В Плену Боли

Глава 1

Над столом горела лампа — холодный, безжалостный светильник дневного света, выжигающий тени. Алария Мораг, которую мир восемь лет как забыл, сидела неподвижно, зажав между пальцами кисть с волосом колонка. На кончике — капля японского клея «Фунику-ши», прозрачная и тягучая, как слеза. Ей нужно было закрепить отставший уголок мраморной бумаги на переплёте «Анатомии меланхолии» 1632 года, но рука не слушалась.

Она смотрела не на книгу. Она смотрела на свои пальцы. На тонкую, едва заметную белую линию, пересекавшую сустав указательного пальца левой руки. Шрам. Подарок от той ночи. Иногда, в полной тишине, ей казалось, что она чувствует тот давний ожог — не на коже, а где-то глубже, в самой кости. Как призрачная конечность боли.

Её мир умещался в границах этого дома. Скошенные потолки, голые кирпичные стены, которые она не стала штукатурить или красить. Грубая фактура была честнее. В той комнате где она работала, было два окна, затянутые матовой плёнкой, превращавшей внешний мир в размытое пятно света — день, ночь, дождь, солнце — всё одно. Она не хотела видеть деталей.

Была только она, её стол, её инструменты, разложенные с армейской педантичностью, и книги. Мёртвые, повреждённые, молчаливые книги, ждущие, когда она вернёт им голос. Это была идеальная работа для призрака. Тихая, одинокая, не требующая вопросов. Заказчики общались только по электронной почте, деньги перечислялись на виртуальный кошелёк, посылки забирал и привозил безмолвный курьер из службы доставки. Она выходила из дома раз в две недели, поздно вечером, в ближайший круглосуточный мини-маркет за хлебом, яйцами, макаронами и чаем и другими предметами первой необходимости. И всегда одной и той же дорогой, всегда в капюшоне, всегда глядя под ноги.

Сейчас в доме стояла та особая, густая тишина, что наступает глубокой ночью, когда даже отдалённый гул города затихает. Только тиканье старых настенных часов, доставшихся от прошлых жильцов. Тик-так. Тик-так. Каждый щелчок отскакивал от кирпича и возвращался к ней, умноженный эхом пустоты.

Она попыталась снова сосредоточиться на клее. Просто капни. Аккуратно. Прижми салфеткой. Рука дрогнула. Капля упала не на уголок бумаги, а на старинную гравюру, тут же впитавшись и оставив жирное прозрачное пятно. Непоправимая ошибка.

Алария замерла. Не из-за испорченной работы. Из-за дрожи. Она знала эту дрожь. Она начиналась где-то в районе солнечного сплетения — холодный, тягучий комок страха — и растекалась по жилам, превращая кровь в ледяную воду. Это был не внешний страх, не реакция на шум. Это изнутри. Её личный демон, просыпающийся без причины. Тревога, — сказал бы психотерапевт, у которого она была трижды и больше не выдержала его спокойного, аналитического взгляда. Посттравматическое стрессовое расстройство. Клинический, стерильный термин для того ада, что бушевал у неё в черепе.

Она отложила кисть. Закрыла глаза. Дыхание. Четыре-два-восемь. Вдох на четыре счёта, задержка на два, медленный выдох на восемь. Методика, вычитанная в интернете. Иногда помогала. Сегодня — нет.

Она открыла глаза и уставилась в тёмный угол, где, между стеллажом с бумагой и стеной, лежала плюшевая сова. Потрёпанная, с одним стеклянным глазом, выцветшая до серо-бежевого цвета. Совунья. Единственная вещь, которую она вытащила из прежней жизни. Не из родительского дома — тот опечатали. Она даже не пыталась ничего спасти. Совунья была с ней в машине в ту ночь. Её нашли среди обломков и положили в пластиковый пакет с личными вещами в больнице. Когда Алария очнулась, сова лежала на тумбочке, рядом с графиком дежурств медсестёр.

Она встала, подошла к стеллажу, взяла игрушку. Пахло пылью, старым плюшем и чем-то ещё — едва уловимым, горьковатым, словно запах гари, въевшийся навсегда. Она прижала сову к груди, к области под ключицей, где обычно носят медальоны с фото. Пустота внутри немного сжалась, стала более осязаемой, почти уютной в своей привычной боли.

«Всё спокойно, — прошептала она в макушку игрушке. — Никто не пришёл. Никто не придёт».

Она повторяла эту мантру восемь лет. Сначала в больничной палате, потом в съёмных комнатах, теперь здесь. Но чем дольше она жила, тем меньше верила в её действенность. Страх не уходил. Он мутировал. Из острого, панического ужаса он превратился в хроническое, фоновое состояние, в постоянное ожидание удара в спину. Она боялась их — тех безымянных, с чьими голосами и лицами она так и не столкнулась. С первого дня как её выписали из больницы она стала часто замечать что за ней следят. Постоянные преследования сделали ее замкнутой и закрытой. Но больше всего она боялась сна. Потому что во сне контроль исчезал. Её сознание устраивало ей самые изощрённые пытки. Не просто ремейк аварии — это было бы слишком просто. Её сны были метафоричны и оттого страшнее. Она тонула в машине, полной воды, а лица родителей и того мужчины — Томаса Келя — прилипали к стеклам снаружи, смотря на неё пустыми глазами. Она бежала по бесконечной трассе, а сзади настигал не автомобиль, а огромная, беззвучная тень, пожирающая свет фонарей. Она сидела на суде, и судьёй был её отец, а он смотрел на неё с таким разочарованием, что она просыпалась с рыданием, зажатым в горле.

Поэтому она спала урывками. Несколько часов в сутки, когда организм отключался сам. Чаще — просто лежала в темноте с открытыми глазами, слушая тиканье часов и биение собственного сердца. Глупый, хрупкий мотор, который почему-то всё ещё работал.

Алария вернулась к столу, посадила Совунью на полку, чтобы та «наблюдала». Попыталась спасти гравюру. Аккуратно промокнула пятно дистиллированной водой. Оно расплылось, стало меньше, но не исчезло. Как и всё в её жизни — можно было лишь слегка замаскировать ущерб.

Она потянулась за скальпелем, чтобы аккуратно подрезать край бумаги, и в этот момент часы пробили три удара. Глухой, металлический звук.

И сразу после третьего удара — внизу, на улице, хлопнула дверь машины.

Не резко. Не громко. Просто чёткий, щелчок в ночной тишине.

Глава 2

Воздух врывался в лёгкие лезвиями, каждое колотьё в боку отдавалось глухой болью в висках. Алария бежала, не разбирая дороги, петляя между гаражами, перескакивая через низкие заборы, срываясь в тёмные подворотни. Город в предрассветной мгле был пустынен и враждебен. Каждый звук — далёкий гул мотора, лай собаки, скрип калитки на ветру — заставлял её вжиматься в тени, замирать, слушать. Идут ли за ней?

Она бежала, пока ноги не стали ватными, а сердце не забилось так, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Спрятавшись за мусорными контейнерами в дворе какого-то старого дома, она прислонилась к холодной кирпичной стене, пытаясь отдышаться. Капюшон съехал, мокрые от пота и дождя волосы прилипли к щекам. Она зажмурилась, пытаясь заставить трясущиеся пальцы нащупать в кармане толстовки телефон.

Одноразовый телефон. Дешёвый пластиковый прямоугольник, купленный за наличные в случайном ларьке год назад и с тех пор молчавший. Последняя ниточка связи с миром, который был «до». С единственным человеком, чей номер она помнила наизусть, потому что он не был записан ни в одном устройстве.

Элла. Элла Мартиросова.

Они не были неразлучными подругами. Но были тем, что осталось от нормальной жизни. Одногруппницы. Делились конспектами, болтали в университетской столовой, мечтали о будущем, которое для Аларии оборвалось в одну ночь. После больницы, в первые месяцы растерянности и ужаса, она нашла Эллу в соцсетях. Та писала: «Аля, Боже, что случилось? Если что — я тут. Пиши». Алария не писала. Но номер, продиктованный тогда в личных сообщениях, врезался в память. На всякий случай. На «пожарный».

Теперь горело всё.

Пальцы скользили по влажным кнопкам. Она ошиблась, стёрла, набрала снова. Гудки. Долгие, бесконечные. В голове пронеслись обрывки мыслей: Спит. Не услышит. Переехала. Изменила номер. Никого нет.

— Алло? — голос сонный, хриплый, настороженный. Три с половиной ночи.

«Элл… — выдохнула Алария, и её собственный голос показался ей писком испуганной мыши. — Это я. Алария».

Молчание. Потом шорох, будто кто-то резко сел.

— Аля? Жива? Где ты? Что… что происходит?

— Ко мне пришли. В дом. Я… я сбежала. Мне некуда идти. — Слова вылетали обрывисто, спотыкаясь.

— Где ты сейчас? — голос Эллы стал резким, деловым. В нём не было паники, только концентрация.

— Не знаю… Район Тихой Розы. Бегу.

—… Такси! Вызывай такси прямо ко входу в аптеку на Ленина, я заплачу по карте! — тут же затараторила Элла, её голос был полон тревоги.

— Нельзя. Они на машине. Увидят, куда повезут, перехватят. Я пешком. К тебе. Через промзону.

Хотя это была только отмазка. Её страх перед машинами, она с той ночи передвигалась только пешком.

— Лари, это час ходьбы! Тёмной промзоной! Ты с ума сошла?

— У меня нет выбора. Встреть меня у своего подъезда. Не внутри. Если я не приду через… полтора часа, звони в полицию. Говори, что подруга пропала. — Она отключилась, не слушая возражений.

Промзона. Заброшенные цеха, разбитые дороги, кучи ржавого металлолома и полное отсутствие уличного освещения. Это был её путь. Потому что там не проехать на внедорожнике. Потому что там можно раствориться в тенях.

Она побежала. Сначала просто быстрым шагом, потом, как только скрылась из прямой видимости, — настоящей рысью, ловя ртом холодный, колючий воздух.

Каждые пять минут она останавливалась, прижималась к какой-нибудь стене, к трубе, к развалине и слушала. Слушала не город — он был далеко. Слушала промзону. Скрип железа на ветру. Шуршание крыс в кучах мусора. Шаги. Были ли шаги?

Иногда ей казалось, что слышит. Отдалённый скрежет гравия. Приглушённый голос по рации. Она замирала, превращаясь в статую, в часть пейзажа, и только глаза её лихорадочно бегали в темноте, выискивая движение.

Один раз она провалилась по колено в ледяную воду, в небольшой яме наполненной водой. Сдержала крик, вытащила ногу. Ботинок наполнился ледяной жижей. Она побежала дальше, потому что остановка означала замерзание.

Время потеряло смысл. Оно измерялось ударами сердца, хрустом льда под ногами, длиной тёмных пролётов между редкими, разбитыми фонарями. Её тело кричало от усталости. Лёгкие горели. Нога в мокром ботинке онемела.

Она сверялась с маршрутом по памяти и по слабому свету звёзд, пробивающемуся сквозь смог. Ещё два цеха. Труба с синей полосой. Заброшенная проходная. И вот она — знакомый забор с дырой, ведущей в «цивильный» спальный район.

Она пролезла, разодрав ветровку о ржавый металл. Оказалась в тихом дворе. Свет в окнах. Припаркованные машины. Нормальная жизнь, до которой ей не было никакого дела.

До дома было ещё десять минут ходьбы. Эти десять минут были самыми долгими. Каждая тень от дерева казалась затаившимся человеком. Каждый шорох шин — погоней. Она шла, почти падая от усталости, спотыкаясь о бордюры, держась за стены домов.

И вот, наконец, знакомый девятиэтажный дом. Подъезд №3. И возле него — фигура в пуховике, нервно раскачивающаяся с ноги на ногу. Элла.

Увидев её, Элла бросилась навстречу.
— Боже мой, Лари! Ты вся… Ты ледяная! Господи, твоя нога!

Алария не могла говорить. Она просто стояла, тяжело дыша, пар вырывался из её рта клубами. Она тряслась — и от холода, и от пост-адреналиновой дрожи. Её глаза, огромные и пустые, бесцельно блуждали по пространству за спиной подруги, всё ещё выискивая угрозу.

— Всё… всё нормально, — наконец выдавила она хриплым шёпотом. — Никто не шёл. Кажется.

Но её тело, её дикий взгляд, её мокрая, обледеневшая одежда кричали об обратном. Она не просто прошла полтора часа пешком по промзоне. Она прошла полтора часа по краю своего кошмара, и этот край оказался тоньше волоса. Элла обняла её, пытаясь согреть, и почувствовала, как та вся напряглась, готовая в следующую секунду вырваться и снова бежать. Это была не подруга. Это была затравленная тень, прибившаяся к её порогу на одну ночь, чтобы завтра снова исчезнуть в темноте.

Квартира Эллы оказалась такой, какой Алария, в глубине души, и ожидала: светлой, уютной, немного богемной. Книги вперемешку с дизайнерскими безделушками, пледы, запах свежемолотого кофе (Элла, видимо, уже успела его приготовить) и ладана. Это был мир, который жил, развивался, дышал. Полная противоположность её каменному кокону.

Глава 3

..

Дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену, и в комнату ворвался не просто человек — ворвалась буря. Арвин Кель. Его злость не остыла, она выстояла за дверью, уплотнилась и теперь пылала холодным, сконцентрированным пламенем. В руках он нёс не стул, а тяжёлую папку, швырнув её на стол с глухим стуком.

Он не садился. Он нависал над ней, блокируя свет от лампы, заливая её фигуру своей тенью.
— Встать, — его голос был как удар хлыста.

Алария, всё ещё привязанная, попыталась подняться, споткнулась о ножки стула. Он не стал её поддерживать. Он наблюдал, как она, униженно ёрзая, пытается встать на ноги. Это было частью плана. Сломать сначала физически, потом — морально.

— Почему ты жива? — его первый вопрос обрушился на неё не как запрос, а как обвинение. — Почему ты выжила в том огне, а мой отец — нет? Что ты сделала? Ползла по его телу к выходу? Выпихнула его под удар?

— Нет! — вырвалось у неё, голос сорвался от несправедливости. — Я была без сознания! Я ничего не помню!

— Врешь! — он шагнул вперёд, и она невольно отпрянула, наткнувшись на стену. — Все помнят. Все, кто выживает в таких авариях, помнят последние секунды. Ты помнишь, как он тащил тебя. Ты помнишь его лицо. И ты помнишь, как оттолкнула его, чтобы самой успеть.

Он говорил это с такой уверенностью, с такой внутренней, выстраданной картиной, что на секунду и ей показалось — а вдруг? Вдруг в глубине памяти спит этот чудовищный поступок? Её разум знал, что этого не было. Но её измученная психика дрогнула.

— Я не… я не помню, — пробормотала она, и в её голосе впервые появилась трещина, слабость.

— Не помнишь, или не хочешь помнить? — он поднял папку, выдернул оттуда фотографию — не улыбающегося отца, а чёрно-белый, ужасающий снимок с места ДТП. Искарёженный металл, пятна на асфальте. Он сунул фото ей прямо перед глазами, не давая отвернуться. — Смотри. Смотри на то, что ты натворила. Это — последствия твоего «не помню». Это — цена твоей поездки.

Алария зажмурилась, но он грубо приставил палец к её веку, заставляя открыть глаз.
— СМОТРИ!

Она смотрела. Слёзы, горячие и солёные, наконец прорвались наружу, застилая ужасную картину. Она рыдала, тихо, сдавленно, её тело содрогалось в конвульсиях.

— Почему ты скрывалась? — продолжал он, не давая передышки, его голос бил по её и без того разбитым нервам. — Испугалась правосудия? Или тебя спрятали твои влиятельные родственники, пока шумиха не уляжется? Пока я и моя мама хоронили отца, ты что делала? Залечивала синяки на дорогом курорте?

— Нет! — закричала она, и это уже был крик отчаяния, крик загнанного в угол зверя. — Я была в коме! А потом… потом мне сказали, что моих родителей убили! Что я всех погубила! Мне некуда было идти! Мне некому было помочь! Я просто… я просто пыталась исчезнуть!

— Исчезнуть? — он фальшиво рассмеялся. — Исчезнуть с деньгами, с новым именем? Это удобное исчезновение. А я вот не мог исчезнуть. Я должен был жить с этим. Каждый день. Видеть мать, которая не встаёт с постели. Помогать ей, зарабатывать. Слышать, как она зовёт его по ночам.

Он говорил, и его слова были острыми осколками, которые он вбивал в неё, вращая их в ране. Он описывал свою боль так детально, так жестоко откровенно, что её собственная вина вырастала до небес, превращаясь в неподъемную, удушающую гору. Её истерика нарастала. Она уже не могла говорить, только всхлипывала, трясясь всем телом, её руки, всё ещё полусвязанные, беспомощно тряслись.

— Плачь, — прошипел он, наклонившись так близко, что она почуяла запах его кожи — смесь пота, леса и горечи. — Плачь, как плакала моя мать. Это всё, что ты можешь сделать.

Он выпрямился, смотрел на неё сверху вниз — на сломленную, рыдающую фигуру у стены. На её лицо, искажённое горем и виной, на слёзы, оставляющие грязные дорожки на щеках. В его глазах не было сострадания. Было лишь холодное, мрачное удовлетворение. Он достиг цели. Он причинил боль. Он заставил её страдать так, как, по его мнению, она заслуживала.

Он молча развернулся, подошёл к двери. Остановился на пороге, не оборачиваясь.

— Подумай о том, что я сказал, — бросил он ледяным тоном. — Завтра будет хуже.

И вышел. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как точка в конце приговора.

Алария сползла по стене на пол. Её тело била крупная, неконтролируемая дрожь. Рыдания душили её, вырываясь хриплыми, надрывными звуками. Всё, что он сказал, смешалось в её голове с её собственными кошмарами, с её чувством вины. Его слова стали голосом её самой строгой, самой беспощадной части — той, что всегда твердила: «Ты виновата. Во всём».

Она провалилась в тяжёлое, кошмарное забытьё, где смешались обломки машин, плач его матери и его собственный голос, безжалостный и чёткий. Её сон был не отдыхом, а продолжением пытки.

Её резко вырвали из него. Не голосом. Грубым толчком ноги в бок.

— Вставай.

Алария вздрогнула, открыла залитые слезами и слипшиеся глаза. Он стоял над ней, на том же месте, где оставил её — на полу. Он просто смотрел, как она, дезориентированная, пытается подняться на локтях.

— Ты думала, это всё? — спросил он, и в его тоне не было вопроса, только констатация дальнейшей программы. — Ты отплакала свои слёзки и думаешь, что искупила? Нет. Мы только начали. Встань.

Её тело болело, голова гудела, но приказ, выкрикнутый тем ледяным тоном, заставил её подчиниться. Она поднялась, прислонилась к стене, пытаясь поймать равновесие.

— Садись, — указал он на стул. Сам он остался стоять, опершись о край стола, доминируя над пространством.

Алария, бледная и измождённая, покорно села. В её глазах уже не было паники, только усталая готовность к удару.

— Восемь лет, — начал он, не глядя на неё, перелистывая страницу, — я читал отчёт об аварии. Десять раз. Двадцать. Там всё просто. Дочь судьи, Алария Мораг, восемнадцать лет, едет по ночной трассе. Скорость — выше разрешённой. И… внимание к дороге — ниже допустимого. — Он поднял глаза. В них не было огня, только лёд. — Телефон. Последний звонок в 23:17. Авария зафиксирована в 23:19. Не оставляешь времени на манёвр, когда летишь, уткнувшись в экран. Навстречу двигался КамАЗ, и у водителя КамАЗа был обнаружен в крови алкоголь, который не справился с управлением и выехал на встречную полосу. А ты в свою очередь не затормозила так как была отвечена на телефон и врезалась в него, КамАЗ перевернулся и опрокинулся на твою машину и тебя прижало. В этот момент проезжал мимо мой отец и вышел из машины, тебя вытащил из горящего автомобиля и в этот момент раздался взрыв и он погиб. Вот только остался один вопрос почему не ты не затормозила? У тебя была возможность совершать манёвр, а ты на полной скорости врезалась камаз А спровоцировав пожар где погибло два человека.