В разводе. Вернуть бракованную жену

Глава 1

Сегодня я возвращаюсь домой чуть позже обычного. Осень в Петербурге затянулась дождями — мелкий, липкий, будто небо просто потеет от усталости. Зонт, конечно, забыла на работе, поэтому шарф влажный, волосы прилипают к шее, пальто тяжелее, чем утром. Сумка режет плечо, в ней тетрадки, пособия, какая-то ерунда, которую я всё время таскаю, потому что «вдруг пригодится». В лифте зеркало, и я смотрю на себя мельком — мокрая, усталая, под глазами тени. Но всё равно улыбаюсь себе. Улыбка такая — из привычки, чтобы не выглядеть так, как чувствуешь.

Дверь открывается тихо. Обычно в это время дома пусто, Мирон возвращается ближе к восьми, иногда и позже. Но сегодня — тишина какая-то странная. Свет в гостиной горит.

— Привет, любимый, — говорю, снимая ботинки. — А ты чего так рано?

Голос звучит бодро, почти весело, хотя внутри всё равно остаётся остаточная тревога дня. Всегда ведь есть какой-то фон усталости, какой-то тонкий слой недосказанности между нами, но я стараюсь не давать этому значения. Семнадцать... нет, восемнадцать лет вместе — это же почти вся взрослая жизнь. Бывают периоды тишины, это нормально.

Он сидит на диване. Спина прямая, локти на коленях, руки сцеплены. Телевизор выключен. Редкость. Мирон не из тех, кто просто так сидит в тишине. Обычно или новости, или звонки, или ноутбук. А сейчас — просто сидит.

Я замолкаю на полуслове. Чувствую, что что-то не так.

— Что случилось? — спрашиваю, осторожно ставлю сумку на пол. — Ты в порядке?

Он поднимает голову, смотрит прямо. Спокойно. Даже слишком.

— Нам поговорить надо.

Простые слова, но как-то сразу холодно становится. Пальцы сами ищут пуговицы на пальто, будто нужно за что-то держаться.

— О чём? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что-то случилось на работе?

— Нет. — Он делает вдох, как перед прыжком в холодную воду. — Просто... я с тобой развожусь.

Эти слова не сразу доходят. Сначала я просто стою. Кажется, будто кто-то шепчет издалека, неразборчиво. Воздух становится густым, звуки пропадают. Потом понимаю, что слышала правильно.

— Что? — спрашиваю глупо, потому что мозг не принимает. — Что ты сказал?

— Я с тобой развожусь, Надя.

Я машинально снимаю пальто, аккуратно вешаю на крючок. Так делают, когда хотят оттянуть момент. Сажусь в кресло напротив. Руки дрожат.

— Ты... шутишь, да?

Он качает головой.

— Нет. Не шучу.

Глаза его спокойные, без злости. И это самое страшное. Если бы он кричал, ругался, обвинял — можно было бы спорить, защищаться. А тут — просто тишина и спокойствие. Как будто он уже где-то далеко, не здесь.

Я чувствую, как что-то внутри сжимается. Горло сухое.

— Почему? — спрашиваю наконец. — Мы же... у нас всё было нормально.

Он чуть усмехается уголком губ.

— Нормально — это не значит хорошо.

Мне кажется, что я теряю равновесие, хотя сижу. Комната будто наклоняется. На секунду хочется встать, взять его за руку, потрогать — вдруг это всё неправда, вдруг он просто злится. Но он не злится. Он просто всё решил.

— Я люблю другую, Надя, — говорит он спокойно, почти тихо. — Прости.

Сначала кажется, что я ослышалась. Потом понимаю, что нет. Эти слова — как лезвие, тонкое и холодное.

— Другую... — повторяю, будто пробую на вкус. — И давно?

— Не важно.

Мирон встаёт. Подходит к окну. Смотрит вниз, на мокрые огни. Говорит, не оборачиваясь:

— Квартиру тебе оставлю. Машину тоже. И накопления на счёте. Я всё оформлю, не переживай. Ты нуждаться не будешь ни в чем, Надя. Но так больше не могу.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что, если сейчас заговорю — сорвусь, закричу, начну плакать, а я не хочу, чтобы он это видел.

Он продолжает:

— Ты была хорошей женой. Просто... я устал.

Я долго молчу. Просто сижу и смотрю, как он стоит у окна, руки в карманах. В свете торшера его волосы кажутся светлее, чем обычно. Всё до боли знакомо — эта спина, этот силуэт. И в то же время — чужое всё, уже не моё.

Он отворачивается, будто не может выдержать мой взгляд. Говорит устало:

— Вещи мои заберут на днях. Я не стану перед глазами маячить. Так будет проще.

Я улыбаюсь — неосознанно, нервно.

— Проще кому? — спрашиваю. — Тебе?

Он не отвечает.

— Мирон... — я выдыхаю, — ты хотя бы скажи... кто она?

— Неважно.

— Мне важно.

Имя ничего не скажет, тут он прав. Просто набор звуков.

Он подходит ближе, кладёт на стол конверт.

— Здесь документы. Я уже всё подготовил. Тебе останется только подписать.

— Ты всё решил заранее, — шепчу я.

— Да.

Просто, без оправданий. И от этой простоты становится совсем некуда деваться.

Хочется что-то сказать, хоть что-то, но язык будто не слушается. Я ловлю себя на том, что смотрю на его руки. Эти руки, которыми он ставил полки, держал мою голову, когда у меня была температура. Сейчас они лежат спокойно, неподвижно, и я понимаю — никогда больше не дотронутся до меня.

— Ты всё рассчитал, — говорю наконец, голос чуть дрожит. — Квартиру, машину, деньги... всё честно, да?

Он кивает.

— Я не хочу, чтобы ты ни в чём нуждалась.

— А в тебе я тоже не нуждаюсь, да?

Он закрывает глаза.

— Не начинай, Надя. Пожалуйста. Я не хочу скандала.

— А я не хочу... — я обрываю себя. Потому что дальше уже нечего.

Он отходит к двери.

— Прощай, — говорит.

Я поднимаюсь. Всё тело тяжёлое, будто из свинца.

— И всё? — спрашиваю. — Вот так просто?

— Да, — он смотрит прямо, без злобы, но и без жалости. — Так будет лучше для нас обоих.

И выходит.

Дверь закрывается тихо. Даже щёлчок замка — какой-то мягкий, вежливый. Секунду стою, слушаю, как стихают шаги в коридоре. Потом — тишина. Только дождь за окном и редкий звук машин внизу.

Я сажусь на диван. Вижу на столе конверт. Белый, ровный, аккуратный — как всё у него всегда. Мне хочется порвать его, кинуть, разбить что-то. Но я просто сижу. Руки лежат на коленях.

Глава 2

Утро, кажется, начинается как обычно — и в этом уже что-то настораживающее.

Будильник срывается в тишину комнаты, где воздух холодный, будто его всю ночь никто не грел. Я какое-то время просто лежу, прислушиваясь к звуку батарей — они потрескивают, как старые суставы, и кажется, что это я сама внутри трещу по швам.

Надо вставать.

Я тянусь к телефону — семь двадцать. До школы тридцать минут дороги, если без пробок.

Обычно я выхожу раньше, просто чтобы пройтись немного пешком, но сегодня снег валит такими хлопьями, что за окном будто включили старый телевизор без сигнала.

— Ладно, — говорю вслух и сажусь.

На кухне — привычный беспорядок: чашка с засохшей полоской кофе, тарелка, в которой вчера оставила яблочную кожуру, окно запотело. Я включаю чайник и смотрю, как маленькие пузырьки поднимаются к поверхности — один, другой, сотни, будто кто-то внутри тоже живёт.

Сил почти нет. После инсульта я вроде как восстановилась, но тело всё ещё чужое — как будто в нём кто-то другой живёт вместо меня, и я только наблюдаю.

Школа.

Кто бы знал, как много я когда-то ради неё спорила с Мироном.

Он тогда сказал:

— Ты не обязана работать, Надя. У нас достаточно денег на пару жизней вперед.

А я ответила:

— Это не про деньги.

Он только усмехнулся:

— Всё у тебя «не про деньги».

А теперь всё — именно про деньги.

Я успеваю только допить чай и натянуть пальто. У подъезда снег скрипит под ногами.

Питер зимой — будто нарочно сдержанный, как и я. Всё серое, ровное, без резких звуков.

В школе шум, как всегда, неумолимый. Второй класс — это и радость, и испытание.

Наша школа, старая, самая обычная, с запахом мелa и мокрых варежек. Дети прибегают, скидывают рюкзаки, смеются, кто-то тянет меня за рукав:

— Надежда Игоревна, а у меня кошка родила!

— Поздравляю, Костя. Сколько котят?

— Четыре! Один белый, как снег.

Я улыбаюсь. Настоящей улыбкой — редкость последнее время.

На переменах я сижу в учительской, слушаю разговоры коллег.

У кого муж опять пропал «в командировке», у кого родители ребёнка недовольны оценками, у кого ипотека.

Я не говорю почти ничего — только грею руки о чашку и чувствую, какая кружка тяжёлая, будто наполнена не чаем, а свинцом.

После последнего урока — около трёх часов — я заполняю электронный журнал, ставлю пропуски, оценки, собираю тетради.

Дети уже ушли, коридоры гулко звенят пустотой.

Обычный день.

Только я будто проживаю его из-за стекла.

Как только выхожу из школы — и сразу обжигает холод.

Мороз сейчас крепче, чем утром, и воздух такой сухой, что будто режет лёгкие.

Машина стоит на обочине, покрытая инеем. Я открываю дверь, сажусь, включаю печку и какое-то время просто сижу, не включая передачу.

Серый день растворяется за окном. Дворники лениво размазывают снег по стеклу.

Руки дрожат, хотя не от холода — от усталости.

Иногда мне кажется, что я так и не вернулась после развода, болезни. Тело работает, голос звучит, но внутри — пустота, тишина, будто там что-то сгорело, а я просто живу на пепле.

Домой.

Дорога проходит молча. Радио выключено, мысли гулко бьются о стекло — те же самые, что и вчера, и неделю назад.

Дома тихо.

Вешаю пальто, скидываю сапоги, включаю воду в ванной — пусть бежит.

Пар сразу наполняет комнату, зеркало покрывается испариной, и я вижу только расплывчатое отражение.

Пусть. Иногда размытая версия себя — безопаснее.

Под душем думаю о том, как день прошёл будто сквозь меня.

Дети — как свет. Смеются, спорят, зовут по имени, и на минуту я забываю, кто я.

А потом звонок, перемена, пустой класс — и возвращается всё.

Вода бьёт по плечам, горячая, будто просит проснуться.

Но просыпаться страшно.

После душа закутываюсь в полотенце, волосы ещё мокрые, а я всё не могу заставить себя одеться.

Хожу по квартире, подхожу к окну — за стеклом снег, машины, люди. Все куда-то идут, живут, спешат.

А я стою.

Телефон вибрирует на столе.

Имя — Эля.

Нажимаю «принять».

— Привет, Надь! — голос у неё такой же живой, как и двадцать лет назад. — Ты как, устала сегодня?

— Как обычно, — улыбаюсь. — Уроки, дети, журналы. Всё по кругу.

— Я вот подумала, — говорит она после паузы, — может, отложим тогда встречу? Сегодня. Я свободна. А ты?

Я смотрю на часы — половина пятого. До семи есть время.

— Почему, — отвечаю. — Времени вагон, а дома сидеть у меня желания нет. Есть одно место, «Тихий Час». На Васильевском. Уютно там.

— Отлично. Тогда в семь?

— В семь.

— Договорились.

Мы прощаемся.

Я кладу телефон, и на секунду мне кажется, что воздух в квартире стал легче.

Надеваю халат, включаю чайник.

В комнате пахнет мятой — пакетик в чашке, тот самый чай, что прекрасно успокаивает нервы. Сажусь у окна, смотрю, как снаружи фонари режут снег пополам.

Впервые за долгое время сегодня есть причина выйти

Не ради работы. Не ради кого-то.

Просто ради того, чтобы вспомнить, каково это — сидеть напротив живого человека и слышать свой голос, не чужой. Просто отдохнуть и поговорить ни о чем и обо всём одновременно.

К семи вечера город будто выдохся.

Снег стал плотнее, на тротуарах — каша, фары отражаются в лужах, превращая улицы в светлое марево.

Я стою у окна, смотрю вниз, пока на экране телефона не появляется уведомление: Такси на месте.

Выходить не хочется. Но я беру сумку, надеваю пальто, шарф, перчатки — движения медленные, привычные, как будто всё это не про встречу, а просто про выживание.

Такси поджидает у подъезда.

Водитель молчит. Я тоже.

Город течёт за стеклом — вывески, витрины, редкие прохожие.

На перекрёстках — пар изо рта, словно от каждого человека отделяется кусочек души и растворяется в холоде.

Глава 3

Первый звонок я получила через неделю.

Номер был незнакомый, с питерским кодом. Я подумала — очередная реклама, но всё-таки ответила.

— Надежда Игоревна?

— Да, — осторожно.

— Здравствуйте. Меня зовут Анна Сергеевна. Мне ваш номер дала Эльвира Синицына, она сказала, что вы прекрасный педагог и сейчас берёте детей на частные занятия?

Я машинально улыбнулась — вот она, Эля и её «клич».

— Да, беру, — ответила я. — А у вас ребёнок какого возраста?

— Первый класс. Мальчик. Мы уже перепробовали, кажется, всех репетиторов в районе, но всё никак… не получается.

В её голосе слышалось напряжение — не раздражение даже, а усталость.

— Что именно не получается?

— Он умный, но… не усидчивый. И, знаете, у него с учительницей в школе не сложилось. Говорит, боится отвечать, путается, всё забывает. Я думала, может, ему просто не подходит формат.

Я кивнула, хотя она меня не видела.

— Могу предложить пробное занятие, — сказала я. — Посмотрим, получится ли у нас найти общий язык.

— Отлично. Когда вам удобно?

Мы договорились на завтра, в шесть вечера. Она настояла, чтобы я приехала к ним домой.

— Так будет спокойнее, — сказала Анна Сергеевна. — Для него в первую очередь. Он тяжело переносит новые места.

К дому я подошла к без десяти шесть.

Это был современный жилой комплекс на Петроградке — высокий, стеклянный, с консьержем и запахом свежего кофе в холле. Я сразу почувствовала, что живут здесь люди другого круга: аккуратные машины у входа, курьеры с коробками, женщина в шубе, разговаривающая по телефону о поставках.

Анна Сергеевна открыла дверь сразу, будто ждала у глазка.

Высокая, стройная, с аккуратным пучком на затылке. Всё в ней было выверено: голос, взгляд, движения. Даже домашний свитер — серый, но идеально сидящий.

— Проходите, пожалуйста, — сказала она. — Разувайтесь, конечно.

Я сняла обувь, надела предложенные тапочки. В квартире пахло дорогим кофе и чем-то цитрусовым.

Большие окна, светлые стены, книги в шкафу — не декор, а настоящие.

— Рома, иди познакомься! — позвала она.

Из-за угла показался мальчик лет семи. Светлые волосы, тонкая шея, настороженный взгляд. В руках — детская машинка.

— Здравствуй, Рома, — сказала я, присаживаясь на корточки. — Я Надежда Игоревна.

— Здравствуйте, — тихо ответил он.

Мы смотрели друг на друга с лёгким недоверием, как два зверька, не уверенные, стоит ли подходить ближе.

— Ну что, — сказала я, — покажешь мне, где у тебя рабочее место?

Он кивнул и повёл меня в комнату.

У окна стоял аккуратный письменный стол, на полках — конструкторы, альбомы, несколько мягких игрушек.

Я открыла тетрадь, посмотрела его почерк — крупный, но неуверенный. Слова писались будто с усилием.

— Тебе нравится в школе? — спросила я.

Он пожал плечами.

— Иногда.

Анна Сергеевна стояла в дверях, наблюдая, но старалась не вмешиваться.

— Давайте попробуем позаниматься полчаса, — предложила я. — А вы, если хотите, можете пока заняться своими делами. Ну или посидеть с нами, тихонечко.

Она благодарно кивнула.

— Да, конечно. Я буду рядом, если что.

Через двадцать минут Рома уже улыбался.

Мы считали яблоки, рисовали цифры, играли в «кто быстрее». Он оказался очень внимательным мальчиком, просто немного зажатым.

— Ты молодец, — сказала я в конце. — Видишь, у тебя всё получается. Он покраснел, но улыбнулся шире.

Когда я вышла в гостиную, Анна Сергеевна уже ждала меня с чашкой чая.

— Ну как? — спросила она.

— Хороший мальчик. Просто устал от контроля. Ему нужно больше свободы, но при этом границы. Мы с ним думаю договоримся.

Она облегчённо выдохнула.

— Сколько стоят ваши занятия?

— Полторы тысячи за академический час.

— Прекрасно, — кивнула она, не моргнув. — Занимайтесь у нас, или у вас, тут как вам удобно. Хотите три раза в неделю? Он от вас не убежал через десять минут, а это важный показатель, уж поверьте.

— Думаю, мы начнём с двух. Посмотрим по динамике.

Она улыбнулась, чуть расслабившись.

— Знаете, я очень надеюсь, что у нас получится. Муж всё время в командировках, и я, честно, уже не знаю, как ему помочь.

Я только кивнула. В её голосе сквозила не жалоба, а одиночество.

Мы договорились о расписании, я записала адрес и вышла в вечерний холод.

Снег хрустел под ногами, небо синело, как будто где-то вдалеке включили прожектор.

Я шла и думала: вот она, первая ступенька. Небольшая, но настоящая.

Не чудо, не спасение — просто работа, которую я люблю. И ребёнок, которому, возможно, смогу помочь.

И от этой мысли стало неожиданно тепло.

***

Прошло чуть больше месяца.

Жизнь — словно медленно открывающаяся шкатулка: внутри не золото, а что-то поважнее — покой.

Теперь у меня четверо учеников. Рома, с которого всё началось, уже пишет диктанты без слёз, и Анна Сергеевна каждый раз встречает меня с благодарной улыбкой, будто я врач, вернувший ребёнку голос.

Двое малышей — подготовка к школе, оба уставшие от кружков и слишком амбициозных родителей.

И ещё одна девочка — Настя, первый класс, такая болтушка, что после урока у меня звенит в голове.

Я снова чувствую себя живой.

Не полностью — но уже достаточно, чтобы по утрам варить кофе не на автомате, а потому что хочется.

Никита появился снова неожиданно — как будто не исчезал вовсе.

Иногда писал короткие сообщения:

«Ты уже кого-нибудь из родителей сегодня спасла?»

«Пробки адские, не хочешь пересесть на метро — безопаснее.»

«Как твоё давление? Не проверяла?»

Я сначала отвечала сдержанно, потом заметила, что улыбаюсь, когда вижу его имя на экране.

Он как-то предложил встретиться — «просто отметить, что ты теперь свободная женщина, без звонков директора и дневников на проверку».