный ему всегда кто-нибудь даст, а то и картошкой поделится, и молока нальет.

Его как магнитом тянуло сюда то самое предчувствие, которому он не осмеливался не доверять – слишком часто оно его выручало. И вот теперь он чуял беду, большую беду. И теперь в единственной настоящей, природной пещере, что таилась внутри холма, устраивал себе убежище. Так медведь готовит себе берлогу, даже если это первая его зима, и он знать не знает о морозах.

Ход в пещеру был наклонный – только на карачках и проберешься. Но когда минуешь метров шесть-семь, открывался небольшой зал, в углу которого было мелкое подземное озерцо. Вода в нем – равно холодная и зимой и летом, а глубина – по щиколотку. Мишка думал, что озерцо это представляло всегда ценность для тех, кто тут скрывался – считай, и колодец не нужен. Самому ему натаскать сюда воды в запас было бы не по силам. Он принес фонарь с батарейками и дешевые свечи, старый матрас, лопату. А вот курева у него не получилось скопить – все уходило влет, после него и бычками нельзя было бы поживиться.

Дорога отнимала слишком много времени, поэтому Мишка уходил сюда на два-три дня, ел консервы, открывая банку перочинным ножом, спал на матрасе, поджав ноги и обхватив себя руками – холодно тут все-таки было.

Со стороны могло показаться, что он расширят зал, постепенно вынимая из одной стены камень за камнем. Когда каменюк набиралось много, Мишка выносил их наружу. Необходимости увеличивать свою подземную комнату у него не было, но Мишка чуял, что там, куда он так настойчиво пробивался – есть ход, И почему-то очень важно было открыть этот ход во что бы то ни стало.

Банка с золотыми бусинами

«Я научу тебя любви» – учительница соблазнила 16-летнего ученика. Но когда ее муж узнал правду, он сделал так, что об этом узнала вся школа и полиция. Если бы он только зал, к чему это приведет.

Евгения росла в небольшом приморском городке у дедушки с бабушкой.

Дедушка в прошлом был дипломатом. Бабушка была его женой - и только.

Дед поездил немало. Работал в Америке, потом в странах Востока. Он свободно говорил на нескольких языках, и был в курсе тех нюансов, о которых никогда не расскажут по телевизору.

Для бабушки переезд ограничивался тем, что она обживала новый дом и надевала маску традиций той страны, в которой ей теперь предстояло жить.

Только в Афганистане, как бабушка вспоминала – она даже не пыталась приспособиться. Вместе с дочкой практически не покидала маленького дворца, предоставленного их семье. Вокруг был разбит сад, в нем бил родник с ледяной водой, которая стекала в бассейн. И можно было одеваться привычно, а не уподобиться «женщинам без лиц», которые встречались на улицах. Лица скрывала паранджа.

Оставив дипломатическую службу, выйдя на пенсию, дед исполнил свою мечту – купил дом возле моря и занялся виноделием. Он закупал виноград лучших сортов, вникал во все тонкости, и вино его было по-настоящему хорошим. Оно не появлялось в свободной продаже, а поставлялось известным и богатым клиентам.

Также дед нередко организовывал застолья, принимал именитых гостей. Он словно бы теперь, когда шел последний отрезок его жизни, хотел расслабиться и попробовать все прелести «воли», после того, как держал себя в жесткой дипломатической узде.

Евгения всегда жила в этом доме, сколько себя помнила. Ее мать и отец обосновались в столице и успешно делали карьеру. Как только у них родился ребенок, старики предложили забрать девочку к себе.

Это всем показалось естественным. Евгения будет жить в курортном городке, под постоянным присмотром любящих дедушки и бабушки. Родителям не придется отвлекаться на воспитание дочери.

Конечно, потом, когда Евгения вырастет, она вернется к отцу и матери.

Такие были планы, но этого не случилось. Евгения приняла свою семью вот такой, особенной: у других детей – папа и мама, а у нее – дедушка и бабушка. И всё здесь было ей по душе. Сад, что заканчивался у самого моря, спелые абрикосы и персики, которых можно было есть, сколько душе угодно, дружный класс в школе, и прочее.

У бабушки в спальне на подоконнике стояла банка с золотистыми бусинами. Каждое утро бабушка доставала одну из них, и несколько секунд держала на ладони, о чем-то задумавшись. Потом или перекладывала бусину в другую банку, поменьше, или выбрасывала ее в окно, в сад...

Когда Евгении исполнилось семь лет, она доросла до того, чтобы спросить:

–Зачем ты это делаешь?

–Это мои дни, – просто ответила бабушка, – Когда-то эта банка была полна бусинами – до краев. И вот я беру по одной, и вспоминаю – как прожит вчерашний день. Если он прожит зря, впустую – я выбрасываю бусину. Если произошло что-то хорошее, если сделано важное, нужное, то, что запомнится – значит, бусина отправляется в другую банку.

Евгения кивнула – понятно, мол. Хотя ей казалось, что бабушка ведет себя совершенно по-детски. А бабушка сказала серьезно:

–Это, наверное, самый серьезный урок, который дает мне жизнь. Видишь? – она встряхнула вторую банку, – Тут бус совсем немного. В итоге получается, что я зря растратила столько времени, столько дней...А их осталось не так уже много. И каждый раз, когда я беру новую бусину, я напоминаю себе, как нужно ценить каждый день...Скоро в моей большой банке, которая казалась неисчерпаемой, будет видно дно....

Тогда Евгения быстро забыла об этом разговоре, а вспомнила о нем, спустя годы.

После окончания школы девушка поступила в педагогический институт, чтобы стать учителем географии. Далеких планов она не строила. Но дедушка привык все планировать на десять шагов вперед. И, видя, что у него выросла красавица внучка, сосватал ее за сына своего знакомого.

Дед придерживался старых взглядов – жених должен быть из хорошей семьи, где всех родственников можно перебрать по пальцам, и все – благополучные люди. Никаких алкоголиков, наркоманов или – упаси Господи – преступников. И чтобы все умели и любили работать – и зарабатывать. Взаимные чувства при этом отступали на второй план.

Впрочем, Евгения явно понравилась жениху, преуспевающему молодому чиновнику. Девушка вышла замуж рано, после первого курса института, и почти все девчонки ей завидовали. Жених – молодой, привлекательный, обеспеченный и ухаживает вон как галантно – каждый день заезжает за Женькой на машине, выходит, открывает перед ней дверцу... А свадьба какая получилась шикарная! О ней в местной газете писали, а в журнале «Этажи» даже были цветные фотографии. Журнал почти полностью был посвящен местной элите, печатал светскую хронику, и неудивительно, что снимкам красивой пары там отвели много места. Невеста в платье со шлейфом – Голливуд, да и только...

Берта

Берта выросла в интернате. На самом деле он просто официально назывался так, а по факту это был детский дом. На бумаге вообще все описали красиво. Корпуса в лесу, свежий воздух, дети оздоравливаются днями и ночами. Пятиразовое питание, витаминов – как выразилась однажды нянечка – «до усёру». Воспитатели с опытом, индивидуальный подход.

Предполагалось, что тут будут жить - как в санатории - ослабленные дети из неблагополучных семей (говоря чиновничьим языком). По выходным и на каникулы ребят станут забирать родственники.

Что происходило на деле. Сюда привозили сирот. Настоящих или тех, кто сироты при живых родителях. У кого-то мать умерла от туберкулеза, у кого-то предки - канули в неизвестность, у кого-то – быстро спивались, и даже перспектива лишения родительских прав не могла их остановить.

Берта своих родителей не помнила вообще. Но из разговоров меж собой воспиталок (тех самых, которые опытные, ласковые, и ко всем – с индивидуальным подходом) узнала, что мать от нее отказалась, и очень даже понятно почему.

Берта была мулаткой. Причем гены белой матери заметно спасовали перед генами африканца отца.

- Вот идешь ты с такой девчоночкой, и все тебе вслед оглядываются… у нас же это диковинка, в нашей глуши…

- И сразу видно, что нагуляла, что на самом деле – никакого мужа нет…

- Моя тетка на повышении квалификации была в Москве. Еще в восьмидесятых. Там у одной ее коллеги такой друг был. Когда уезжал – свои джинсы ей подарил. Ношеные. Но зато модные….

- Ну, сейчас-то джинсы любые купить можно, никто не будет ими расплачиваться, как ценностью какой-то…

- Значит, была любовь.

- И еще как назвала-то дочку– Берта… Берта – это что-то белое…Вот такая прямо ассоциация.

- Нашим девчонкам интернатским и так трудно замуж выйти. А с такой внешностью…

- Ну что ты на нее пылишь – Берта хорошенькая.

- Хорошенькая-то хорошенькая, но уж больно особенная. Шоколадка такая, и волосы колечками…

Почему-то этот разговор – пусть обрывками, но все же – маленькая Берта запомнила на годы.

А может – и никогда она не сможет забыть его.

И еще Берта никогда не называла место, где живет – интернатом. Своим умом она дошла до сочетания слов «детский дом», и уверилась, что никому из ребят не суждено покинуть это место пока они не вырастут и не окончат школу. Какие выходные с родителями, какие каникулы! Охрану на первом этаже для того и держали, чтобы здоровый дядька выпроваживал подвыпивших или скандальных родственников, явившихся на свидание. Детей к такой родне вообще не звали, только из окна и можно было увидеть, что к тебе пришли, но их не пустили.

Передач тоже не разрешали, за исключением конфет «Коровка» двести граммов в пакете.

- Мало ли чего они своим детЯм натащут, а те меры не знают, сожрут все под чистую, отхаживай потом их, - объясняла все та же прямолинейная нянечка.

И надо сказать – в этом не было ничего удивительного, потому что пятиразовое питание на деле оборачивалось скудными порциями водянистой каши, или слипшихся дешевых макарон с волоконцами мяса. А витамины присутствовали в виде кислых яблок из школьного сада или подгнивших бананов.

Старшеклассники порой подрабатывали, втихую от воспиталок, конечно. Кому-то в частном секторе требовалось вскопать огород или собрать урожай. Небольшие деньги, которыми расплачивались местные жители, влет уходили в ближайшем магазинчике – на шоколадки, лимонад, жвачку, а то и на сигареты (хотя курить, разумеется, строго воспрещалось). Младшим добыть деньги было негде, и они попросту совершали налеты на окрестные сады. Огурцы, помидоры, стручки гороха… а лишние куски хлеба и соль можно было прихватить в столовой. Вот тебе и пир после отбоя.

Берта не знала, что там у нее было с генами. Но кража за ней числилась только одна. Ей было тогда лет шесть – еще в первый класс не ходила. Теперь эти воспоминания были смутными – точно ныряешь на большую глубину и все вокруг видишь размытым. В чью комнату она тогда зашла вместе с воспитательницей Ниной Ивановной? Была ли это квартирка сторожа? Но там лежала игрушка – собачка. Маленькая, в ладошку поместится. Резиновая, копеечная. Белая собачка показалась Берте настолько прекрасной, что девочка не могла устоять. Тихонько, так, чтобы взрослые за разговором своим не заметили, она взяла ее, спрятала в складках платья. А потом, когда воспитательница уходила, Берта вышла с ней на улицу вместе с игрушкой.

Однако Нина Ивановна шагов через двадцать всё просекла.

- Что это у тебя? – она вывернула ручку Берты, - Откуда взяла?

Берта честно сказала – откуда. Нина Ивановна принялась ее стыдить.

- Немедленно иди и верни. И повинись. Скажи, что, мол, нечаянно…

Но почти сразу Нина Ивановна сообразила, что девочка еще слишком мала.

- Давай мне, я отдам, и извинюсь за тебя. Ах, какой стыд, какой стыд…

И всю дорогу до палаты, где жили младшие девочки, Нина Ивановна выговаривала Берте, как плохо она поступила, говорила, что впредь так нельзя делать, иначе посадят в тюрьму.

И Берта больше никогда ничего не крала. Даже падалицу – сливы и яблоки, что лежали на тротуаре – не поднимала. Голод она заглушала книгами. Охочих до чтения среди интернатских было мало, и Берта на этом фоне выделялась. Шкаф с книгами стоял в приемной, там, где сидела секретарша директора, и девочке уже разрешали самой туда заходить и переменять прочитанную книгу на свежую.

Но по вечерам, а иногда даже ночью, накрывшись с головой тоненьким байковым одеялом, Берта все же не могла заглушить чувство голода и мечтала. Когда-нибудь, у нее будет свой дом. Она сядет прямо на пол, на мягкий ковер, и будет пить из большой чашки теплое молоко.

Почему-то именно теплое молоко стало для Берты символом дома. В интернате давали нередко на полдник – стакан кипяченого, остывшего, с чуть заметной мерзкой пенкой. У него и вкуса молока-то не было…

Своя комната. Пусть самая маленькая, но, чтобы можно закрыть за собой дверь. В интернате даже в уборной не имелось отдельных кабинок. Остаться наедине с собой, получить подобие уединения удавалось лишь натянув на голову одеяло, или отвернувшись к стене. Но все равно чужие голоса отвлекали, заставляли жить тем, о чем говорили девчонки. Разве что проснуться глубокой ночью, когда все уже наконец-то спят, и твои собеседники – лишь луна да тополь за окном, да ветерок, что с легким скрипом двигает туда-сюда форточку в старом окне.

В зеркале

В салоне красоты смеялись над нищенкой, которая слезно просила работу. А когда в зал вошла хозяйка заведения, девушка замерла.

Оно всегда было закрыто кисеей, это зеркало, точно в доме покойник. Если подойти совсем близко, под легкой тонкой тканью можно было различить свое отражение – в общих чертах. Но когда трижды год, кисею снимали, чтобы выстирать – перед Новым годом, Пасхой, и в первый день осени – женщина, которая это делала, старалась отвернуться или опустить глаза, чтобы невзначай не взглянуть в зеркало.

Незадолго до смерти бабушки, Анна получила от нее письмо: «Приезжай. Дом теперь твой. Помни про…». И дальше шел рисунок – такая знакомая рама и, конечно, оно, зеркало, что б его…

До этого Анна приезжать не собиралась, как сделала в свое время ее мать. Она первая сбежала из старого дома навсегда, нарушив традицию – когда умирает старшая в роду – следующая занимает ее место. Слова «дом» и «род» в их семье всегда были синонимами.

Тот самый дом был построен прадедом в какой-то энной степени. То есть сколько раз должно было повторяться это «прапрапра» уже никто не помнил. Важно лишь то, что дом появился на свет в восемнадцатом веке. И если прежде он стоял в большом селе, на холме, у реки, то со временем и река обмелела – выше построили плотину, и до воды теперь приходилось спускаться, идти далеко. И села не стало, к дому вплотную подполз город, и уже облизывался на старое здание, уже подсылал людей, готовых его купить за бесценок, а потом снести.

И не будь таким стальным характер у бабушки… Словом всем, кто раскатывал губу, пришлось признать – да, памятник культуры, и сам дом, и сад вокруг него – с арками, беседками, гротами и фонтанами – тоже. Ну что ж, хозяйка ведь – старуха! Так что надо лишь подождать, подождать…

Бабушка знала, что завещать свое имение дочери – нельзя. Ту корежило от одного воспоминания о доме – с его традициями, тишиной и теми вещицами, от которых мурашки шли по коже, она отсюда бежала, как говорится, намазав салом пятки.

В итоге бабушка вызвала Анну, и та приехала. Она не собиралась покидать Париж, не хотела вообще возвращаться в Россию, но все совпало. Измена мужа, долгий тягостный развод, жизнь, рассыпавшаяся на осколки… И Анна собрала вещи.

Она знала, на что идет – дом требовал отречения от всего остального. Служение ему становилось основным смыслом жизни. Так что по сути, в том состоянии, в какой она находилась, у нее было два варианта – наложить на себя руки, или растянуть этот процесс во времени, позволить сделать это дому.

Анна выбрала второе. Но теперь, двадцать лет спустя, она знала, то служение ее заканчивается, потому что детей у нее нет, и вместе с нею будет кончено всё. Те, кто придут сюда потом, может быть, захотят сделать из дома гостиницу или музей, очарованные его стариной, флюгерами на башенках, витражами, резными дверями, и черными каменными плитами. Но дом этого не позволит. И когда новые владельцы поймут это – пережив тридцать три несчастья – они просто снесут тут все, до последней скамьи.

И будет вместо дома – пустырь, своего рода – чистая страница. Хотя дальше Анна сомневалась. Может быть, сила дома – не в нем самом, а в том месте, на котором он стоит? И что бы тут ни возвели взамен…

А потом Анна увидела сон и поняла – отчаиваться рано. Та, что ей нужна, скоро придет… Только сон был какой-то странный. Анна никому не должна была говорить о новой хозяйке дома. Но даже если и так – не было уверенности, что жизнь будет спокойной, как и прежде.

Дом что-то предчувствовал. Пока еще смутно.

*

В ту осень мама решила, что они будут зимовать на даче. Мама обожала дачу и места вокруг нее. Вообще это было блатное место. Полуостров у самой плотины, который раньше, до ее возведения, и вовсе был настоящим островом. По одну сторону- шлюзы: теплоходы, баржи, яхты… По другую – раскинулась река, а за нею горы.

Маме когда-то повезло, она по случаю, дешево купила участок земли и ветхий домик у женщины, которая спешно уезжала, и ей надо было оформить все одним днем. С тех пор – с ранней весны и до поздней осени – мама трудилась тут упоенно. Каждый свободный – и даже не совсем свободный рубль – шел в дело. Зато теперь тут был и двухэтажный домик, и цветы радовали душу аж до самого снега.

В ноябре мама всегда с сожалением прощалась с дачей, как с живым человеком. Обходя дом, гладила стены, похлопывала по двери, точно по родному плечу, и обещала, что в апреле, непременно, будет новая встреча.

А на этот раз она сказала:

- Знаешь, Машка, что я собираюсь сделать? Устроить нам с тобой тут зимовку.

В принципе идея была не такой уж безумной. Для работы маме был нужен только интернет. В домике была отличная печка и несколько электрических «козликов» - так что никто не замерзнет. Единственный нюанс – почти все дачники разъезжались, и магазинчик, что у них тут работал, закрывался до следующего теплого сезона.

В лапах судьбы

Герман не помнил – было ли когда-нибудь такое время, чтобы его любили в его собственной семье. Может, когда мать еще не развелась с отцом. Но когда ему исполнилось три года, отец уже уехал на край света со своей новой любовью, а у матери появился новый муж. Оскорбленная изменой супруга – она поспешила доказать себе и всему миру – стоит ей расторгнуть брак, как она ни одного дня не останется одна.

Мать была не то, чтобы очень хороша собой. Но о таких женщинах говорят: «В ней есть что-то». Высокая, худощавая как модель. Очень красивая стрижка – она стриглась всегда у лучшего парикмахера города. Большие темные глаза. Немного мать напоминала молодую Жаклин Кеннеди. Герман подумал об этом, когда стал уже взрослым и случайно увидел фото вдовы президента Америки.

Фотографий отца дома не сохранилось, точно мать хотела порвать с прошлым совершенно все связи. А отчим был человек совершенно невидный, как сказала бы бабушка «мыршевый». Когда он женился на матери ему было лет под пятьдесят и своих детей не имелось.

Казалось бы, радуйся, что получил сына. Еще неизвестно, родится ли общий ребенок. Но отчим Германа сразу возненавидел.

При этом он был достаточно умен, чтобы не сказать об этом матери. Если бы отчим открыто заявил о своих чувствах, и потребовал бы деть ребенка куда угодно – отдать дедушкам-бабушкам, или в интернат – матери бы ничего не осталось как расстаться и с ним.

Но отчим говорил, что у пасынка сложный характер – это у трехлетнего-то малыша – и, если его не наставить на путь истинный, семье придется плохо. Через несколько месяцев Герка уже боялся отчима как огня. У них была собака, старая дворняжка, которая любила спать в шкафу. Прокрадывалась туда, умащивалась в темноте, и засыпала в ворохе вещей.

Герка стал следовать ее примеру. Отчим приходил с работы раньше матери. В детский сад пасынка он не разрешил отдавать – мальчишку там окончательно испортят. И Герка целый день слонялся по пустому дому. Он еще не умел разбираться во времени, но знал, что когда обе стрелочки часов сползут вниз, пора спешить в свое убежище. Он затаивался там, научившись закрывать шкаф на задвижку изнутри, и ждал, пока не вернется с работы мать.

Отчим же никогда не искал его. Придя, он с наслаждением сбрасывал тяжелую обувь. Топал на кухню, доставал то, что приготовила утром мать. Герка знал, что еда предназначалась в первую очередь для него, но старался брать как можно меньше. Для него было главным, чтобы отчим остался сыт и доволен.

С работы мужчина всегда приносил выпивку. Не водку, ни боже мой… Отчим настойчиво подчеркивал, что крепкий алкоголь он в рот не берет, никогда не опускается до «беленькой». Но вот пиво, да покрепче – это был его конек. И к той поре, когда возвращалась мать, он успевал изрядно набраться. Банки отчим выбрасывал в мусоропровод, и мать должна была верить, что никто тут не пил, и мужчина трезв как стеклышко.

Это была такая игра, как понимал Герман, в которую они играли каждый вечер. Сначала, когда мальчик еще не прятался, он становился свидетелем этих попоек, и отчим бил его – не жалея, не соразмеряя сил – бил, чтобы тот молчал и не проговорился. Вполне могло случиться несчастье – как-то отчим отшвырнул малыша так, что тот ударился виском об угол тумбочки. Но Герке повезло – ни разу он не получил серьезной травмы. А отчим грозил – если мальчик скажет о побоях матери, на другой день он его прикончит.

И Герка молчал. Он даже уговорил мать позволить ему купаться самому, чтобы она случайно не увидела у него синяков и кровоподтеков на теле. Теперь он понимал, что это была еще одна грязная семейная игра. Мать понимала, что происходит, не могла не заметить затравленного взгляда Герки, но делала вид, что в семье все хорошо.

Еще одна сложность была во всем этом. Мальчик уродился красивым. То есть не просто милым ребенком, а таким, которого хоть сейчас – бери и в кино или на обложку журнала. Черные волосы – таким не было ни у его матери, ни у родного отца. И очень светлые, почти белые глаза с поволокой. Четко очерченные совершенные черты лица и прекрасное сложение.

Те, кто видел мальчика в первый раз, прочили ему карьеру артиста или звезды модельного бизнеса. Те, кто знал Герку получше, переставали его замечать. Мальчик все больше боялся людей – не имея друзей, ведь на улицу его почти не выпускали, он не знал никого, кроме своей собственной семьи. А потому не доверял людям, замыкался, не отвечал на вопросы, норовил потихоньку ускользнуть из комнаты.

Герка знал, что мать, несмотря ни на что, все же любит его. Когда он один раз тяжело заболел, она видела его искреннюю тревогу. Когда она лежала с ним в больнице, то ничего не отличалась от других матерей – и на руках его носила, когда он – маленький, страдающий, не мог спать. И книжки читала ему и рассказывала о своем детстве, да так, что он – который прежде даже не улыбался, смеялся теперь как обычный ребенок.

Но когда рядом появлялся отчим – мать менялась, становилась сдержанной и холодной. Может, отчим бил и ее? Этого Герка не видел никогда, но что-то же должен был делать с ней, если при нем она не смела погладить сына по голове.

В одном черном-черном....

Если сравнивать детство Люси с тем, как растет большинство ее сверстниц - можно сказать, девочке повезло. Она училась в Англии, окончила школу-пансион для девочек. Заведение было первоклассным. Предметы обязательные и по выбору. Спорт и экскурсии. Красивая обстановка вокруг и красивая форма.

Как Люся туда попала? Ее отец работал в подразделении российского банка, занимал видный пост. У мамы Люси было призвание - домохозяйка. Ничего другого, чем стоило в этой жизни заниматься женщине, она себе представить не могла. Может быть, ей следовало бы родиться на Востоке. И там какой-нибудь шейх носил бы ее на руках, потому что она была красива, нежна, обаятельна. И ее дом был для нее миром, который она не хотела покидать.

Все эти домашние салфеточки-тарелочки-подушечки были для нее бесконечно важны, она могла часами подбирать в интернет-магазинах что-то, что может сделать квартиру еще уютнее. К обеду отец не приезжал - далеко, но каждый ужин превращался в праздник. Некоторые блюда Нина готовила часами, и весь этот фарфор, скатерти, вино и дорогие бокалы создавали, так сказать, обстановку.

Но когда Люся бывала дома, она чувствовала себя старше этой мамы-девочки, такой беспомощной - вне этих стен. Пусть красивая прическа, шелковые платья и украшения. Пусть - не отвести глаз. Но окажись ухоженная домашняя кошечка на улице, выжила бы она там?

Люся, благодаря подругам, учителям, и самой себе в первую очередь понимала день сегодняшний гораздо лучше. Она рано сдала на права, она собиралась, окончив школу, жить отдельно от родителей, но тут стряслась беда и планы резко изменились.

Собственно беда - это громко сказано. В банке начались перемены, сокращения и отца уволили. Но для него, который этого никак не ожидал, небо рухнуло на землю. Для мамы, конечно, тоже.

Она же и объясняла потом шепотом Люсе, как будто отец мог услышать из дальней комнаты (но мама Нина) страшно боялась травмировать его психику. Объясняла, что в семье - большое горе, что за отцом еще числятся какие-то большие деньги, которые он должен вернуть. И в такое время надо всем быть вместе, потому что отца поддержать некому. Они возвращаются в Россию, и теперь отец будет работать там.

Люся своей родины не помнила. Она поняла только, что и ее жизнь меняется полностью. Может быть, если бы она была старше, то и перенесла бы это тяжелее. Но молодость жадна до впечатлений, и Люся не против была увидеть мир. Жаль только расставаться с подругами. Но она думала, что там, в родном городе поступит в какую-нибудь школу типа этой, и тогда….

Ага, щаз! Все изменилось больше, чем она могла себе представить. Оказавшись в обычной российской школе, Люся почувствовала себя инопланетянкой. Первое время ей было так тяжело, что по вечерам, закрывшись в своей комнате, она плакала, от чего уже давно отвыкла. Только совсем маленькой она так лила слезы.

После Люся оценит и свой, в общем-то неплохой класс, и девчонок, совсем не злых, умеренно-насмешливых и до страсти любопытных. И мальчишек, которые неуклюже пытались ухаживать за “англичанкой”, которая говорила с акцентом. А больше всего - учительницу русского языка и литературы, для которой не придумали лучше банального определения “учитель от Бога”, но так ее называли все. Надежда Николаевна любила и свой предмет, и “своих детей” - самозабвенно.

Словом, через некоторое время у Люси всё вошло в колею. Не то, что дома. Они вернулись в ту самую квартиру из которой уезжали в Англию, и Нина растерянно озиралась - жилье показалось ей на редкость неуютным и тесным. А ведь здесь предстояло разместить еще все то, что они привезли с собой! Нина поняла, что ничего нового покупать пока не на что.

Ее муж какое-то время не работал. Позже он устроился, опять–таки в банковскую сферу, на низовую должность. В окружении - одна молодежь. Он начал пить.

Причем в каком-то смысле прошлое свое он вспомнил быстрее жены. И понял, что дорогие коньяки и подобное - теперь не для него. Ведь если пить не от случая к случаю, а каждый день - на элитные напитки уйдет целое состояние. А где его взять? Горячительное же требовалось каждый день, и если дома ничего не имелось - это был убитый вечер. Всё это отец смекнул очень быстро. Может быть, у него в роду были алкоголики.

Нина же искренне терялась. Она покупала вроде бы привычные продукты, но муж теперь давал ей на хозяйство “всего-ничего”. И деньги, которые нужно было растянуть на неделю, уходили за день.

Вместо того, чтобы пообещать, что все наладится, муж сказал:

–Готовь чего попроще. Вот, например, пельмени…

Надо было видеть это зрелище, когда вечером, за ужином, отец сидит за столом, бутылка водки почата. А мама заходит с этой своей растерянной улыбкой, которая теперь словно приклеилась к ее лицу, и ставит на стол супницу, полную дымящихся пельменей. Да, она сама их слепила, да, из трех сортов мяса…. Но с ее точки зрения - ей самой есть абсолютно нечего. Потому что те салаты и те фрукты, которые “полезны для красоты” теперь отошли в область преданий.

В объятиях призрака

В храме заканчивалась вечерняя служба. Людей было очень мало, храм казался пустым. И еще он был полутемным. Шёл май, солнце садилось поздно. И считалось, что дневного света еще хватит. Но его не хватало – окна были небольшими, выходили на север. Во двор, где росли высокие старые липы. Поэтому лица людей, собравшихся на службу, освещали в основном – огоньки свечей. Несколько старух сидело на скамьях – привилегия, дарованная возрастом. Еще человек пять замерло в разных местах храма. Люди стояли неподвижно, как каменные фигуры, слушая священника.

В уголке, отгороженном четырехугольной колонной, возле большой иконы Богородицы стояла женщина. Здесь она была старожилом, не «прохожанкой», как о многих язвительно говорил священник, а прихожанкой. Худенькая, невысокая. Длинная юбка, на голове – кружевная накидка-капор. Женщина смотрела на свечу, которую поставила к иконе – та уже почти догорела.

Под стеклом иконы поблескивали серебряные и золотые украшения, нанизанные на суровую веревочку. Кольца и прочее жертвовали люди, надеясь или благодаря. Однажды храм ограбили, стекло разбили, подношения унесли. Но скоро появились новые.

Мать Натальи тоже приносила сюда кольцо. Оно было в числе тех, украденных.

Наталье исполнилось тридцать шесть лет, но выглядела она, может быть и старше. Сухая кожа с желтоватым оттенком, гладкая прическа, и о косметике Наталья часто забывала. Всё это не молодило ее, но больше всего указывало на возраст выражение глаз – всегда печальное и озабоченное.

Со смертью матери Наталья лишилась единственного настоящего друга. Мама знала, что воспитала дочку, приспособленную к чему угодно – к труду, к чтению книг, к рукоделию, но не к современной жизни. И мама мучилась чувством вины – у Натальи и подружек-то настоящих не было. Мир книг, героев кинофильмов, образов – она предпочитала миру настоящему. Там – все так красиво, стройно, ясно. Здесь – всё перемешано и ничего не понятно. Девчонки – бывшие одноклассницы, то влюбляются по гроб жизни, а через пару лет разводятся, то трезво и даже цинично говорят, что замуж нужно выйти хоть на кого – более-менее порядочного и перспективного. Пойти на компромисс, а потом – поскольку тоска по любви неистребима – уже будучи замужней женщиной, дождаться того, в кого влюбишься опять-таки по гроб жизни.

Наталья смотрела на знакомых девчонок как на инопланетянок – так ей это все было чуждо. Но замуж ее мама все-таки выпихнула, как говорится – пинком под пятую точку.

Мама болела долго – восемь лет. Страшный диагноз, операция, затишье на пару лет, потом рецидив, опять операция (тогда она и отнесла в храм кольцо), лечение, которое хоть и продлило жизнь, но измучило, изменило до неузнаваемости. А под конец даже врачи удивлялись тому, что женщина все еще живет, теплится.

Но мама знала, ради чего она жила. Она хотела найти Наташе мужа, чтобы не оставлять дочку одну на свете. Мама, которая уже не могла выйти из дома, обзванивала знакомых – близких и дальних, выступая в совершенно чуждой для себя роли свахи. Но в критические минуты мама собиралась и умела быть жесткой.

Знакомые размышляли, говорили осторожно, стараясь не обнадеживать. Наталье в ту пору было уже под тридцать, и слишком серьезная она – под стать своей работе, в архиве какого-то НИИ. Классическая старая дева, непросто найти кого-то, кто бы на такую клюнул.

В итоге нашелся вариант, который поначалу казался совершенно безумным. Георгий хоть и был старше Наташи, но совершенно из другого теста. Холостяк, но потому, что женщины чересчур уж на него вешались, а он еще не нагулялся. Ростом под два метра, черноволосый красавец, балагур, привыкший потакать своему «хочу». В больнице, где он работал, от него равно млели и пациентки (любого возраста) и медсестры (тоже любого).

На день рождения маминой подруги – она тоже была врачом и теперь отмечала юбилей – мать отправила Наташу под благовидным предлогом: «Надо же передать подарок и поздравить, иначе Ксения Александровна обидится».

А предупрежденная Ксения Александровна устроила так, чтобы посадить Наталью и Георгия напротив друг друга. Девушка хоть и не знала о замысле, но сразу подумала, что ей нужно знать свое место, и что этот красавец, похожий на цыгана, ей не пара. Таких любят рисовать на обложках любовных романах, воплощая женскую мечту об идеальном мачо. И брутальные красавцы кочуют с одной обложки на другую. Нет, это не для нее.

По какой же прихоти судьбы молчаливая девушка с темной косой заинтересовала Георгий – Бог весть. Он все еще не утратил способность терять голову, хотя в последнее время это происходило с ним все реже и реже. Но на Наташу он «запал», как говорят молодые. И позже еще несколько лет с восхищением говорил:

— Ну, где и кто еще такую найдет? Чистый девятнадцатый век.

В церковь Наталья пристрастилась ходить, когда заболела мама. Она надеялась ее вымолить. Не удалось, но мать, дивясь тому, что дочь стала религиозной, решила воспользоваться этим:

Вопреки

Студент бросает учебу и вопреки наказам родителей уезжает жить к богатой даме старше себя на двадцать лет, а спустя год…

Они ни в коем случае не должны были познакомиться. Не было ни единого шанса. Их жизни – точно планеты, вращающиеся далеко друг от друга по разным орбитам.

Алексей – студент юрфака, которому нечего в общем-то было делать на дорогом модном курорте. Его пригнала сюда болезнь. Минувшей зимой случилась у него депрессия. Налетела ни с того, ни с сего. Да, перезанимался – днями ночами сидел за учебниками. Да, побывал на практике, где увидел таких подонков общества, что не дай Бог с ними встретиться на узкой дорожке. А потом, в какой-то день у него разом кончились силы. Он лежал, отвернувшись к стене и тупо рассматривал геометрические узоры ковра. Не хотелось ничего. Ни есть, ни учиться, ни даже жить.

Мать с отцом переполошились страшно. Алексей был у них единственным поздним сыном, вымоленным у судьбы. Мягкие интеллигентные люди, они никогда не давили на мальчика, если ему и запрещали что-то, то он отлично понимал – почему. А все, что можно было ему позволить – позволялось. Завести ли собаку, привести домой друзей с ночевкой, отправиться с классом в турпоход — никогда он не слышал от отца с матерью: «Нет».

То же самое было и с выбором профессии. Мама Алексея какое-то время работала народным заседателем. Их называют «кивателями», потому что никогда не оспаривают они мнение и решение судьи. Но мама была по-девчоночьи влюблена в судью. Привлекательную голубоглазую женщину лет сорока пяти. Маму восхищали люди, которые, несмотря на трудную жизнь, сохраняют оптимизм и веселый нрав. Судья Надежда Николаевна была давным-давно разведена и воспитывала глухонемую дочку. Муж ушел как раз из-за рождения такой больной дочки. А еще членом их семьи был огромный кот породы мейн-кун. У Теодора была отдельная лежанка, а своим «лотком» он сделал телевизор. Когда-то на нем лежала газетка с программой передач, и эту газету кот воспринял как особый вид приглашения, означающий «сюда можно». Программу давным-давно убрали, а вот искоренить вредную привычку кота не удавалось. Телевизор уж и не включали.

Дочка Надежды Николаевны – Лена жила в особом интернате, домой приезжала на выходные. Ее мать больше не собиралась выходить замуж, и отдавала все силы работе. Во-первых, потому, что искренне любила свое дело. А во-вторых, она откладывала большую часть заработка, хотела повезти Лену заграницу на лечение: операция плюс реабилитация.

Ежедневно Надежде Николаевна приходилось судить людей, которые что-то украли, или не поделили, или избили, или даже убили. Больше всего она не любила дела, касающиеся раздела имущества. Когда люди, прежде считавшие себя родными и собиравшиеся вместе прожить весь свой век, начинали собачиться из-за какого-нибудь шкафа или золотых украшений. Причем нападали друг на друга с такой яростью, что гражданское дело прямо тут, в зале суда, грозило перейти в уголовное.

Один раз Алексей зашел за мамой слишком рано и ему пришлось ее подождать. Судили молодого мужчину по фамилии Примеров. Он только что освободился из зоны, вернулся к своей любовнице Тамаре и только начал, так сказать, ощущать вкус свободы. Вечером они поссорились и Примеров ударил Тамару ножом. Приехала «скорая». Тамара была подшофе и вовсе не хотела ехать в больницу. Еле убедили ее, что нужно наложить швы. Она хотела остаться со своим Примеровым, который и сам не понимал, зачем взялся за нож.

В зале суда они объяснялись друг другу в любви.

— Тамара, прости меня! У меня нет никого дороже тебя, — говорил Примеров, — Я сейчас снова сяду, а ты…

— Я буду тебя ждать, – Тамара прижимала руки к груди.

Это была та сторона жизни, которую Алексей не знал, с которой никогда не сталкивался. Примеров получил два года десять месяцев, а Тамара в коридоре взволнованно обсуждала со своей сестрой, что отправить ему в первой передаче.

— Надежда Николаевна его пожалела, — сказала мама, когда они с Алексеем возвращались домой, — Дала самый маленький срок из возможного. Он же один раз уже судимый…Но его подружка чуть ли ни на колени вставала, уверяя, что зла на него не держит.

Алексей, казалось, размышлял о чем-то своем. Но не с этого ли времени он стал читать другую литературу, не ту, что прежде. Если раньше его интересовали приключения, то теперь их сменили детективы, книги о неуловимых преступниках, кровавых маньяках, похитителях и домашнем насилии.

В выпускном классе Алексей сказал родителям, что хочет стать следователем. Мама испугалась:

— Это опасно! Ты не можешь выбрать какую-нибудь более мирную профессию?

Отец возразил:

— Вряд ли Алешу ждет опасная стезя. Я думаю, работать он будет в нашем небольшом городе, и вскоре всякая романтика развеется. Ему предстоит расследовать случаи вроде того, что бомж залез в квартиру и украл ноутбук, чтобы его благополучно пропить…Так что мне хотелось бы знать – вот такая рутинная работа не отвратит ли его от юридической специальности.

Алексей был не в том настроении, чтобы открывать душу, поэтому он кратко сказал:

— Поживем, увидим.

И за годы учебы ему действительно пришлось увидеть немало того, что было слишком жестоким, грубым, безжалостным. Практика заканчивалась, и снова лекции сменялись семинарами, а ома нужно было заниматься докладами, готовить курсовые, потом присматриваться к теме диплома. Алексей никогда не манкировал, занимался каждый день до глубокой ночи. И, в конце концов, от накопившейся усталости, произошел тот самый нервный срыв, его накрыла депрессия.

Родители всполошились, Бог знает откуда взяли деньги и купили ему путевку в дорогой санаторий у моря. Алексею и ехать-то не хотелось. Какая разница, где он будет лежать часами в позе зародыша – в городской квартире на восьмом этаже, или в одноместном номере в ста метрах от моря.

Но неожиданно перемена места пошла ему на пользу. В санатории врач стал лечить его по старинке. Он не назначал молодому человеку дорогостоящих процедур, разных там спа…Целебный климат, морские купания, долгие прогулки, и напитки с успокаивающими сборами, которые давали в фитобаре, должны были сделать свое дело.