В плену падшей принцессы

МАРСЕЛЬ ЛЕКЛЕРК

Говорят, все психопаты имеют схожие черты: замкнутые, сломленные и нелюдимые. Чаще всего у них было тяжёлое детство. Но я всегда был другим. Обычным. И пусть моё детство не сияло фейерверками, но оно было… счастливым.

Родителей я не помню. Ни лиц, ни голосов, ни тепла рук. Меня и Мими вырастила бабушка. А когда бабушка покинула нас, Мими заменила мне всех.

Она всего на два года старше. Такая хрупкая, ещё совсем юная, но с невероятной силой внутри.

Я рос простым мальчишкой, гонявшим во дворе свой старый ботинок вместо мяча. А Мими… Её лёгкий и красивый голос, доносившийся из окон нашей маленькой квартиры, наполнял меня уверенностью в том, что мы вместе переживём любые трудности.

Но потом появился он.

За несколько месяцев до той ночи некий странный тип начал маячить под окнами нашей квартиры. А потом и стал заходить «в гости». Он был старше Мими. Ухоженный, но руки слишком грубые. Его слащавый акцент резал мне слух, а улыбка казалась слишком приторной. Конечно, Мими не купилась. Она отшила его. И это стало её роковой ошибкой. Ведь ублюдки вроде него не уходят просто так. Они возвращаются с подкреплением и местью в глазах.

Мне никогда не забыть крики сестры, которые разбудили меня среди ночи. Они пульсируют в моей голове и по сей день. Громкие, полные отчаяния. И мне никогда не забыть то, что я увидел.

Два незнакомца и тот самый мерзкий тип. Один держал мою сестру за руки, второй с дерзкой ухмылкой на губах наблюдал за всем со стороны, а третий… Тот самый, кто приносил ей букеты красных роз каждый вечер… насиловал мою сестру прямо на нашем кухонном столе.

И вот мой рот снова наполняется той самой гремучей смесью вкусов. Сладкая кровь и горечь осознания. Они поднимаются комком к горлу и душат.

Сейчас я — ублюдок, выродок, которого ещё нужно поискать. Но даже я никогда не опускаюсь до такой мерзости…

— Эмилия, — прошептал я имя своей сестры.

И тут наши взгляды встретились. В её глазах был ужас, стыд, но и какое-то странное облегчение.

— Марсель, — выдохнула она в ответ, и её взгляд тут же упал на кухонный нож в моей руке.

А мне и не вспомнить, когда я успел его взять. Всё произошло так быстро, что я даже обдумать ничего не смог. Инстинкт? Не знаю, но моя рука сама вонзила лезвие в мужскую шею. Тогда я понятия не имел, куда нужно бить, чтобы смерть наступила мгновенно. Я плакал и бил. Бил с таким отчаянием, что каждый удар ножом отдавался болью во мне самом, разламывая меня изнутри.

Лезвие скользило по человеческой плоти, встречало сопротивление, но я продолжал, одержимый одной лишь мыслью — остановить их. Убить их. Превратить всё вокруг в одно сплошное кровавое месиво.

Свежий, металлический запах пропитал воздух нашей маленькой квартиры. Он въедался в нос, вызывая тошноту и какое-то странное, животное возбуждение.

Я рано стал мужественным. Был выше и крепче своих сверстников. И я всегда стеснялся этого, но в этот жестокий момент это сыграло мне на руку.

Говорят, человек за всю жизнь отчётливо помнит всего несколько вещей: первую любовь, первое предательство… и первый труп. Изуродованные тела этих двоих мне не забыть никогда…

Но одного я упустил. Я опоздал. Всего на миг. Главный ублюдок сбежал, вот только оставил мне подарок.

Знаете, есть одно важное правило: ублюдкам нельзя сопротивляться. Они всё равно возьмут то, за чем пришли. Вот только уже с большим размахом. А Мими сопротивлялась, и он… задушил её. Прямо на нашем кухонном столе.

— Эмилия, — еле слышно прошептал я её имя, боясь нарушить звенящую тишину, что заполнила наш дом. Мои окровавленные пальцы обхватили ещё тёплое лицо сестры. — Эмилия, прошу тебя… — Я стал засыпать её бледное лицо мелкими поцелуями, желая лишь одного — вернуть её. — Мими, нет… не уходи…

Я смотрел в её глаза и молил её ещё раз взглянуть на меня, ответить. Но она молчала, продолжая смотреть с немым страхом в потрескавшийся потолок нашей маленькой кухни… туда, где мы когда-то мечтали повесить гирлянду.

Смотреть в мёртвые глаза единственного человека, который был твоим миром, — не самое страшное. Самое страшное — не отомстить за него. Знать, что тот, кто это сделал, ходит по земле, дышит… Живёт!

— Я отомщу, Мими, я отомщу. Я отомщу за тебя!

С этими словами я бережно укутал хрупкое тело моей сестры в её любимый плед — тот, которым она всегда укрывалась, когда напевала мне свои любимые песни. Взял её на руки и вышел с ней на ночную улицу.

Я не мог оставить её там. Не мог позволить, чтобы кто-то увидел её опороченной. И я не мог позволить грязным языкам полоскать её имя. С неё и так взяли сполна. С Мими взяли всё, что только могли взять…

Наша квартирка находилась в самом сердце парижского дна, в квартале, где царило равнодушие — тут не замечали ни чужой боли, ни смерти. Здесь горе, боль и смерть были обыденностью. Нормой.

В ту ночь Париж тонул в объятиях грозовых туч. А мы с ней так любили дождь. Любили сидеть под холодными каплями прямо на крыше нашего дома. И молча смотреть на город с высоты птичьего полёта, деля на двоих его шум и огни.

Вдвоём против всего мира.

И вот мы снова были вдвоём. Промокшие до нитки, но теперь одна из нас навеки замолчала.

ЛУИЗА МАРИЯ ГАБРИЭЛА МОНТАЛЬТО

Я не помню её. Как будто её никогда и не было в моей жизни.

Автобиографическая память, твердят учёные, формируется с двух лет. Но мои воспоминания о ней — выцветшая фотография. Я помню лишь кулон, который висел на её шее. Маленький, блестящий и завораживающий. В форме полумесяца. Я любила держать его в руках, смотреть, как он ловит солнечные лучи и рассыпает вокруг себя искры. Это всё, что у меня осталось. Осталось от моей mammina.

(ит. Мамочка.)

Я жажду помнить её. Помнить её улыбку, её смех, лучики морщинок в уголках глаз. Но больше всего я хочу помнить её запах. Запах, который должен был стать моим домом.

Но моя память — чёртова предательница! Она выхватывает из прошлого самое страшное и стирает самое дорогое.

И я помню только один запах. Сладковатый, с металлическими нотами, похожими на запах свежескошенной травы. Это запах, от которого до сих пор першит в горле и слёзы катятся сами, против воли.

Это запах смерти, которым была пропитана наша гостиная в тот день, когда её не стало.
Поэтому, чтобы выжить, мне приходится придумывать. В моих фантазиях она пахнет иначе — лавандовым мылом и ванилью. Так пахнет тепло. Так пахнет настоящий дом. Не тот дом, в котором я выросла, а какой-то другой.

Дом, где воздух не пропитан ложью и табаком. Дом, в котором любят не за то, какую ценность ты несёшь, а просто так, за то, что ты есть. В нём не лгут, прикрываясь «делом семьи». И из него не убегают, когда приходит время исполнять свой долг…

— So che hai freddo. So che ti fa male. Ma laggiù, sottoterra, fa ancora più freddo. Non osare correre laggiù, hai capito? Non osare! Hai i suoi occhi... Quindi sii forte come lo era lei. Dopotutto, i blu più profondi non nascono dalla felicità, ma dalle ceneri. Devi essere forte. Devi! Non osare addormentarti, piccolo fiore...

(ит. Я знаю, что ты замёрзла. Я знаю, как тебе больно. Но там, под землёй, ещё холоднее. Не смей спешить туда, слышишь? Не смей! У тебя её глаза... Так будь такой же сильной, какой была она. Ведь самые сильные рождаются не из счастья, а из пепла. Ты должна быть сильной. Должна! Не смей засыпать, маленький цветочек...)

Чья-то тяжёлая рука нежно гладила меня по мокрым волосам.

— Vuoi che ti racconti una storia? C'era una volta una ragazza, e aveva occhi come due stelle. E un giorno, queste stelle incontrarono un'altra stella, quella che brilla sempre nel cielo. E quella stella disse: "Non aver paura, sarò sempre qui per te, solo che non puoi vedermi, ma ci sono". E la ragazza... non era mai sola, sai? A volte semplicemente non ti accorgi di quegli occhi che ti guardano con amore...

(ит. Хочешь, я тебе расскажу сказку? Жила-была девочка, и у неё были глаза, как две звёздочки. И однажды эти звёздочки встретили другую звезду — ту, что всегда светила с неба. И та звезда сказала: «Не бойся, я теперь всегда буду рядом, просто ты меня не видишь, но я есть». А девочка… она никогда и не была одна, ты знаешь? Просто иногда не замечаешь тех глаз, которые смотрят на тебя с любовью...)

Внутри меня всё дрожало. Зубы стучали так сильно, что казалось, вот-вот сломаются. Моё розовое платье принцессы было вымазано мокрой землёй. Холодная вода стекала по волосам и затекала под лёгкую кружевную ткань на спинке.

И мне никогда ещё не было так тепло, как лежа рядом с ней, пусть на холодной могильной земле. Даже несмотря на бесконечный дождь.

В голове всё плыло. Перед глазами была пелена. Хотелось спать, очень-очень сильно. Но я боялась заснуть здесь и больше не проснуться. Я боялась, что мама обидится, что я не смогла с ней побыть подольше в свой тринадцатый день рождения. А мужской голос продолжал:

— Non addormentarti... Non addormentarti, piccolo fiore. I tuoi fratelli arriveranno presto...

(ит. Ты только не засыпай... Не засыпай, маленький цветочек. Твои братья уже скоро будут здесь...)

Руки совсем не слушались. Я пыталась сжать их в кулаки, чтобы хоть немного согреться, но пальцы стали как деревянные. Ноги замерзли, я перестала их чувствовать. Каждый вдох отдавался болью в лёгких.

Где-то вдали послышались мужские голоса — они выкрикивали моё имя. И тёплые губы оставили прощальный поцелуй на моих мокрых волосах. А я… я молилась Мадонне, чтобы меня никогда не отыскали. Я хотела остаться здесь. Я хотела остаться с мамочкой. Навсегда…

— Tesorina, — услышала я тихий шёпот за своей спиной в тот самый момент, когда меня бережно оторвали от земли чьи-то сильные руки.

(ит. Сокровище)

Нет! Я не хотела никуда уходить! Нет! Здесь мне было безопасно! Только рядом с ней. Я не хотела возвращаться в тот дом, ведь я знала, что с этого дня моя жизнь не просто изменится — она превратится в ад. Но брыкаться, а тем более сопротивляться, я не могла. Все силы давно уже покинули моё маленькое тело.

— Ты нашёл её! — услышала я взволнованный голос брата. — Почему она так дрожит?

— А ты как думаешь? Она ведь уже несколько часов провела под ледяным дождём!

— Она же не заболеет?

— Ещё как заболеет!

— Она… она ведь не умрёт?

— Заткнись, Микеле!

Четыре года назад...

У таких, как я, репутация начинается с первого трупа. Мы все стартуем с одного места. С «трудовых» — безликих рабочих на конвейере смерти. Мы все начинаем внизу иерархии и чаще всего обречены влачить жалкое существование на самом дне, выполняя самую грязную работу.

Убийство, шантаж, вымогательство.

И лишь немногим удаётся подняться по карьерной лестнице. Да, в этом аду тоже есть своя лестница, только вот не наверх, а в самое пекло! Нужно лишь обладать безграничным воображением, способным превратить обыденное злодеяние в произведение искусства.

Нет ничего преснее тихого убийства. Это неинтересно. В моей семье такое не ценится. Настоящий мастер сначала превращает жизнь своей жертвы в ад. Ведь куда интереснее наблюдать, как человек сначала сходит с ума и лишь потом, когда он морально сломлен и раздавлен — подарить ему то, о чём он мечтает больше всего в эту секунду. Смерть. Это уже не просто убийство — это симфония, достойная истинного восхищения самого Дьявола…

Несмотря на свой возраст, я слишком быстро из ячейки солдат перешёл в триггермены, а после поднялся до хитмена. Преданность, отдача и креативный подход — вот за что меня ценит босс. Я его любимчик, его самый ценный актив.

(Триггермен — массовый, но высококвалифицированный исполнитель. Его задача — прямое, быстрое и чаще всего публичное применение насилия.)

(Хитмен — профессиональный убийца. В отличие от триггермена, его работа требует подготовки, терпения и креативного подхода. Он не просто убивает. Он выслеживает цель, изучает её привычки, выбирает идеальный момент и способ. Подчиняется только Боссу.)

Много лет назад я научился жить в этом мире, и это оказалось не так уж и сложно! Все пустые, остывшие глаза смотрели на меня одним-единственным лицом — его лицом. Вся кровь на моих руках была его кровью. И каждый шаг через бездыханное тело казался шагом через него самого.
И, признаюсь, ничто так не мотивирует, как сладкий вкус мести.

Мими, я дал слово, и я его сдержу. Обещаю. Я убью того ублюдка. И сделаю это с особой виртуозностью.

Прошло уже немало времени, а я до сих пор помню тот день, когда мой Босс нашёл меня.

На том самом кладбище. Обессиленного. С засохшей кровью на лице и руках…

— Твоих рук дело? — услышал я уверенный мужской голос прямо за спиной.

Я медленно обернулся. Яркие солнечные лучи раннего утра болезненно ударили в глаза. Передо мной стоял молодой человек. Высокий, с идеально зачёсанными каштановыми волосами назад. Ровесник, а может, чуть старше моей Мими.

— Два изуродованных трупа и девчонка. Ты её здесь закопал, да? — его голос был спокоен, но в нём чувствовался… неподдельный интерес. — Знаешь, это умно, даже романтично, но слишком безвкусно.

— Пошёл ты! — выплюнул я, комкая в кулаке сырую могильную землю.

— Двадцать шесть ножевых ранений! Браво! Глумливо, отвратительно — и так гениально!

— Они заслужили и больше! Но её, — я ткнул пальцем в то место, где была закопана моя сестра, — я не убивал.

— Да… я знаю. Но те два трупа…

— Отвали, чёртов псих, — огрызнулся я в ответ, не дав договорить этому странному типу.

Собрав остатки сил, я с трудом поднялся на ноги.

— Это ведь шедевр! — выкрикнул он мне в спину.

А я, не оборачиваясь, показал ему средний палец и шатающейся походкой пошёл прочь… Куда? Мне было всё равно. Лишь бы как можно дальше от этого проклятого места. От этой мёртвой тишины.

— Тебя будут искать, слышишь? — И я снова показал ему средний палец. — А я могу помочь тебе!

— Отвали, мать твою! Мне не нужна ничья помощь!

Но этот тип не отвязался от меня. Он догнал меня прямо на выходе с кладбища и грубым рывком развернул меня назад.

— Да что ты привязался ко мне? — раздражённо выпалил я, и тут же услышал приближающийся вой полицейских сирен. — Чёрт… Ты флик?

Незнакомец усмехнулся, оценивающе оглядывая меня с головы до ног.

— Пойми, мне нужны такие люди! Такое редко встретишь. Я могу помочь тебе!

— Ты чокнутый, да? — выплюнул я, чувствуя, как отчаяние снова подступило к горлу.

— Не меньше твоего, — ухмыльнулся мне в ответ этот психопат, и в этой ухмылке была какая-то странная, жуткая привлекательность. — Ты ведь хочешь отомстить, я прав? Хочешь отомстить за неё?

— Хочу, — ответил я честно. — Ты знаешь, кто они? Знаешь имена?

Неизвестный промолчал в ответ.

— Говори! — прошипел я, схватив его за грудки. — Говори! Ты знаешь?

— Не торопи события. Чтобы убить, сперва нужно научиться делать это… красиво. Качественное убийство начинается не с ненависти. Ненависть — удел мясников. Настоящий мастер начинает с восхищения. Овладей эстетикой процесса, и тогда твоя месть обретёт тот самый изысканный вкус, ради которого стоит ждать.

Глава 1. МАНИПУЛЯТОР

Полумрак окутывает комнату, сгущаясь в углах. Я стою прямо за спиной хозяина дома и с довольной ухмылкой на губах наблюдаю за его агонией.

Вот он, самый сладкий миг — наблюдать, как твоё творение приносит плоды. В сердце рождается хищная радость, а по венам разливается непередаваемый трепет.

Моя работа. Мой шедевр. Моя власть.

В другое время он бы уже услышал моё дыхание у себя за спиной, но не сегодня.

Сегодня он так поглощен своим состоянием, что , подведи его к зеркалу, он и своего отражения не то что не узнает, не увидит.

Леон обессиленно откидывается на спинку кресла, яростно развязывая галстук. Ему плохо. Очень плохо. В эту самую секунду ему кажется, что он сходит с ума, и осознание этого лишь усиливает его панику.

Руки Леона трясутся, когда он забрасывает в рот еще одну пилюлю. Он глотает, как он думает, легкие транквилизаторы, но… ему становится с каждой таблеткой лишь хуже.

Пару недель назад Леон Кастель обратился за помощью к специалисту из-за повышенной тревожности. И правильно сделал! У плохих парней всегда шалят нервы. Ведь никогда не знаешь, какому твоему врагу придет в голову выпустить тебе пулю в лоб.

Так, кто-то молит о прощении, надеясь на милость Бога. Другие глотают горстями таблетки. А есть и те, кто не нуждается ни в молитвах, ни в лекарствах. Истинные психопаты. Они спят спокойно, и им плевать , когда придет их конец.

А вот Леон Кастель не такой. Леон боится своего конца, ведь чувствует, что он близок.

Но вот неудача — последнее время таблетки перестали ему помогать. И он уже превысил рекомендованную дозировку, но…

Его пульс колотится так, что я слышу эту гребаную барабанную дробь, стоя в метре от него. Его шея, лицо — все блестит от ледяного пота. Да и реальность для него больше не существует.

Откуда я знаю, что он чувствует? Да я, черт возьми, архитектор его ада! Это я подменил его таблетки на кислоту пару дней назад. А этот наивный идиот думает, что его транквилизаторы перестали работать. Как же он ошибается! Каждая пилюля действует именно так, как и должна. Они усиливают его паранойю, выворачивают мир наизнанку, превращают каждый его вдох в пытку. Самое то для такого морального урода!

Пришло время мне выйти из тени — делаю несколько шагов вперед и склоняюсь к его уху.

— Ты дерьмовый человек, Леон. Ты укусил руку, которая кормила тебя, — шепчу я, наслаждаясь каждым словом. — За кого ты нас держал? Думал, что сможешь уйти безнаказанно, обобрав нас?

Я знаю, что он слышит меня. Вот только в таком состоянии Леон не может различать голоса, ведь звук ему генерирует его обдолбанный мозг. И, возможно, я звучу для него как Дарт Вейдер из Звёздных войн.

Забавно, правда?

— Неужели Фабьен тебе мало платил? — продолжаю я его пытку. — Настолько мало, что ты стал воровать с его счетов?

Леон пытается что-то пробормотать, но у него больше нет права говорить. Его партия сыграна, и говорить теперь буду только я.

— Тсс, — прикладываю я палец к своим губам в ответ на его жалкие попытки возразить моим словам. — Ты, наверное, даже не поверишь, но мне жаль, что тебя найдут с красной дырочкой в виске, как конченого мудака, который пробил себе башку в состоянии передоза.

Классика жанра, но зато как эпично!

Я обхожу его и встаю прямо перед его искажённым ужасом лицом. Его зрачки расширены настолько, что радужки почти не видно. Он понимает, что игра окончена и что он проиграл.

А я склоняюсь к мужскому лицу и еле слышно выдыхаю:

— Давай, доставай свой пистолет.

— Марс… — моё имя вырывается хрипом из его пересохшего горла, и он резко выхватывает пистолет из-под диванной подушки.

Я жду, что он выполнит мою просьбу, но Леон начинает палить во все стороны, как одержимый. Одна пуля летит в мою сторону, но я быстро уворачиваюсь от неё.

Чёрт! Что он делает?

Я в ярости. Этот идиот привлечет ненужное внимание! Шум — самая большая ошибка, которую только можно допустить. Убивать всегда надо уметь тихо. В этом весь профессионализм.

Недовольно закатываю глаза и резким движением ноги выбиваю пистолет из его рук. Я рассчитываю на то, что он растеряется, но вместо этого Леон срывается с места и несётся на улицу. Мне ничего не остаётся , как кинуться за ним.

Да что за хрень? За эти дни его организм должен был уже пропитаться этой дрянью, привыкнуть к ней. Но что-то пошло не так…

Леон вскакивает в свою тачку и отчаянно дергает ключ зажигания. Эти секунды паники и замешательства работают на меня. Я подхожу к нему со стороны водителя и делаю три выстрела.

Первый приносит мгновенную смерть. Его глаза стекленеют, тело напрягается и тут же обмякает. Но я на этом никогда не останавливаюсь. Второй — контрольный. Я никогда не оставляю себе шанса на ошибку. А третий… третий — потому что я должен быть уверен, что и у жертвы нет шанса. Ни одного на жизнь.

И этот жалкий ублюдок получает своё свидание в Монте-Карло. Банально до тошноты, да и не мой уровень, но… выбор мне этот подонок не оставил. Теперь его ждет вечный покой в его же роскошном автомобиле.