В постели с врагом

0.

Новые книги были полны секса и смерти – тем, вероятно, единственно достойных писателя.

Энтони Бёрджесс «Вожделеющее семя»

Я помню не зря пятый день ноября
И заговор пороховой…

Мне не устраивают показательную казнь на главной площади города, боже упаси.

Если люди увидят мою смерть, они поймут, что я — а вместе со мной и всё, что я олицетворяю — существовала. Им это ни к чему. Система аккуратно подчищает места, где дала сбой. Я — ошибка в программе, глас недовольства и свободомыслия, и они не собираются превращать мои последние слова в завещание. Но им нужно знать, кто ещё встал со мной на этот путь.

Потому с момента, как всё случилось, — вернее, не случилось — я томлюсь в каких-то застенках, ожидая начала допроса. Часы мои сочтены, только остаётся невыясненным, каким будет конец.

Что же… Я хотя бы пыталась. Я горжусь тем, что дерзнула. У меня был один шанс, одна попытка — и не столь важно, была ли она удачной, зато я не устрашилась того, что собиралась сделать.

Возможно, затея заведомо была обречена на провал, но я никогда не забуду, как стояла на техническом этаже среди мерно гудящих вентиляционных труб, а палец на спусковом крючке был скользким от пота. Я видела его: чёрный китель, ордена и погоны, сапоги, начищенные до блеска, самодовольную наглую рожу. Бог, снизошедший к простым смертным, чтобы одарить их благостью своего присутствия.

Ах, какая отрада для глаз: воочию лицезреть нашего бессменного Лидера!

Пуля просвистела в миллиметре от его затылка.

Какой-то миллиметр — и всё было бы кончено.

И я не сидела бы здесь — на холодном полу, в помещении без окон, вновь и вновь прокручивая в голове это мгновение. Остаётся только верить, что следующий или следующая окажется куда удачливее меня, что случай иначе решит их судьбу.

Я не встаю, когда воют ржавые петли двери, возвещая о том, что пришло время платить по счетам, даже не отрываю лба от колен. Меня вздёргивают за плечи и придают вертикальное положение. Всё-таки оторвав глаза от пола, я смотрю в матовый визор шлема солдата, гадая, как выглядит этот человек без него. Есть ли у него лицо? Улыбается ли он? Улыбается ли, приходя домой и целуя жену, накрывшую стол для супруга, уставшего от выполнения своих зверских обязанностей? Важных обязанностей. О чём они говорят за столом?

Представляю, что он скажет этим вечером:

«Привет, дорогая, сегодня мы вздёрнули ещё одну сопротивленческую крысу. Кстати, что у нас на ужин?»

Наверное, как-то так.

Однако пока никто не торопится меня «вздёргивать», меня волокут в другое мрачное помещение, и промедление тянет и без того напряжённые нервы. Догадываюсь, что будет дальше, — допрос и бессмысленное насилие, ведь я всё равно не сдам им своих товарищей. Пусть мучают меня, сколько угодно. Я — не последняя искра.

Хотя им удаётся меня удивить:

В допросной я вижу его.

Вот так честь!

Он стоит, заложив руки за спину, щеголяя армейской выправкой, столь идеальной, будто вместо костей и мышц в его теле стальной каркас. Чёрный китель с серебряной фурнитурой выглядит безупречно — ни одна пылинка не посмеет пристать к этой ткани, дабы не навлечь на себя его гнев. Но стоит ему повернуть ко мне профиль, я примечаю парочку седых прядей на висках и морщинки в уголках глаз, обличающие, что он всё-таки человек, как бы ни пытался заверить окружающих в своём богоподобии. Значит, и он стареет. Значит, и он когда-то умрёт.

Жаль, что я этого уже не застану.

Он делает знак солдатам, чтобы оставили нас. Он меня не боится, а жаль. Он не расценивает меня как угрозу. Меня убьют прежде, чем я успею закинуть цепь наручников ему на шею, но почему не попробовать?

Потому что это просто смешно.

— Ты можешь сэкономить нам обоим время и сразу всё рассказать, — говорит он низким вкрадчивым голосом. В этом голосе сквозит сила. Не знай я, кто предо мной, только по голосу поняла бы, что он — очень важный человек, обладающий властью и могуществом.

— И не подумаю, — отвечаю я, храбро вскинув голову.

— Чего и следовало ожидать… — будто задумчиво роняет он, — от такой, как ты.

— От такой, как я, — повторяю я нараспев.

— Кто тебе помогал?

— Кто мне помогал? — передразниваю я. — Никто не помогал. Я всё сделала сама.

Это, конечно, полная чушь, и нам обоим это прекрасно известно. Меня больше интригует, с чего вдруг сам Лидер снизошёл до презренной заговорщицы? Неужели у него нет других дел? Или он так измаялся в своём роскошном дворце, что лично допросить девицу, приговорённую к казни, — единственное доступное ему развлечение?

Как бы там ни было, я не намерена его развлекать.

— Винтовка, из которой ты стреляла, заводская, а не самопальная, — со знанием дела произносит он, — но ты закреплена за цехом автомехаников и не имеешь доступа к оружию. Получается, кто-то обеспечил тебя списанным экземпляром. Кто? Мы всё равно выйдем на этого человека.

— Я украла её, — заверяю я. — Проникла на склад и…

— Неправильный ответ, — в голосе Лидера прорезаются стальные нотки, из чего я делаю вывод, что мне удалось вывести его из равновесия.

— Всё именно так и было, — говорю я.

— Сегодня ты умрёшь, — припечатывает он. — Но существует и другой вариант: ты назовёшь пару имён, и, быть может, я поспособствую тому, чтобы смягчить приговор.

— Смягчить приговор… — повторяю я. — Что это подразумевает? Пожизненный срок или работу в угольных шахтах? Здорово, конечно, но, спасибо, не стоит. Мне всё равно нечего рассказать. Я действовала одна…

Отчасти это всё-таки правда. Пабло помог мне раздобыть винтовку, сразу обозначив, что на этом его участие «в деле» заканчивается. В отличие от меня, он не планировал подставлять голову под удар. Возможно, в ином случае всё закончилось бы иначе. Пабло, как и все граждане нашего прекрасного Отечества, проходил военную подготовку и был обучен стрельбе. Я — нет. С винтовкой в комплекте шёл только один патрон. Потренируйся я заранее — не промазала бы.

1.1.

Всё начинается с того, что меня отрывают от работы в цеху, чтобы отвести к бригадиру. Это крупный мужик с красной физиономией и обильно потеющей плешивой головой. Потеет не только голова, но и вся его тучная туша. В его коморке воняет так, что накатывает тошнота. Я автоматически прикрываю рот и нос ладонью, плевав на любые приличия.

Мне не хочется попрощаться с утренним пайком.

На столе перед бригадиром лежит моё личное дело, а поверх него какая-то бумажка с вензелями и закорючками. Я пытаюсь рассмотреть, что там написано, но не умею читать вверх тормашками. Пресекая этот порыв, бригадир стискивает лист в неуклюжих коротких пальцах.

— Мои поздравления, — провозглашает он, — твою заявку одобрили.

— Не может быть, — рассеянно говорю я.

Он суёт бумажку в личное дело, складывает руки на столе и испытующе взирает на меня. Его взгляд такой навязчивый, что я, кажется, могу почувствовать его в местах, где он касается моей кожи. Бригадир обшаривает меня от макушки до пояса — нижняя часть тела, к счастью, скрыта столом. Сейчас он, не иначе, пытается на глаз определить размер моей груди и представить, как она выглядит под серым рабочим комбинезоном, плотная ткань которого оставляет обширный простор для фантазии.

— Нда… — заключает бригадир, как следует меня изучив, — и почему только тебя выбрали, вроде как, ничего примечательного.

— Ну, спасибо, — бормочу я без тени благодарности, хоть и сама не знаю, почему.

— Наверное, глаза, — вслух размышляет он. — Всё дело в них.

— Да, наверное, — соглашаюсь я.

Мне прекрасно известно, что значится в моём личном деле: Миранда Гомес, двадцать один год, семьи нет, родных нет, профессия — механик, прикреплена к цеху сборки деталей на одном из бесчисленных огромных заводов, что производят машины. Машины для военной машины. В сухом остатке — я и сама винтик в гигантском, хорошо отлаженном механизме, слишком крошечный, чтобы оценить масштаб всего этого в перспективе.

Так что я понимаю недоумение бригадира из-за перспектив, с какой-то стати внезапно открывшихся незначительной мне.

Впрочем, перечисляя свои базовые характеристики, я не упомянула о главном: я — женщина. А всякая женщина в нашем Отечестве имеет право принять участие в лотерее, чтобы послужить общему делу не только духом, но и телом.

— Что же… — заключает бригадир и встаёт, протягивая мне липкую от пота ладошку, — удачи, товарищ Гомес. Можешь идти собирать вещи.

Превозмогая свою брезгливость, я пожимаю его руку.

— Спасибо, — говорю я.

И иду собирать вещи, которых, в сущности, толком и нет. Они всё равно не понадобятся мне там, куда я направляюсь.

***

Автомобиль, блестящий, как огромный лакричный леденец, доставляет меня во двор внушительного здания с белыми колонами. Лестница устлана алым ковром, а возле дверей стоят две кадки с настоящими цветами. Я таращусь на всю эту роскошь, словно деревенская дурочка.

Слуга в костюме, поджидавший возле дверей, берёт мою лёгкую пустую сумку. Я следую за ним, продолжая озираться по сторонам: вокруг столько позолоты, что рябит в глазах. Комната, куда меня приводят, оказывается немного скромнее, но всё равно отличается от той, где я жила прежде, и выглядит, как спальня настоящей принцессы из сказки.

Размеры кровати под балдахином впечатляют воображение. На ней запросто могла бы разместиться вся наша бригада по сборке того непонятного дерьма, что мы собирали.

Ух!

— У вас полчаса, чтобы принять душ и привести себя в порядок, — инструктирует меня слуга. — После я приду за вами, чтобы отвести к остальным.

Остальные?

Я не совсем понимаю, как тут всё устроено, и недоумённо моргаю. Слуга не спешит пуститься в подробные объяснения. Должно быть, он всё расскажет потом.

Я послушно принимаю душ, восхищаясь красотой ванны со львиными лапами и обилием зеркал в золотых рамах, в которых моё бледное тело выглядит маленьким и ничтожным, словно дождевой червь. Я надеваю белую блузку, синюю юбку и туфли на низком каблуке, предназначенные для «особых случаев», таких как партийные праздники и дни рождения кого-то из верхушки. С наибольшим размахом всегда отмечался день рождения Лидера. В честь него нам давали выходной и двойной паёк.

Слуга удостаивает мои «старания» кислой мины. Пожалуй, в своих неказистых вещах я сама похожа на горничную, или как там называются эти женщины, что работают в богатых домах.

— Вам нужно переодеться, — говорит он, — и распустить волосы.

— Переодеться? — уточняю я. — Но…

— Платье в шкафу, — подсказывает слуга, глядя на меня, как на умственно отсталую. Я тушуюсь, не догадавшись заглянуть в шкаф.

Он терпеливо ждёт, пока я переоденусь в голубое шёлковое нечто с глубоким декольте и вышивкой. Я ненадолго подвисаю, трогая бисерные завитки цветочного узора. Наверное, это самое красивое платье из всех, что я когда-либо видела, но я думаю о тех руках, что создали этот шедевр. Без сомнения, это — ручная работа.

— Волосы, — ворчливо напоминает слуга.

Я разматываю пучок, и он удовлетворённо кивает.

Мы идём в просторную залу, где по кругу расставлены диваны, обтянутые синим бархатом. На диванах сидят девушки, примерно моего возраста, выряженные в платья, подобные моему, но других цветов. Я сажусь на пустое место рядом с девушкой в оранжевом. У неё карие, чуть раскосые глаза и чёрные волосы.

— Я — Люсия, — шёпотом говорит она. — Люсия Санчес, завод оптики.

— Миранда, — откликаюсь я. — Миранда Гомес, машинный завод. Что за оптику вы производили?

— Да кто нам скажет, — оранжевая Люсия улыбается. — Это не нашего ума дело.

— Верно, — соглашаюсь я. Я бы тоже не смогла ответить, попроси она рассказать о машинах.

Мне всё равно любопытно, и подмывает засыпать новую знакомую сотней вопросов. Что это за место? Чего от нас ждут? Почему она вообще на это решилась? Мне всё понятно с собой, но она…

1.2.

Место, где мы находимся, носит поэтичное название «Дом мотыльков», и всё в нём подчинено своим внутренним законам и правилам. Как и на заводе, мы живём по расписанию, впрочем, отличному от распорядка дня простых трудяг.

Нас поднимают с роскошных перин ранним утром, чтобы сопроводить в спортивный зал. Сначала разминка, потом упражнения на выносливость и бассейн. Всё это необходимо для того, чтобы сделать наши фигуры точёными, а тела гибкими и сильными. Мы почти что солдаты — солдаты фронта любовной войны, о чём здесь говорят без смущения.

После завтрак, как и все приёмы пищи, состоящий исключительно из полезных продуктов. Рацион сбалансирован и рассчитан персонально для каждой из нас. Лишняя сотня граммов — и ты не пройдёшь финальный отбор. За завтраком следуют уроки, общие для всех, — этикет, история и ораторское мастерство, а вот послеобеденное время отведено «факультативным» дисциплинам.

Люсия, с которой мы более-менее подружились, осваивает игру на фортепиано, а я выбрала себе восточные танцы. Не сказать что мне нравится соблазнительно крутить задом, но эти занятия предполагают исполнение номеров с веерами или саблей.

Конечно, саблю мне пока не дают.

В свободный час перед отбоем я выхожу в сад и практикуюсь со шваброй, стащенной из чулана. Её форма не совсем то, что нужно, но за неимением альтернативы годится.

Люсия выходит со мной — посмотреть и подышать свежим воздухом. В саду много настоящих цветов — и каждая из нас, не встречавшаяся с ними прежде, не может упустить возможности поглазеть на них, понюхать и потрогать.

Есть здесь и маленький фонтанчик с чистой синей водой. У него обычно толкаются другие девушки, но у нас с ними не сложилось приятельских отношений. Даже если отбросить в сторону то, что все мы — конкурентки, никто, кроме Люсии, не способен выносить мой специфический нрав. Вести себя тише я стараюсь лишь на уроках, и уж точно не собираюсь притворяться, когда в том нет нужды.

Древко швабры врезается в розовый куст, и Люсия стонет, изображая жалобный вздох невинно пострадавших цветов.

— Тебе стоит быть аккуратнее, — говорит она и принимается собирать осыпавшиеся лепестки в ладошку. — А то так нечаянно и Лидера зашибёшь…

Я проглатываю неуместный комментарий о том, что ничего не имею против. Глядя правде в глаза, именно это и является моей целью — прикончить ублюдка. Но как бы мне ни было приятно общество Люсии, я не могу ей доверять.

Я никому не могу доверять.

— Химена сказала, что некоторые мужчины любят, когда их бьют, — заявляю я.

Химена ведёт у нас особенный курс, касающийся всего, что связано с сексом.

Большинство девушек на нём умирает со стыда, заливается краской и силится сползти под парту, но меня трудно смутить. Я слушаю с любопытством. Раньше нам говорили, что секса вообще не существует. Никто из нас не знает своих родителей, но откуда-то же мы появились? Значит, какие-то граждане всё-таки совершили возвратно-поступательные движения, чтобы сделать новых граждан нашего Отечества.

Быть может, если есть завод по производству машин, то существует и завод по производству людей, где вместо масла текут реки спермы и так воняет потом, что не продохнуть?

Не уверена, что хотела бы получить подтверждение этой теории.

— Ну… вряд ли Лидер такой, — после долгой паузы говорит Люсия. — Из тех мужчин.

— Почему нет? — откликаюсь я. — Допустим, он весь такой тёмный властелин, но и сам не прочь, чтобы над ним…

Я умолкаю, пытаясь припомнить слово, использованное Химена во время лекции.

— Доминировали, — подсказывает Люсия. — Нет. Наверное, нет.

— А зачем тогда нам об этом рассказывать? — резонно замечаю я, вновь занося швабру над головой.

Древко со свистом режет воздух, а из моего пучка выбиваются белые пряди. Волосы до сих пор пахнут странно и стали жёсткими на ощупь. Химена утешила меня тем, что это пройдёт, нужно только втирать в них специальные масла и смеси.

А ещё она добавила с плотоядной улыбкой, что мне надо хорошо постараться, ибо никому не захочется накручивать на кулак какую-то паклю.

Миленько.

— Просто так, — пытается увильнуть Люсия, и её щёки заливает очаровательный румянец. Она спешит перевести тему: — Как ты думаешь, какой он?

— Кто? — уточняю я, хотя прекрасно знаю ответ.

Мои упражнения с палкой привлекают внимание девиц, что отдыхают у фонтана, хотя не стоит исключать, что они просто подслушивали наш разговор и заинтересовались. Я подмечаю, что их болтовня стихла, а взгляды прикованы к швабре в моих руках.

— Лидер, — понизив голос, говорит Люсия.

— Понятия не имею, — откликаюсь я, но всё-таки спрашиваю: — А ты?

— Ну… красивый точно, — смущённо говорит она. — Он как-то приезжал к нам на завод, я видела его издалека… И молодой. Но что он за человек?

— Почему ты подала заявление? — вырывается у меня. Мне не нравится предположение, зародившееся от её слов.

Уж не влюбилась ли она в этого подонка с первого взгляда?

Люсия закусывает губу.

— Моя сестра поступила сюда, — с запинкой отвечает она. — Назад она не вернулась, так что, скорее всего, прошла дальше. Я хочу её увидеть.

— У тебя есть сестра? — изумляюсь я, проигнорировав остальное, не менее впечатляющее. — И родители?

— Родителей нет, но мы всегда были вдвоём, — говорит Люсия, — пока она не захотела попасть в гарем.

— А что станет с теми, кто не пройдёт конкурс? — принимаюсь я размышлять вслух.

На моей памяти никто не возвращался обратно на завод, по крайней мере, я никогда не слышала от кого-либо упоминаний о «Доме мотыльков». Наша жизнь была скучной и однообразной, несомненно, девушка, побывавшая здесь, стала бы настоящей сенсацией со своими историями о неудачной попытке пройти отбор. Коллеги замучили бы её просьбами пересказывать всё это снова и снова.

— Люсия, — зову я.

— Я не знаю, Миранда, — откликается она и быстро уходит.

2.1.

Будильником нам служит благозвучная мелодия: словно кто-то перебирает струны арфы.

И знаете, что самое удивительное?

Я никогда в своей грёбаной жизни в глаза не видела арфу, но откуда-то знаю, что она звучит именно так. Это касается не только архаичного музыкального инструмента, но и массы других вещей, что кажутся очевидными на первый взгляд, но при детальном рассмотрении наводят на подозрения. Я знаю много того, чего просто не могу знать, также и с остальными. У Люсии была сестра Альба – это неоспоримая истина, которая не вызывает сомнений у моей новой подруги, но она не способна объяснить, почему считала ту девушку с той же фамилией своей сестрой, если у них не было ни семьи, ни общих детских воспоминаний.

Конечно, ведь в нашем Отечестве нет детей.

(Но я имею представление о том, что мы не рождаемся на свет двадцатилетними тружениками на заводе.

Опять же с чего я это взяла, если мне никто такого не говорил?).

Из-за всех этих странностей я вношу кое-какие корректировки в свой блестящий план: прежде чем я убью Лидера, я выпытаю у него, как всё это устроено, ибо, судя по всему, больше никто не способен распутать клубок лжи, окутывающий нас со всех сторон. Другим девушкам ничего не известно. Химене ничего не известно. Слуги… и вовсе отказываются со мной разговаривать.

Я просыпаюсь до сигнала к побудке и спешу в сад, чтобы перехватить работающих там людей. Даже не для того, чтобы пытать их вопросами, на которые у них вряд ли есть ответ, а чтобы понаблюдать. Я думаю, что это лучшая в мире профессия – возиться с цветами, что топят «Дом мотыльков» в чудесном благоухании. В городе не было ни цветов, ни деревьев, ни каких-либо растений вообще. Только асфальт и серые коробки зданий различного назначения – заводов, складов и общежитий при них.

Короче, мне всё это в диковинку.

Но люди, что ухаживают за садом, сразу уходят, завидев меня. Я предполагаю, что им строго-настрого запрещено общаться с кем-то из нас. Возможно, им уже успели сообщить, что среди кандидаток завелась какая-то полоумная, что пристаёт ко всем с расспросами.

Сегодня меня поджидает Химена, она и в такой ранний час «во всеоружии». На ней золотое кимоно с изумрудным поясом, чёрные волосы собраны в высокую причёску, на губах алая помада. Её духи перебивают ароматы цветов. Наверное, она похожа на хозяйку элитного борделя, знай я, что такое – элитный бордель.

О, подождите-ка!

Что ещё «Дом мотыльков» – если не он?

– А ты ранняя пташка, синеглазая, – приветствует меня Химена.

– У меня есть имя, – напоминаю я, хотя это – пустая трата времени. Химена ясно дала понять, что не собирается запоминать наши глупые имена. Для неё мы все носим клички, что она нам дала. Я – синеглазая (спасибо, что не паклеволосая), Люсия – коротышка, Карла – рыжая, Изабелла – грудастая, и далее по списку. Двадцать девушек, всех не упомнишь. Сблизиться мне удалось только с Люсией.

Остальные предпочитают держаться от меня на расстоянии.

И правильно делают.

– Пришла помахать палкой? – деловито спрашивает Химена.

– Нет, – честно говорю я, – хотела посмотреть, как эти люди работают в саду…

– Или спросить их о чём-то? – её взгляд становится хитрым. Химена – та ещё лисица, ну, как я их себе представляю. Очевидно, мне не доводилось бывать в зоопарке или в лесу. Говорят, где-то за пределами города простираются территории дикой природы, но кто же нас туда пустит?

– О чём? – опасливо уточняю я.

– Ну… не закопаны ли здесь предыдущие кандидатки, – огорошивает она. Я открываю рот и, должно быть, выгляжу крайне глупо. Химена явно надо мной потешается. Она говорит: – Расслабься. Ты – не первая, кто об этом задумывался. Возможно, я тебя разочарую, но нет. Человеческое тело – скверное удобрение для цветов, а им нужен особый уход.

– М-м-м, ясно, – бормочу я. Я перекатываюсь с пятки на носок, собираясь с храбростью. – Тогда куда они деваются? Кто не попадает в гарем.

– А зачем тебе это знать? – любопытствует она. Вроде как, её тон отстранённый и вежливый, но даёт мне понять, что лучше свернуть своё расследование, пока она – или кто-нибудь вышестоящий – не вышел из себя.

– Ну… вдруг я не пройду, – отвечаю я.

– Знаешь, что, дорогуша?

Химена делает шаг ко мне и опять лапает мой подбородок – я уже заметила за ней эту привычку, будто ей какое-то особое удовольствие доставляет обращаться с девушками, как с её питомцами. Пальцы у неё холодные и жесткие, такими могли быть руки убийцы. Кожа гладкая и ухоженная – не исключаю, что она купается в крови неугодных кандидаток, чтобы сохранять свою красоту и свежесть.

Я сама поражаюсь этой фантазии.

– Ты бы лучше побеспокоилась о том, чтобы пройти, – елейным голоском советует Химена, – а не валяла дурака. Сегодня вечером тебе как раз представится первый шанс себя проявить.

– Что? – роняю я.

– Мы ожидаем высокопоставленных гостей, – поясняет она, – так что, Миранда, будь умницей.

Она выпускает меня из хватки и идёт к зданию. Я топаю за ней.

– Гости? – взволнованно повторяю я. – В смысле… Лидер?

В этот момент я уже во всех красках представляю, как проломлю его череп древком от швабры. Или нет? Вгоню это древко ему в глазницу? В глотку? В задницу? Меня охватывает приятное предвкушение расправы. Быть может, не придётся дальше просиживать штаны на лекциях по этикету и тренироваться, чтобы пробраться во Дворец, и всё закончится здесь?

– Разбежалась, – смеётся Химена. Она сбавляет шаг, чтобы взглянуть мне в лицо. – Вот тебе и ответ, дорогуша. Они присматривают себе девушек, которые не пригодятся во Дворце. Твои шансы попасть туда – скудные, так что… советую сегодня выложиться на все сто.

«Да пошла ты», – злобно думаю я.

– Что значит «выложиться на все сто»? – спрашиваю я.

– Тебе пора на тренировку, – отрезает она, тем самым непрозрачно намекая, что тема закрыта.

Впрочем, я тут же вижу здесь некоторую перспективу: высокопоставленным гостям должно быть известно куда больше, чем Химене или мне. Кое-какие уроки, полученные в «Доме мотыльков» мне пригодятся.

2.2.

«Миранда, молчи!» – умоляю я себя.

Нас выставляют в шеренгу перед гостями. Я таращусь на них, и меня пробивает на смех. Уж не знаю, кто выглядит страннее – мы или всё-таки они. На них камзолы, рубашки в рюшах, шляпы с перьями и маски. Каждая маска изображает какое-то животное, только я в них не особенно разбираюсь. Мне удаётся опознать волка, медведя, лису и енота, но остальные мне неведомы.

На нас нет масок, но тут тоже есть о чём поразмыслить, ибо, без сомнения, образы девушек наделены каким-то смыслом. Рыжая Карла щеголяет в зелёном с полупрозрачными крылышками за спиной, у той длинноносой, имя которой я позабыла, нечто, похожее на восточный наряд и выбеленная физиономия. Люсия вся в стразах, как в каплях воды, а я… что значит мой белый балахон?

Остаётся только гадать.

Я пытаюсь представить нас всех – и гостей в их масках, и девушек в вычурных шмотках, у станка на заводе, и это меня веселит.

Так много красок, разнообразия цветов и фактур, когда прежде меня окружали лишь оттенки серого!

Никакой позолоты, свечей в канделябрах и, боже упаси, живых цветов.

Нас проводят в залу, где мы рассаживаемся в разных углах – отдельно девушки, отдельно гости.

Во время «концерта» я стараюсь в открытую не зевать, и больше смотрю на гостей, нежели на кандидаток, из кожи вон лезущих, чтобы произвести впечатление. Показательное выступление состоит из заунывных песен, декларации стихов каких-то давно умерших поэтов, танцев и демонстрации исполнительского искусства. Люсия играет на огромном чёрном рояле, носатая на тонкой флейте, похожей на полированное дуло ружья, ещё одна девица на скрипке, другая – на большой скрипке, название которой я предпочла не запоминать за ненадобностью.

Гости вяло хлопают, вкушают изысканные яства и пьют что-то из золотых кубков. Я подметила, что каждый раз, прежде чем поднести еду или питьё к отверстию в маске, их дают на пробу специальному человеку, тенью топчущемуся за спинками кресел.

Неужели они боятся, что кто-то из нас попытается их отравить?

Вероятно, боятся.

Но это смешно, учитывая, что нас тут не посвящают во всякие опасные темы. А жаль, познания о ядах в гареме мне бы пригодились!

Всё это в сущности – глупый спектакль.

Я хочу уйти, но всё же разглядываю гостей, вычисляя Лидера, если он есть среди них. Из-за одежды и масок они все на одно лицо – примерно одного роста, одной комплекции, словно братья-близнецы. Не исключаю, что их подбирают специально, чтобы создать путаницу. Надо думать, самый влиятельный человек в Государстве в довесок к своему могуществу обзавёлся ещё и нехилой паранойей.

Он точно обитает во Дворце, а не в бункере глубоко под землёй?

Сколько раз на него совершались покушения?

От этой мысли меня будто бьёт током.

Он сказал:

«Сегодня ты умрёшь. Но существует и другой вариант: ты назовёшь пару имён, и, быть может, я поспособствую тому, чтобы смягчить твой приговор».

Я верчусь в поисках того, кому принадлежит этот голос, пока до меня не доходит, что он прозвучал в моей голове. Ладошки, комкающие ткань платья на коленях, становятся влажными от пота. Дыхание сбивается комком в груди. Паника охватывает меня молниеносно.

Я вскакиваю из-за стола, воспользовавшись тем, что концерт закончен, и все начинают разбредаться по «Дому мотыльков», и бегу в сад. Мне жизненно необходим свежий воздух. Мраморный пол ускользает у меня из-под ног, а золотые безделушки вокруг прыгают перед глазами.

Что это за чертовщина?

Я вцепляюсь в перилла террасы и, слепо щурясь в темноту, густо насыщенную ароматами цветов, делаю череду коротких рваных вдохов. Мои воспоминания напоминают пыльный чулан, и я неистово перетряхиваю его, но так и не нахожу недостающего фрагмента паззла.

Никто мне такого не говорил.

Никогда.

В этом нет и крупицы смысла.

Что это? Прозрение? Видение будущего? Или на нервной почве у меня так разыгралась фантазия, что я придумала эти слова и этот голос?

Я прохаживаюсь из стороны в сторону, оглаживая плечи руками, пока не врезаюсь в камзол кого-то из гостей. В полумраке он кажется чёрным. Слишком темно, чтобы разглядеть глаза в прорезях маски волка. Волк? Я могу заблуждаться, глядя в оскаленную пасть, выполненную из какого-то пластичного материала. Спасибо, незнакомец, что выбрал себе эту страсть, а не какого-нибудь милого кролика!

Мне и без того не по себе.

Из моего рта вываливается самая нелепая глупость из всех, что могли прийти мне на ум:

– Это волк? – спрашиваю я, и чтобы сделать своё положение ещё более неловким, тычу пальцем в нос звериной морде. Незнакомец молчит, видимо, сражённый наповал такой неслыханной наглостью.

Все уроки изящных манер прошли мимо меня. И ладно ещё я, но Химену точно не погладят по головке за то, что её подопечная так и не освоилась с тем, как надлежит себя вести в обществе высокопоставленного господина.

– Э… – бормочу я, – извините. Я никогда не видела волков, просто стало интересно.

Я бью себя по лбу и случайно сшибаю цветочный венок. Проследив взглядом его полёт вниз, я думаю, что это полный провал.

Но я ошибаюсь.

Нагнувшись, чтобы поднять его, а делаем мы это одновременно с гостем, я умудряюсь вмазаться макушкой ему в челюсть. К счастью, маска смягчает удар. Что хуже всего – столкновение наших рук на злосчастном венке. Я отпрыгиваю, позабыв, зачем вообще всё это затеяла.

Гость протягивает мне венок, словно оливковую ветвь мира.

Я слышу смех, доносящийся из-за маски.

Только мне уже совсем не смешно.

Я готова броситься бежать в темноту и искать укрытия среди розовых кустов.

Рука гостя всё ещё висит в пространстве между нами. Я таращусь на длинные пальцы, аккуратно сжимающие хрупкие белые цветы. На его месте я бы не церемонилась, а надавала мне этим веником по физиономии.

– Волк, – после паузы изрекает гость, – но я тоже их никогда не видел. Только на картинках.

3.1.

Я убеждена, что мы все сегодня умрём.

Впрочем, по мере продвижения сквозь закоулки и коридоры лабиринта эта уверенность тает. Кажется, у нас есть неплохой шанс спастись. Недаром мы вставали с рассветом и истязали себя физическими упражнениями в зале.

Всё это нам пригодилось.

Да, мы с Люсией дважды чуть не разделили участь той несчастной, упавшей в яму с кольями, ещё бессчётное количество раз едва не напоролись на другие ловушки, поджидающие за каждым углом, но я вижу выход. Люсия тоже его видит. В каком-то глупом самоотверженном порыве я подталкиваю её вперед, а альтруизм, как известно, никогда не доводит до добра.

Первой из лабиринта выскакивает рыжая Карла, где-то посеявшая свои крылья. За ней ещё несколько девушек. Замыкает процессию Люсия, а мне не удаётся сигануть следом: кто-то хватает меня за плечо и отшвыривает назад.

Я раздражённо рычу и вскакиваю на ноги, но мне не позволяют продолжить нашу гонку.

Это та девица, с которой мы вместе ехали в машине, и мне неведомо, почему она точит на меня зуб. Почему личная неприязнь оказалась для неё важнее выживания. Я-то ошибочно полагала, что у меня одной здесь бардак в голове. Как выясняется, нет.

Она выглядит, будто лишилась рассудка: глаза лихорадочно блестят, волосы всклокочены, платье превратилось в лохмотья. Она лупит меня по лицу и тащит куда-то в сторону. Другие девушки, стремящиеся побыстрее покинуть ловушку, спотыкаются о нас и отпихивают с дороги. Мы боремся. Бестия волочёт меня за поворот, что-то нечленораздельно бормоча себе под нос. Она точно спятила.

– Да отцепись ты! – требую я. – Выход близко…

Вместо ответа она снова прописывает мне оплеуху. Моё самообладание мне изменяет. Да какого дьявола? Нам нужно бороться не с друг другом, а с теми, кто устроил нам такой «праздник»! Увы, она не намерена слушать мои доводы. Сцепившись, мы летим в темноту.

В ещё одну яму.

В последний момент я успеваю вонзить лезвие стилета в землю, и только плотные корни растений спасают меня от падения. Психопатка летит вниз, напоследок содрав с меня туфлю. Я держусь за рукоять стилета обеими руками, силясь вытянуть себя из ямы. Мне сказочно повезло, что я всегда была щуплой – на скудных заводских пайках не отъешься, а тут нас стращали за каждую съеденную порцию, чтобы это не сказалось на фигуре.

Но мне никогда не приходилось вытаскивать откуда-то своё тело, сколько бы оно ни весило. Задачка не из лёгких. Края ямы осыпаются, когда я сучу ногами в поисках опоры. Я чувствую, что лезвие движется и режет корни, в которых застряло. Минута и всё будет кончено.

«Давай! – командую я себе. – Ты не имеешь права так тупо сдохнуть!»

Вся жизнь проносится у меня перед глазами, и я с ужасом осознаю, насколько она была пустой. Мне нечего вспомнить. Комнатка в общежитии при заводе, что мы делили с пятью другими работницами женского пола разного возраста. Скудные приёмы пищи. Станок, за которым и проходил весь мой день. Ночь без сновидений. Темнота и тишина. Унылые лица. Плешивый бригадир. Мир, тесный, как коробка для обуви. Напрочь лишённый красок и смысла.

Нет, было кое-что ещё:

Он достаёт пистолет, прижимает дуло к моему подбородку и спускает курок.

Я выпрыгиваю вверх, словно выныривая из толщи воды. Сердце бешено стучит в груди. Я так сильно сжимала рукоятку стилета, что она отпечаталась у меня на ладонях. Пальцы гудят от напряжения. Всё тело гудит.

Из последних сил я прячу оружие под одежду – уже не белую, а сплошь испачканную грязью и зелёными пятнами травы, и верчу головой, пытаясь сориентироваться в пространстве. Выход был где-то рядом, но вот где?

Звук помогает мне найти нужное направление.

Я выхожу на свет. Густая поросль раздвигается в стороны, являя мне площадку, залитую светом факелов.

Я пришла позднее всех.

Это – конец.

Сделав пару шагов, я валюсь на руки Люсии.

– Я последняя? – шепчу я.

Она молчит, встревоженно закусив губу. Над её бровью свежая ссадина, оставленная колючим кустом, на который мы напоролись по пути.

– Я последняя? – хрипло повторяю я.

Собственный голос кажется мне чужим.

– Нет! – вдруг восклицает она и поворачивается к выходу вместе со мной.

Ещё одна девушка переступает «финишную черту» и валится наземь без чувств. Я тоже теряю сознание – недолгая схватка за жизнь и вся эта безумная гонка высосали меня до капли.

Я прихожу в себя уже в салоне автомобиля. Даже тусклый свет режет глаза. Моя голова покоится на плече Люсии. Она задумчиво распутывает мои волосы, сбившиеся в колтуны.

– Только не говори, что сейчас нас ждёт ещё какое-то дерьмо, – умоляю я.

– Нет-нет, – Люсия мотает подбородком. – Химена сказала, что нас везут домой. – Она делает паузу. – В «Дом мотыльков».

– Дом, – я перекатываю это слово на языке.

Я не знаю, что такое дом.

***

Я забираюсь в ванну со львиными лапами, не в силах даже включить воду и снять испорченную одежду. Я просто сижу, облокотившись на холодный керамический бортик, и смотрю на своё измученное отражение во всех этих огромных зеркалах. Я искренне сочувствую этой несчастной, какой потерянной и избитой она выглядит. От прежнего лоска не осталось и следа. Лицо грязное, щёки впали. Глаза кажутся ярче и темней, не синими, а почти чёрными, как обсидиан.

Боже!

Я никогда в своей жизни не видела обсидиан. Мне известно, что это – камень, и я примерно представляю себе его цвет и фактуру. Откуда?

И почему это беспокоит только меня?

У остальных девушек сейчас хватает и других причин для беспокойства. Я мельком слышала, что из двадцати уцелело четырнадцать. Шесть погибли в лабиринте. Не имен, не личностей, сухая констатация факта. Мы – расходный материал.

Это порядочно выводит меня из себя.

И пусть та полоумная с огромной скрипкой чуть меня не угробила, я силюсь вспомнить её имя, хоть что-то о ней, чтобы она не исчезла совсем. Ничего. Ничегошеньки. Я не уделяла этому и толики внимания, сконцентрировавшись на Люсии. Изредка в фокус попадали Карла – из-за яркой внешности и громкого голоса и грудастая Изабелла, лишь потому, что её прозвище я сочла оскорбительным. Словно кроме внушительных сисек в ней не было больше ничего ценного.

3.2.

Новое испытание не заставляет себя долго ждать, а вот наша встреча с ним откладывается на неопределённый срок.

В этот раз обходится без предварительных «смотрин», да и пробежка по лабиринту основательно поумерила воодушевление других девушек. Во время перерыва между «конкурсами» они продолжали свои занятия, но вяло, по инерции. Кажется, до них в кои-то веки дошло, что всё это – чистой воды показуха, а отбирать нас будут совсем по другим критериям. Сдались кому-то их пляски или игра на инструментах!

Главное – выжить.

Но к моему огромному огорчению нас всё равно заставляют нарядиться к вечеру. Корсет затянут так туго, что мне нечем дышать, а голова зудит от парика. Я трачу массу сил, чтобы не расчесать себе голову в мясо, сунув под него пальцы. Ещё чего доброго решат, что у меня блохи.

Хуже всего – бюст, руки и плечи открыты, и мне негде спрятать стилет.

Как выясняется, он бы мне и не помог.

Гостей от нас отделяет тёмное стекло. Полагаю, что они могут нас видеть, а мы их – нет. По углам толпятся солдаты с автоматами наперевес, но им мы совсем не интересны. Не исключаю, что они дрыхнут под своими глухими шлемами, и ждут не дождутся, когда же этот цирк подойдёт к концу.

Химена, одетая в восхитительное лиловое кимоно, окидывает их рукой.

Она говорит:

– Стекло – пуленепробиваемое, мои дорогие. Так что без глупостей.

Она грозит нам пальцем.

Не нам всем, а конкретно мне.

Чуть позднее я понимаю, о каких «глупостях» идёт речь.

Нас, тринадцать оставшихся кандидаток – ведь Карла уже вытянула свой счастливый билет, – рассаживают за круглым столом. В центре – блюдо, покрытое серебряной крышкой. Люсия, устроившаяся подле меня, таращится на него, словно это – гремучая змея, что вот-вот кинется в лицо одной из нас.

Мне эта штука тоже не внушает доверия.

– Эта старинная забава называется «русская рулетка», – заводит свою шарманку Химена. Она поднимает крышку, демонстрируя нам пистолет, лежащий на блюде. – В барабане один патрон. Каждая из вас по очереди должна поднести пистолет к виску и спустить курок. И пусть Госпожа Удача вам улыбнётся.

«Миленько-миленько» – думаю я, уже прикидывая, есть ли у меня шанс всё-таки прострелить пуленепробиваемое, как уверяла Химена, стекло. Я останавливаю себя, признав, что это – плохая идея.

– Однако, – продолжает Химена, – сегодня у вас есть шанс отказаться от испытания. Отказаться и отправиться домой.

Люсия дёргается, будто собирается встать. Я кладу ладонь ей на коленку и чуть сжимаю. Поймав её взгляд, я качаю головой.

Впрочем…

Это её дело.

Я убираю руку.

Три девушки уходят – грудастая Изабелла, носатая Мария и сладкоголосая Даниэла. Я это не придумала – она одна тут удостоилась более-менее приятного прозвища, не связанного с её внешностью. После лабиринта я навострила ушки, чтобы разобраться, кто есть кто и запечатлеть подруг по несчастью в своей памяти.

Эти три девицы – больше не наши «подруги по несчастью», они оказались куда разумнее нас.

Люсия остаётся.

Первой к пистолету тянется Элена, она же – смуглая Элена. Её кожа почти что чёрная, а кровь, наверное, достаточно горяча, чтобы она подала всем пример. Барабан прокручивается со щелчком. Удача, пожалуй, любит храбрых.

Следующим трём девушкам тоже везёт.

Подходит очередь Люсии.

Я замечаю, как дрожат её руки. Для её маленьких пальцев пистолет слишком громоздкий и тяжёлый. Она вновь порывается встать.

– Поздно, дорогуша, – нараспев произносит Химена, – ты упустила возможность уйти. Давай-давай.

«Как же ты меня бесишь», – думаю я.

Люсия подносит дуло к виску и закрывает глаза.

Я поворачиваюсь к стеклу, не вынося напряжения, и представляю тех, кто стоит за ним, наблюдая за представлением. Что они испытывают в этот момент? Сопереживают бедной испуганной девушке? Смеются над ней? Быть может, их возбуждает чужой страх?

Люсия остаётся жива.

Она обессиленно сползает в кресло.

Я без промедления принимаю у неё пистолет и быстро спускаю курок.

Есть что-то трогательное в твоей наивной вере, но у меня нет времени слушать эти разглагольствования.

Ничего.

Шум крови в ушах нарастает. Моё тело запоздало реагирует на миновавшую угрозу жизни. Я понимаю, что не дышала всё время, что длилась моя очередь. В горле сухо, в глазах ещё суше. Я настойчиво гипнотизирую взглядом тёмное стекло, пока выстрел, прозвучавший совсем рядом, не вырывает меня из оцепенения.

Выстрел и брызги – не то крови, не то мозгов, окропившие мне левую щеку. Кажется, моя кисть весит целую тонну, когда я поднимаю её, чтобы стереть с кожи мерзкие капли.

Химена хлопает в ладоши, а следом за ней и все присутствующие.

Я не хлопаю.

Я так и держу руку у лица, позабыв, как управлять своими конечностями.

– Поздравляю, мои девочки! – говорит Химена. – Вы проходите дальше.

Кое-как совладав с собой, я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на свою мёртвую соседку. Если бы не лужа крови, расползающаяся вокруг неё, можно было бы подумать, что она просто задремала. Сквозь светлые волосы, чуть испачканные кровью у виска, проглядывается бурое пятнышко пулевого отверстия, крошечное, как след от помады.

Никки, блондинка. Она меня терпеть не могла и называла «крашеной дрянью», ревнуя к навязанному цвету волос.

Как бы там ни было, мне её жаль.

Все расходятся, а она остаётся лежать.

Химена удерживает меня за руку у дверей.

Она шепчет мне на ухо:

– А ты везучая, синеглазая. Пуля могла зацепить и тебя.

– Нда… – бормочу я, – везучая.

***

Мы с Люсией гуляем в саду. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я возобновила свои гимнастические упражнения со шваброй. Теперь мы здесь совсем одни – другие девушки слишком смятены и подавлены. Они предпочитают прятаться в своих комнатах или также, как и я, искать утешение в бесполезных тренировках.

3.3.

Мы не успеваем подготовиться к последнему испытанию. К такому в принципе невозможно себя подготовить. Они буквально застают нас врасплох: я засыпаю на мягкой постели в своей комнате, а просыпаюсь на жёстком полу в темноте. Всё, что мне остаётся – тактильные ощущения, звуки и запахи.

Я оцениваю их, пытаясь понять, что происходит.

Что на этот раз изобрели для нас эти садисты.

Воздух стылый и холодный. Влага оседает на коже. Пахнет плесенью. А ещё мои руки и ноги связаны, и, судя по тому, что спиной я чувствую что-то тёплое, – привязана я к чьей-то чужой спине.

– Эй, – тихо зову я, слепо щурясь в темноту. – Кто здесь?

– Ах… – стонет другая кандидатка за моей спиной, и я с облегчением узнаю Люсию.

Я сомневаюсь – а испытание ли это? Быть может, она не зря боялась, и кто-то подслушал наши опасные разговорчики, и за них мы получили путёвку в застенки? Паршивый расклад. Ладно я – но Люсия этого не заслуживает.

– Эй! – кричу я, на сей раз обращаясь не к подруге, а кому-то, скрытому во мраке. – Эй! Отпустите нас!

Шорох радиопомех заставляет меня подпрыгнуть на месте. От резкого движения верёвка натягивается. Люсия мученически вздыхает.

– Аккуратнее, – умоляет она.

– Привет-привет, мои дорогие! – доносится откуда-то голос Химены, искажённый скрипучим динамиком. – Вот и ваше последнее испытание. Оно будет самым простым.

– Простым… – бормочу я.

– Вам всего лишь нужно выйти из этой комнаты, – продолжает эта тварь. – У вас будет час, чтобы выбраться. Но…

Ещё бы обошлось без треклятого «но»!

– Но одной придётся остаться здесь, – явно наслаждаясь, тянет она.

Я жду новых инструкций, но их нет. Вместо этого я различаю звук капающей воды совсем рядом с нами. Дурной знак. Желудок сворачивается узлом.

– Что она имела в виду? – спрашивает Люсия.

В этот момент вспыхивает яркий свет. Проморгавшись, я задираю голову и вижу открытый люк в потолке – свет льётся в него. Он обрисовывает детали нашей темницы – глухие металлические стены, покрытые конденсатом, и грязный ржавый пол. Присмотревшись, я понимаю, что это не ржавчина – а тёмные лужи, натекшие из нескольких отверстий наверху.

Вода стремительно прибывает.

Люк в потолке – единственный выход из этой коробки, но он так высоко, что до него не дотянуться.

– Нам надо освободиться, – деловито говорю я, но в моём голосе отчётливо сквозит паника, как бы я не силилась её скрыть. – Давай начнём с этого… а потом…

– Как? – жалобно тянет Люсия.

Насколько позволяют путы, я ощупываю себя на предмет узлов, и окончательно сникаю. Скорее всего, они у меня за спиной. Догадавшись, что я задумала, Люсия тоже начинает возиться.

– Они не спросили, хотим ли мы в этом участвовать… – вздыхает она.

– Если ты ещё не поняла, им плевать на наше мнение, – сердито говорю я. – Что-то мне подсказывает, что и девушки, отказавшиеся от «русской рулетки» уже не жильцы.

– Ты думаешь, их убили? – пугается Люсия.

– Люсия, – устало начинаю я, – на твоей памяти кто-то возвращался на завод из «Дома мотыльков»?

– Нет, – отвечает она, – но Химена говорила, что мы можем «приглянуться» другим высокопоставленным господам, кроме Лидера…

– Надеюсь, что ты права.

Увлёкшись своими попытками дотянуться до узлов, мы теряем равновесие и заваливаемся на бок. Я отплёвываюсь от воды с противным металлическим привкусом, попавшей мне в рот. Голову приходится держать высоко, и мышцы шеи моментально сводит. Лужа вокруг нас основательно разрослась. Такими темпами мы захлебнёмся до того, как успеем скинуть верёвки.

– Восемь, – бормочу я, – значит, они разбили оставшихся по парам, чтобы в итоге прошло четверо. Плюс Карла, победившая в лабиринте.

– Ага, – без особого энтузиазма соглашается Люсия.

– Всё это… – продолжаю я, – вся наша жизнь – сплошной грёбаный лабиринт.

Силы покидают меня. А вместе с ними, вытекающими из тела, изо рта вытекают слова:

– Ты спрашивала, почему я в это ввязалась, если не хочу стать подстилкой урода, что всё это создал. Я хотела подобраться к нему, чтобы убить. Может, тогда всё бы закончилось. Мы стали бы свободными… Я… Что ты о себе знаешь? Люсия Санчес, завод оптики, кроме того, что у тебя была сестра?

– Это и знаю, – соглашается она.

– Вот-вот, – говорю я, – я тоже. Ничего о себе самой не знаю. Единственное, что у меня было…

Я умолкаю, сражённая внезапным открытием.

Единственное, что у меня было – желание уничтожить этого гада. Не важно, почему. Я просто знала, что создана, чтобы его убить и разрушить лабиринт, словно кто-то вложил эту идею в мою голову.

– Эй! – зовёт меня Люсия. – Ты там уснула?

– Нет, – меня встряхивает её голос.

Погрузившись в свои размышления, я упустила момент, когда верёвка ослабла. Наверное, она размягчилась из-за пропитавшей её воды, по крайней мере, стала скользкой. Обрадовавшись этой возможности, я неистово ворочаюсь, чтобы оказаться с Люсией лицом к лицу. Я чувствую её дыхание на щеке и трепет ресниц близко-близко.

– Потерпи, – шепчу я ей в веко, – сейчас…

– Ура! – восклицает она, стоит мне развязать первый узел.

Мы энергично расправляемся с остальными и вскакиваем на ноги, взбаламутив тёмную воду вокруг. И смотрим вверх.

Кажется, я всё поняла.

Я стискиваю плечи Люсии в своих ладонях.

– Послушай, – вкрадчиво говорю я, – тут высоко, но ты дотянешься, если я тебя подсажу. Ты должна выиграть и найти свою сестру. Потому что у тебя она есть, а это – больше, чем ничего. И уж точно больше, чем есть у меня…

– Что? – перебивает она. – Нет, Миранда, что ты такое говоришь?!

– Я хочу поступить правильно, – заверяю я. – Если я отсюда выйду – заберу одну жизнь. Возможно, больше. Если останусь – спасу твою.

– Нет! – повторяет Люсия.

Она хмурится, размышляя.

– Да ладно, – не унимаюсь я. – Ты победишь. Ну, войдёшь в пятёрку финалисток. Вряд ли они просто оставят меня здесь, чтобы я утонула. Испытание закончится, и меня вытащат.

4.1.

Ладно, забираю свои слова обратно, я сильно погорячилась.

Лабиринт, «русская рулетка», яма с водой – были ещё цветочки. После моей «победы» начинаются… настоящие испытания.

Если конкретнее – подготовка к отправке во Дворец.

Ко мне приходит целая толпа неразговорчивых служанок. Они загоняют меня в ванну, где долго натирают какими-то сильно пахнущими мазями, маслами и средствами, будто меня не отвезут в гарем Лидера, а подадут на ужин ему к столу. Разве что яблоко в задницу не засовывают! Впрочем… Глядя правде в глаза, я бы предпочла яблоко, а не процедуру избавления от всех волос на теле, кроме бровей, ресниц и тех, что растут на голове. Это до жути больно. Служанки не жалеют даже мелкие светлые волоски на предплечьях, о существовании которых я и не догадывалась, пока их не выдрали с корнями.

Мне красят ногти на руках и ногах, а высветленную паклю долго натирают лосьонами, чтобы она стала блестящей и гладкой. На лицо наносят косметику. Тело облачают в золотистый лиф и полупрозрачные шаровары и щедро орошают духами. Однако никто не имеет права лицезреть мои «прелести», кроме Лидера, потому поверх всего этого великолепия наматываются слои пёстрых шалей.

Я спелёната, упакована, словно подарок. В моей прежней жизни такого понятия не было, но я не сомневаюсь, что высшие чины Государства, имеют объективное представление, что такое подарки.

Меня сопровождают в машину, предварительно завязав глаза шелковой лентой и сковав руки. Всю дорогу я провожу в темноте – понятное дело, мне нельзя знать, где расположен Дворец, как и рисовать в уме схему его внутреннего устройства.

Повязку с глаз и наручники снимают лишь по прибытию.

Я чешу нос, о чём мечтала уже давно, и озираюсь по сторонам. Здесь есть, на что посмотреть: просторное помещение наводит на мысли о каком-то древнем храме. Мраморные колонны подпирают высокие своды расписного потолка. Окон нет, но дневной свет проникает через стеклянную крышу. Витраж делает потоки света разноцветными, мягкими и рассеянными.

Откуда-то доносится тихая умиротворяющая мелодия.

Пахнет так сладко, что слюна сама собой наполняет рот.

Посреди залы расположен огромный бассейн с бирюзовой водой. В нём беззаботно плещутся две девушки. Оглядевшись, я нахожу глазами и остальных: они рассредоточились на кушетках и подушках, разбросанных по полу, среди растений в массивных кадках.

Солдат, сопровождавший меня, спешно уходит. Очевидно, что ему строго-настрого запрещено не только находиться в гареме, но вообще смотреть на собственность Лидера.

Собственность.

«Ёрничай-ёрничай, – говорю я себе, – ты то – теперь тоже его собственность».

Я не успела это обдумать. Все мои мысли занимала Люсия, и что стало с ней. Разумеется, ни Химена, ни служанки не изволили ответить на мои вопросы об участи проигравших кандидаток.

Но быть может, здесь кто-то в курсе?

Есть ли среди них Альба Санчес?

Ко мне решительным шагом направляются две девушки – одна светловолосая, высокая и статная, другая румяная, пышущая здоровьем толстушка с озорным взглядом.

Они обе по-своему хороши.

Я на их фоне – просто эксцентричное чучело.

– Привет, – говорит толстушка, – ты, получается, новенькая. Ну типа… с прибытием.

– Ага, – мычу я, гадая, чего от меня ждут. По-хорошему, мне нужно представиться. Я останавливаюсь на этом варианте и говорю: – Я Миранда Гомес…

– Не-не-не, – полненькая хихикает, – забудь. Отныне ты – Четверг. А я – Пятница.

Высокая пихает подругу локтем в бок.

Я стою с глупо открытым ртом. Сказать, что я не в восторге, что от наших и без того скудных личностей тут ничего не оставили – ничего не сказать. Имена нам ни к чему. Мы – дни недели, когда нам предстоит ублажать Его Лидерство.

Просто блеск!

– Хочешь сангрии? – любезно предлагает Пятница. Она отходит к столику и возвращается с бокалом. Я знать не знаю, что такое сангрия, потому молчу. Пятница протягивает мне бокал, но высокая перехватывает её руку.

– Нет, – строго говорит она, – хватит с нас и одной алкоголички, не спаивай новенькую, Пятница.

Я несмело кашляю, напоминая о том, что остро нуждаюсь хоть в каких-то объяснениях.

Пятница пожимает плечами и пригубляет напиток. Он оставляет на её губах алый след. Девушка проводит по ним языком и зажмуривается от удовольствия.

– Я – Понедельник, – представляется высокая, не подумав протянуть мне руку. Она в целом держится отчуждённо и исполнена высокомерия. Я ей не нравлюсь. Она продолжает: – Я за главную, так уж и быть, введу тебя в курс дела, чтобы по незнанию ты чего не натворила. Мы на «гаремной» половине дворца, это наша половина. На половину Лидера тебе ходить нельзя, только в «твой» день или если вызовут. Нельзя ходить на улицу, но можно гулять по саду и оранжерее. На кухню тоже нельзя. Будешь валять дурака – тебе конец. Мы под присмотром.

Я прослеживаю направление её взгляда и замечаю камеры, точнее – целые гроздья камер под потолком. Провода, оплетают колонны, словно чёрные лианы.

– Вообще-то можешь заниматься, чем хочешь, – говорит Понедельник, – найди себе какое-то развлечение, но только не это… – она вынимает из пальцев Пятницы второй бокал, что та изначально принесла мне, а сейчас намеревалась под шумок осушить. – Нам разрешено пить алкоголь, но это не значит, что нужно им увлекаться. Ты меня поняла?

Кажется, это обращается к Пятнице, а не ко мне. Я на всякий случай киваю. Пятница обиженно надувает порозовевшие пухлые губы.

– От Воскресенья держись подальше, а то она запудрит тебе мозги, – инструктирует Понедельник, кивнув на девушку, с головой замотанную в разноцветные тряпки, – и от Среды тоже. Характер у неё не подарок. – Среда, должно быть, – наложница в чёрном закрытом платье, что держится поодаль от остальных. – Пожалуй, это всё, что тебе нужно знать для начала.

– Семь… – роняю я, – семь дней недели, но нас десять. Почему?

4.2.

Я не спрашиваю Пятницу об этом, как и остальных. Я решаю, что мне пора следовать более разумной тактике и привлекать к себе меньше внимания. Стану лезть, куда не просят – вылечу вон до того, как смогу добраться до Лидера.

А это – моя главная цель.

В гарем меня привезли в воскресенье, и у меня достаточно времени, чтобы подготовиться и раздобыть себе хоть какое-то оружие. Вот тут возникает проблема. В доступе наложниц и подавно нет никаких колючих-режущих предметов. Тот стилет остался в тайнике в «Доме мотыльков», и я даже не порывалась пронести его с собой. Слишком опасно. Пусть послужит той девушке, что придёт мне на смену.

Я не сомневаюсь, что скоро Химене придётся проводить новый конкурс, ведь я не переживу этот четверг.

Девушки предпочитают не распространяться, что меня ждёт, и это основательно действует мне на нервы. Всё, чего мне удаётся добиться от более-менее дружелюбных наложниц и болтливой по пьяни Пятницы – «я не пожалею, что удостоилась такой чести». Якобы Лидер щедр к обитательницам своего зверинца и не имеет привычки плохо обращаться с игрушками.

Ну-ну.

А куда тогда делась моя предшественница?

В среду я иду в библиотеку – трудно поверить, но здесь есть и она! – надеясь изучить место обитания хмурой девушки в чёрном, но натыкаюсь на неё собственной персоной. Она сидит в велюровом кресле с книгой на коленях, хотя, как я полагала, должна была греть лидерскую постель.

Завидев меня, она чуть изгибает тонкую бровь.

– Брысь, – бросает она.

– Но… – бормочу я.

– Хочешь посмотреть книги – делай это молча, – то ли советует, то ли всё-таки приказывает Среда. – Не мешай мне.

– Но разве ты не должна…

– Я никому ничего не должна, – заявляет она.

Я делаю вид, что изучаю корешки фолиантов на ближайшей полке, но меня так и подмывает засыпать её вопросами. Кажется, она умеет читать мысли.

– Сегодня у Цезаря близняшки, – говорит она.

Близняшки – это две одинаковые девушки из «запасных». Они ни с кем не общаются, кроме друг друга. В основном плещутся в бассейне или лежат подле него, лениво поедая фрукты с золотого блюда. Они практически неразлучны. Для меня загадка – как они попали сюда вдвоём, если конкурс проходит только одна. Выходит, из правил всё-таки есть исключения.

Жаль, что им не стала Люсия.

С ней мне было бы куда веселее.

– Цезаря? – переспрашиваю я, а в ответ слышу страдальческий вздох.

Повернувшись, я вижу, как Среда закатывает глаза.

– Иногда я забываю, какие вы все тут недалёкие, – устало говорит она, – цезарь, царёк, лидер и далее по списку. Если ты перестанешь слоняться без дела, а уделишь время самообразованию, поймёшь, о чём я. Я не собираюсь тебя просвещать.

– Ладно, – роняю я, но мне редко, когда удаётся сдержать язык за зубами. Её тон и высокомерие трудно проглотить, не огрызнувшись. – А ты, значит, «далёкая»?

– Я бы так не сказала, – сдаёт на попятную Среда, прищурив тёмные глаза. – Но я хоть пытаюсь не быть такой тупой, как остальные. Чего тебе от меня надо?

Я полагаю, что раз она постоянно торчит здесь, фактически захватив библиотеку в личное пользование, у неё должны быть ответы на какие-то из моих вопросов. Как минимум, до гарема я никогда не видела книг. В них, вроде как, содержится информация.

Я могу ошибаться.

– Ты прочитала все эти книги? – я задаю самый глупый вопрос из всех возможных.

Среда смотрит на меня, как на ничтожное насекомое.

– Я в процессе, – помедлив, отвечает она. – Это – моя работа.

– В смысле?

– Лидер вызывает меня, когда ему нужен собеседник, у которого больше одной извилины, – заявляет она не без гордости, – для остального есть вы.

– Ты с ним не спишь? – изумлённо восклицаю я. – Но… я думала…

– Нет, – говорит Среда. Она наслаждается тем, в каком ступоре я пребываю от её слов. – Воскресенье тоже. Почему бы тебе не докопаться до неё?

– Она странная, – вырывается у меня.

Если Среда производит впечатление человека, знающего себе цену, а потому избегающего общества остальных «недалёких», то Воскресенье, как мне кажется, не в ладах с головой. С моего прибытия в гарем мы не перебросились с ней и парой слов. Я не замечала, чтобы она вообще с кем-то разговаривала. Она только сидит в углу, бормочет что-то себе под нос, и следит за окружающими жутковато-подвижными глазами. Это единственное, что не скрыто за слоями ткани, в которые она закутывается с ног до головы.

Я предположила, что она замкнулась в себе из-за того, что ей периодически приходиться отдаваться ненавистному человеку.

Ну, я могу это понять.

Но…

– А что на счёт Четверга? – спрашиваю я. – Предыдущей девушки.

Среда морщит нос.

– Тебя интересует твоя функция? – уточняет она.

Я несмело киваю.

– О, тогда у меня для тебя плохие новости, новенькая, – говорит Среда. – Четверг была настоящей шлюшкой. От тебя, скорее всего, ждут того же самого. Хочешь подготовиться, – она неопределённо махнула себе за спину на стеллажи с книгами, – тут есть необходимая литература. Советую начать с «Камасутры», а там…

– Нет уж, спасибо, – оскорблённо бурчу я, припуская прочь.

По правде я спасаюсь бегством, пока мой гадкий рот вновь не сыграл против меня: мне до смерти хочется полюбопытствовать, есть ли здесь «необходимая литература», где рассказывается, как изготовить оружие из подручных средств.

Проблема в том, что Среда, судя по всему, довольно умна.

Умным людям категорически нельзя доверять.

4.3.

В четверг меня поднимают с постели пораньше, чтобы снова подвергнуть всяким изуверским процедурам. Я стоически выношу второй сеанс избавления от растительности на теле, но в солярии меня охватывает паника. После комнаты без двеМиранда, где я чуть не умерла, я остерегаюсь находиться в замкнутом пространстве. Зато кожа становится почти такой же красивой, как и у остальных. Мне далеко до Понедельника, похожей на статую, отлитую из бронзы, но я больше не выгляжу бледной поганкой.

А толку?

В «хозяйскую» половину Дворца я отправляюсь с пустыми руками. Тревога и раздражение на себя, что я так и не придумала способа, которым расправлюсь с ублюдком, достигают апогея, пока я жду своего часа. Это настоящее издевательство. За мной приходят только к вечеру, когда я почти на грани нервного срыва.

Я уже в подходящей кондиции, чтобы вцепиться Лидеру в глотку и зубами выдрать ему трахею. Жаль, что у меня будет всего одна попытка, прежде чем его охрана меня прикончит.

Потому я приказываю себе собрать волю в кулак.

Мне полагается прикидываться «шлюшкой», как выразилась Среда, но наивно думать, что из этого выйдет толк. Я плохая притворщица. Потому я пытаюсь казаться испуганной невинной овечкой.

Моя импульсивность меня погубит.

Для начала нужно оценить обстановку.

Нас с Лидером разделяет длинный стол, накрытый для ужина. Обстановка вполне приятная – в камине потрескивают поленья, на столе среди яств живые цветы и всюду расставлены канделябры со свечами. Полумрак мешает рассмотреть солдат, чей вид как-то не настраивает на нужный лад.

Я всё равно вижу их боковым зрением.

На Лидера я не смотрю, боясь себя выдать, потому прячу взгляд в бокале. Я привыкла к вкусу сангрии, пообщавшись с Пятницей, которая неустанно вливает в себя алкоголь. Как выяснилось, её румянец вызван не отменным здоровьем, а пристрастием к выпивке. Признаться, я не видела её трезвой. Она всегда в лёгком подпитии.

Кажется, Лидер тоже об этом думает.

Я чувствую его взгляд, осушая бокал до дна.

– Только не говори, что она уже успела тебя споить, – выдаёт он. Голос низкий и обволакивающий, а тембр приятен слуху. Ни дать ни взять – радушный хозяин, а не тиран.

Я не собираюсь обманываться.

– Нет, – однозначно отвечаю я.

– Славно, – заключает Лидер. – Вот тебе дружеский совет: не пытайся её перепить, даже мне этого не удавалось.

– Надо же, – откликаюсь я. Сангрия придаёт мне храбрости. – Премного благодарна за бесценный совет, господин. Но не были бы вы так любезны уточнить, о ком идёт речь? У вас во служении десять женщин. Это местоимение подходит к любой из них.

Он меняет позу, чтобы лучше меня видеть. Должно быть, хочет убедиться, что вместо Четверга к нему не явилась Среда. В действительности я сама в восторге от того, что мне удалось выдать такую длинную реплику, не сорвавшись на угрозы и оскорбления.

– Моника, – говорит Лидер. – Насколько мне известно, за другими не наблюдается пристрастия к распитию спиртного.

– Моника, – повторяю я.

Не Альба.

– Она не сказала тебе, как её зовут, – подмечает Лидер с лёгким смешком.

– А разве здесь это принято? – притворно удивляюсь я. – Никто не сказал. Я была уверена, что и у меня больше нет имени.

– А ты хотела бы, чтобы оно у тебя было?

Вопрос застаёт меня врасплох. Хоть я всячески этого избегала, но всё же смотрю на Лидера. Голова склонена к плечу, а в глазах пляшут озорные искры. Возможно, не знай я, кто передо мной, нашла бы этого мужчину весьма привлекательным. В его чертах и манере держаться есть что-то благородное, располагающее к себе.

Но у него всё равно полно недостатков. Главный из них – он диктатор и деспот, заставляющий людей жить по безумным правилам.

Самодур.

Садист.

И далее по списку.

Я не забыла цену, уплаченную за то, чтобы сидеть перед ним.

– Меня зовут Миранда Гомес, – говорю я, гордо задрав подбородок, – звали. Я была механиком на машиностроительном заводе, работала в цехе сборки. Но теперь я здесь, и моя личность больше не имеет значения.

– Красивое имя. Не стоит так драматизировать, – советует Лидер, – ты не пленница, Миранда. Не бойся: этот остров полон звуков.

– Неужели!? – вырывается у меня. – И я могу уйти, если захочу? Не в трупном мешке, а своими ногами?!

Слуга очень вовремя наполняет мой бокал, потому что пожар, вспыхнувший от этих слов в моей душе, может потушить только новая порция сангрии. А вот Лидера моя эскапада нисколько не трогает. Он спокоен.

– Можешь, – говорит он, – чтобы что? Вернуться на завод? Какая преданность общему делу! Или здесь кто-то тебя обидел? Кто-то дурно с тобой обращался, Миранда Гомес?

Я задыхаюсь от злости, думая про лабиринт, «русскую рулетку» и комнату, наполненную водой.

Это – какая-то шутка?

– Не торопись делать выводы, – продолжает Лидер, – может быть, тебе понравится твоя новая жизнь.

– Что мне должно понравиться? – взрываюсь я. – Быть рабыней?

В паузе, повисающей после, есть что-то зловещее. Я вжимаю голову в плечи. Мой гнев обращается внутрь – на меня саму. Чего я этим добьюсь? Что меня прикончат или вышвырнут вон?

Тени шевелятся, а пламя свечей дрожит от дуновений воздуха. Замерев от страха, я вижу, как Лидер встаёт с места, медленно направляясь ко мне с идеально-прямой спиной. Будто вместо костей и мышц в его теле стальной каркас.

Я уверена, что сейчас он свернёт мне шею.

Легко, двумя пальцами.

Вместо этого он протягивает мне доверительно раскрытую ладонь. Я таращусь на неё, не зная, как на это реагировать.

– Попробуй, – с загадочной улыбкой говорит он, – вдруг быть «рабыней» не так уж и плохо. Если тебе так угодно это называть.

Я бросаю короткий взгляд на нож, лежащий подле моей тарелки, а потом пробегаюсь глазами по помещению – по камерам и равнодушным шлемам солдат. Кого я обманываю? Я не успею даже замахнуться.

4.4.

Он ведёт меня по просторным коридорам, и по полу стелется мрак.

Глаза щиплет от слёз, но я всё равно озираюсь по сторонам – вовсе не чтобы оценить помпезные детали интерьера и произведения искусства, украшающие стены. Наверное, эти картины в потемневших от времени рамах, были написаны задолго до того, как возникло наше Отечество. Они выглядят очень старыми, но мне на них наплевать. Я считаю камеры. Их чёрные очи провожают каждый наш шаг.

Их нет только в покоях Лидера.

Это первое, на что я обращаю внимание, украдкой отвернувшись, чтобы протереть глаза. Ни одной. Возможно, они просто хорошо скрыты. Но если так – у меня есть крошечный шанс. Не сегодня, но… однажды, когда в моём рукаве будет нож или что-то другое, способное оборвать чью-то жизнь.

Сегодня я пришла безоружной.

Это – моя вина.

Мне придётся за это поплатиться. Мне придётся терпеть, стиснув зубы.

От этих мыслей слёзы всё-таки льются из глаз, лишь усугубляя моё положение. Я – борец, я выжила в чёртовом лабиринте, а теперь плачу, словно… ребёнок, испугавшийся темноты.

Сравнение само собой приходит на ум.

– Эй… – зовёт меня Лидер. Его пальцы стирают влагу с моих щёк, и я вздрагиваю от прикосновения. Отвернув лицо, я неистово растираю глаза, пока они не начинают болеть. Зато слёзы иссякают. Я отчётливо вижу его. Здесь достаточно света, чтобы наконец рассмотреть моего врага.

Конечно, я видела его портреты, ведь они красовались в каждом помещении на нашем заводе, кроме уборных и комнат в общежитиях (ещё только этого не хватало!), потому я представляю себе, как он выглядит. Но одно дело – изображение кого-то абстрактного в орденах и знаках отличий, некий символ власти, другое – человек перед тобой, без кителя, в простой светлой рубашке и тонком галстуке. Вблизи я различаю и седину на висках, морщинки у губ и в уголках глаз. Глаз, что смотрят на меня с таким выражением, словно он способен на сочувствие.

Чудовище, монстр, тиран.

Мне приходиться повторять это, чтобы не забыть.

– Я тебя не обижу, – заверяет Лидер и целует меня.

Разумеется, для меня это впервые в жизни. В «Доме мотыльков» Химена всё объяснила и провела практический урок, выдав каждой девушке по помидору для тренировки. Я ничего из этого не вынесла, хоть и получила теоретические познания о процессе.

На деле – это не так уж и страшно, даже приятно. Настолько приятно, что я ощущаю, как ноги наливаются свинцом. Чтобы не упасть, я хватаю Лидера за руки. Он по-своему это трактует и отстраняется.

– Я никогда этого не делала, – принимаюсь оправдываться я, – я… толком ничего не умею, господин.

– Я знаю, – говорит Лидер, – и, пожалуйста, не зови меня так.

Всем известно его имя, известно и мне, но я предпочитала игнорировать его существование, про себя заменяя его оскорбительными прозвищами или ругательствами. Сегодня это кажется неуместным.

– Хьюго, – шепчу я, словно ощупывая буквы языком. Оно слишком мягкое и благозвучное для такого страшного человека, а в нынешних обстоятельствах звучит таинственно и интимно.

– Так куда лучше, – хвалит меня он.

Он гладит меня по лицу, как послушного питомца, что смог выполнить сложный трюк. Я заслуживаю похвалы. Это многого стоило. Лабиринт и то дался мне куда легче.

Пальцы Хьюго проходятся по моей шее, заканчивая свой путь у ключиц. На мне опять наряд наложницы – лиф и прозрачные шаровары. Я некстати вспоминаю о том, как мало скрывает эта одежда, и как много выставляет напоказ. Узкая полоска ткани не мешает руке Лидера двинуться дальше – по груди и животу.

Я отступаю, пока не упираюсь в кровать. Погружаясь в мягкость матраса, я будто снова тону. Хьюго ложится со мной и снова неспешно целует. Ему некуда торопиться. Завтра сюда придёт другая, сегодня здесь только я.

И я полностью в его власти.

Собственность, а не человек.

Как ни странно, мне больше не страшно. Наверное, я просто устала от мучительного месива чувств, и на смену ему приходит равнодушие и любопытство, что произойдёт дальше. Мне не сбежать. Остаётся только ждать, когда всё закончится.

И терпеть.

Но я уже не уверена, что это слово применимо для случая.

Я ловлю себя на том, что постепенно начинаю получать удовольствие от того, как бережно меня касаются руки и губы моего врага. Так бережно, словно я – драгоценность, а не игрушка. Он расстегивает на мне лиф и накрывает губами грудь. Стон, вырвавшийся из моего приоткрытого рта, будто принадлежит другой девушке. Девушке, которая жаждала бы близости всем своим существом.

Я не против побыть кем-то другим, если это обелит мою совесть. Однажды я всё равно его убью, но потом. Пока я набираюсь храбрости, чтобы ответить на поцелуй, и выгибаю спину, стоит ладони Хьюго скользнуть под мягкий пояс шаровар.

Химена объясняла, как всё это устроено, так что я не удивляюсь реакциям своего тела. Оно словно пробуждается ото сна, познав на практике предмет всех прежних уроков. Телу неведом стыд, в чём заверяет влажный жар между ног. Этот жар с готовностью принимает палец, легко проникающий внутрь.

Я хныкаю не от минутного дискомфорта, а от новизны ощущений, и, кажется, начинаю понимать, почему нас заверяли, что секса нет. Секс – это сила. Это – власть. Все мои убеждения отступают перед всколыхнувшейся животной жаждой. Я развожу бёдра. Мне нужно больше.

Лидер действительно щедр – он не заставляет меня долго ждать. К первому пальцу присоединяется второй, медленно погружаясь в меня, и растягивая.

– Какая хорошая девочка, – хвалит меня Хьюго, – но тебе нужно ещё постараться, чтобы потом не было больно. Постараешься для меня, Миранда?

Он сцеловывает капельку пота с моего виска.

Я киваю и шумно выдыхаю, приветствуя третий палец.

Искры разбегаются по всем нервным окончаниям, и я разрываю поцелуй, не сдерживая вскрика, рвущегося из груди. Мои колени мелко трясутся, а руки немеют. Матрас засасывает меня в себя. Я – кукла, сорвавшаяся с нитей кукловода, что не способна двигаться без его помощи. Всё, что я могу – просто лежать, распластавшись на мягком хлопке постельного белья.

5.1.

В пятницу в честь Моники, ответственной за этот день недели, я позволяю себе налакаться сангрии с утра пораньше и весь его провожу в постели. Я предаюсь самобичеванию из-за случившегося. Нет, понятное дело, что глупо было оказывать сопротивление и всё такое, но мне полагалось страдать, а не наслаждаться процессом.

Это причина, по которой я усердно проедаю себе плешь.

Впрочем, поведение Лидера действительно загнало меня в тупик: я то ждала всяких зверств, принуждения и насилия, а не обходительности и телячьих нежностей. Тоже нашёлся мне джентльмен (мысленная пометка – разобраться, правильно ли я употребляю это неведомое слово)! Моё согласие, как узницы и невольницы, всё равно не считается. Я же не пришла к нему по доброй воле, воспылав необузданной страстью и далее по списку.

Где ты только этого набралась?

Точно не на машиностроительном заводе.

Там никто ни о какой страсти отродясь слыхом не слыхал, так что я не знаю, откуда всё это в моей голове.

Захмелев, я засыпаю к обеду, потом снова пью сангрию и сплю ещё до вечера, когда повторяю всё это по кругу. Конечно, я могла сходить в библиотеку и поискать ответы на все вопросы, но на душе слишком гадко. Я чувствую себя предательницей.

И предала я саму себя.

Вместо того, чтобы схватить шланг от душа и накинуть на шею ублюдку, я нежилась в его руках, пока он мягко водил мочалкой по моему телу, покрывая изгиб шеи неспешными поцелуями. Я оправдывала себя тем, что не готова сейчас приступить к осуществлению задуманного – попытка у меня только одна, я обязана к ней основательно подготовиться. Накачать руки, в идеале – потренироваться… на ком-нибудь.

В субботу мне внезапно подворачивается такая возможность.

Происходит… инцидент.

Я размышляю, как бы мне встать, чтобы покинуть свою опочивальню, найти Пятницу и выпить сангрии уже с ней, когда в мою комнату влетает Суббота.

Суббота, которой полагается чистить пёрышки и всячески наводить красоту для выполнения своих обязанностей. К слову, Субботе это вообще без нужды – она хороша, как богиня, сошедшая с небес на эту грешную землю. Чтобы представить себе, как выглядит эта девушка, достаточно сказать, что она преступно красива. Глаза с половину лица, пухлые чувственные губы, кожа цвета мёда, великолепные волосы, задница, ноги, бюст. Талия такая тонкая, что его Лидерство, наверное, мог бы сжать её двумя пальцами. Короче, это не девушка – а мечта.

Весь гарем ей в подмётки не годиться.

И она отчего-то страшно на меня зла. Она чуть ли не за волосы вытаскивает меня из вороха одеял и подушек и швыряет на пол. Ковёр немного смягчает боль от падения, но не умаляет моего негодования.

– Какого дьявола ты творишь!? – верещу я и принимаюсь вырываться. Она царапает меня длиннющими ногтями и никак не унимается.

– А то ты не знаешь, маленькая сучка! – вопит она в ответ. – Дрянь! Гадина! Мерзкая потаскуха! Пугало огородное! Да я тебя!

На её вопли сбегаются и другие девушки – ну, те, которым есть дело. В дверном проёме возникают Понедельник, считающая себя обязанной «приглядывать за всеми нами», запасная София, Вторник и Пятница. Близнецы, Среда и Воскресенье предпочитают не лезть.

Понедельник оттаскивает от меня Субботу, держа её за шкирку, как нашкодившего щенка. Надо отдать Субботе должное – даже в таком состоянии она выглядит великолепно. Это какой-то талант, не терять своей привлекательности и с перекошенной от ярости физиономией.

– Что здесь происходит? – строго спрашивает Понедельник.

Пятница сонно моргает – очевидно, после вчерашнего она мучается особенно сильным похмельем. Не трудно догадаться, что во время их «свиданий» с Лидером алкоголь льётся рекой, и это что-то покрепче сангрии.

Суббота вертится, пытаясь освободиться.

Я сижу на полу и тупо таращусь на них. Вторник молчит – она робкая тихоня.

– Эта сука! – вновь заходится Суббота.

– Если ты не успокоишься, я позову охрану, – рявкает Понедельник.

Угроза работает. Суббота начинает плакать. Понедельник тяжело вздыхает и, приобняв Субботу за плечи, уводит её прочь. Вторник уплывает за ними – поглазеть, как будут развиваться события. Пятница помогает мне встать, но лучше бы она этого не делала – меня обдаёт её перегаром, а я и сама, на минуточку, вчера выпила куда больше сангрии, чем стоило бы. Меня начинает мутить. Я заползаю на кровать и обхватываю подушку, отгораживаясь от Пятницы. Она садится у меня в ногах и задумчиво глядит на балдахин над кроватью.

– Что на неё нашло? – роняю я, растирая копчик, ушибленный при столкновении с полом. – Типа… она всегда такая?

– Нет, но… – Пятница многозначительно смотрит мне в глаза. Видимо, взвешивает, говорить или нет. К счастью, она болтушка, в отличие от остальных, из которых слова клещами не вытянешь. Сейчас я всё узнаю. Ага, я не ошиблась.

Пятница чешет нос, а потом говорит:

– Он вчера сказал, что хочет вызвать тебя вместо неё в субботу.

Он – Лидер, про «неё» уточнять тоже нет смысла. Я едва сдерживаю страдальческий стон. Я не просила о такой чести! На самом деле я от всей души надеялась, что до следующего четверга меня никто не тронет, и я успею набраться сил и потренироваться в убийствах.

– Почему? – роняю я. Вполне невинный вопрос, чистой воды любопытство. Мне успешно удаётся скрыть своё разочарование.

– Ты ему понравилась, – сообщает Пятница. Она не ревнует, а констатирует факт. Я сомневаюсь, что она способна на ревность, чего не скажешь о Субботе. Её реакция меня заинтриговала. Чего она взбеленилась из-за того, что внезапно получила выходной? Я бы на её месте только порадовалась.

– Эм… это хорошо? – спрашиваю я.

Пятница пожимает плечами.

– Ну и надрались же мы вчера, – вместо этого говорит она, а потом тянется, чтобы потрепать меня по волосам. – Да расслабься ты, Четверг. Суббота отойдёт. Просто она привыкла, что выходные всегда её. Типа и суббота, и воскресенье…