В стенах его власти

Глава 1. Аделина

Запах дорогого парфюма с нотами сандала и свежезаваренного эспрессо был для меня ароматом триумфа. Я медленно обвела взглядом свой кабинет в Трайбеке. Белоснежные стены, панорамные окна, за которыми в собственной суете задыхался Нью-Йорк, и тишина — густая, дорогая, прерываемая лишь мягким шелестом кальки и приглушенным гулом голосов из переговорной.

Я поправила манжет кремового пиджака от The Row. Идеальная ткань коснулась кожи — прохладная и статусная. Наклонившись над столом из светлого дуба, я впилась взглядом в чертежи пентхауса на Верхнем Ист-Сайде.

— Марк, скажи мне, что я ошибаюсь, — я не поднимала головы, но кожей чувствовала, как ассистент за спиной перестал дышать.

— Аделина, мы трижды сверяли спецификации... — его голос предательски дрогнул.

— Значит, на четвертый раз вы решили ослепнуть, — я наконец подняла глаза, и Марк отступил на полшага. — На рендерах «Urban Pebble». Я заказывала «London Fog». Этот ваш «галечник» при вечернем освещении дает дешевую желтизну. Клиент отдает сорок миллионов за вид на Центральный парк не для того, чтобы в сумерках его гостиная напоминала номер в придорожном мотеле.

Марк судорожно ткнул пальцем в экран планшета, будто пытаясь силой мысли изменить цветовой код.

— Но логистика... Поставщик сказал, что в порту задержки. «London Fog» будет минимум через месяц.

— Меня не интересует порт, Марк. Меня не трогают штормы в Атлантике и личные драмы грузчиков. Найди частный борт, свяжись с итальянцами напрямую, пригрози им потерей контракта, но в понедельник образцы должны лежать здесь. И переделай свет. Люстры от Baccarat в этом интерьере смотрятся как бижутерия на монашке. Слишком вычурно и совершенно не к месту. Нам нужно что-то архитектурное, структурное.

— Я... я всё исправлю, Аделина. Сейчас же. — Он сгреб бумаги в охапку, и я заметила, как мелко дрожат его пальцы.

— И скажи Софи, пусть сделает кофе. Двойной эспрессо. Без сахара.

Когда дверь за ним закрылась, я позволила себе выдохнуть. В «Harly Interiors» меня считали тираном в шелковых блузах. И, честно говоря, это было моим любимым комплиментом. В мире, который вечно стремится к распаду, мой перфекционизм был единственным клеем, удерживающим всё на своих местах.

Виброзвонок на столе разрезал тишину. На экране высветилось: «Дэн». Единственный человек, чей звонок не вызывал у меня желания немедленно вызвать службу безопасности.

— Лина, душа моя, — его голос в трубке был теплым и невыносимо живым. — Если ты сейчас же не выйдешь из своего стерильного бункера, я заявлю о похищении человека.

— Дэн, не сейчас. У меня сдача через неделю, а мои люди путают оттенки серого с грязью, — я закрыла глаза, сдавливая виски кончиками пальцев.

— Плевать на серый. Мир не рухнет, если стена будет на тон теплее. Я забронировал столик в «Balthazar». Даю тебе пятнадцать минут, или я вваливаюсь в твой храм дизайна и начинаю публично действовать тебе на нервы. Ты же знаешь, я это умею.

***

В «Balthazar» на Спринг-стрит пахло как и всегда: густой аромат жареного лука, металлический привкус свежих устриц и едва уловимый, сухой шлейф очень больших денег. Я просочилась сквозь плотную заслонку туристов у входа, и тяжелый уют заведения мгновенно сомкнулся за моей спиной. Красная кожа диванов и патина на старинных зеркалах поглощали шум Сохо, превращая его в благородный гул.

Дэн ждал на нашем месте — в стратегическом тупике в самом конце зала. Он рассеянно гипнотизировал бокал прохладного шардоне, а его свободная рука привычно терзала скетчбук. Тонкие, нервные линии на бумаге складывались в нечто монументальное. Дэн не просто проектировал здания, он создавал их скелеты так, будто вживлял в бетон нервную систему.

— Семь минут, Лина. Твой хваленый перфекционизм дал трещину? — он поднял взгляд, и в уголках его глаз заплясали знакомые лукавые морщинки.

— Мой перфекционизм сейчас пытается доказать поставщику из Вероны, что «почти такой же оттенок» - это эпитафия на его карьере, — я с коротким выдохом рухнула на диван, позволив сумке соскользнуть на пол. — Господи, Дэн, иногда мне кажется, что я последний человек в этом городе, который еще видит разницу между слоновой костью и яичной скорлупой.

Он негромко рассмеялся, подаваясь вперед, и наполнил мой бокал. Звон стекла о стекло прозвучал неожиданно чисто.

— Именно за это тебя и боготворят. Ты продаешь не интерьеры, Лина. Ты продаешь безупречность. В Нью-Йорке это дефицит пострашнее искренности. Попробуй устрицу, они сегодня пахнут холодным морем, а не морозильной камерой.

Я последовала совету. Капля лимона, ледяная плоть моллюска и резкий соленый вкус на мгновение выключил шум в голове.

— Ладно, выкладывай, — я отставила пустую раковину. — Ты звучал по телефону так, будто нашел чертежи Атлантиды. В чем дело?

— Почти, — лицо Дэна мгновенно посерьезнело. Он отодвинул вино, полностью переключая внимание на меня. — В пятницу Метрополитен закрывает крыло исламского искусства для закрытого приема. Только пятьдесят имен. Кураторы, «акулы» с Уолл-стрит и… настоящие тяжеловесы.

— И ты хочешь, чтобы я поработала твоим эффектным сопровождением? — я иронично вскинула бровь.

— Ты никогда не была аксессуаром, Лина. Ты - главный приз. Но цель в другом. Там будет Лукас Сантьяго.

В воздухе между нами словно похолодало. Имя Сантьяго в наших кругах произносили либо шепотом, как молитву, либо сдавленно, как проклятие.

— Итальянец? Дэн, я слышала, его запросы соразмерны только с его пугающей репутацией.

— Именно поэтому он мне нужен, — в глазах друга вспыхнул тот самый азартный блеск, который обычно предшествует либо триумфу, либо катастрофе. — Он затеял реновацию своего поместья в Хэмптоне. Это жемчужина двадцатых годов. Если я получу право на расширение этого дома, об этом напишут все: от Architectural Digest до учебников истории. Это мой шанс перестать быть «перспективным» и стать «легендарным».

Глава 2. Роман

«Obsidian» в шесть вечера напоминал склеп для богов. В этот час клуб еще не дышал: кости не вибрировали от тяжелых басов, в воздухе не висел сладковатый дурман кальянов и коктейль из пота и дорогого парфюма. Царила мертвая, стерильная тишина, пахнущая полированным антрацитом и едва уловимым воском.

Я стоял у барной стойки, высеченной из монолита черного обсидиана. Без подсветки камень казался разверзнутой пропастью, готовой поглотить любого, кто осмелится подойти слишком близко. В отражении глянцевой поверхности я видел свое лицо — неподвижную маску, которую сам же и создал.

— Сэр, винтажное шампанское застряло на таможне, — Маркус, мой управляющий, застыл по ту сторону стойки. Он нервно теребил запонку, и этот мелкий, суетливый жест выдавал его с потрохами. — Мы подготовили альтернативу, но господин Васильев настаивал именно на этой позиции…

Я медленно поднял на него взгляд. Маркус осекся на полуслове, словно наткнулся на невидимую стену.

— Маркус, я плачу тебе за то, чтобы проблемы аннигилировали до того, как достигнут моего слуха, — мой голос разрезал тишину, как скальпель. — Если вечером я услышу для Васильева слово «нет», ты станешь первой проблемой, которую я решу окончательно. Я ясно выразился?

— Более чем, господин Петров. Я всё улажу.

Он поспешно отступил в тень, буквально растворившись в тяжелом черном бархате штор. Я снова остался один. В этой тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем «Patek Philippe» на запястье, я черпал силу. Это было время абсолютной власти. Время, когда город еще не взорвался хаосом, а мой мир подчинялся только моим правилам.

Тишину разорвал скрежет тяжелых входных дверей. Шаги были быстрыми, неритмичными — так ходил только один человек. Дима. Мой младший брат влетел в зал, как шальная пуля, на ходу срывая кожаную куртку и бросая её на диван стоимостью в годовой бюджет небольшого города.

— Рома! Ты не представляешь, что это за женщина! — он буквально вибрировал от избытка адреналина.

Я медленно повернулся к нему, опираясь локтями на холодный камень стойки.

— Я отправил тебя на деловую встречу, Дима, а не на свидание. Судя по твоему лицу, ты либо сорвал куш, либо снова вляпался в историю, которую мне придется разгребать.

— Ничего подобного! — он подскочил к бару, бесцеремонно налил себе ледяной воды и выпил залпом. — Эта Аделина Харли... Боже, это не женщина, это произведение искусства. Американки обычно либо пресные, либо пытаются казаться мужиками в юбках, а эта... В ней чувствуется порода. Холодная, как Арктика.

Я чуть сузил глаза, ловя знакомое имя.

— Как прошла встреча?

— Ооо, — Дима облокотился на стойку, подавшись ко мне. — Я подхожу к её офису в Трайбеке. И тут в дверях налетаю на красотку. Ну, я по привычке выдал ей пару комплиментов... пожестче, в своем стиле. Думал, очередная модель из соседнего агентства. А она меня так отбрила, что у меня искры из глаз посыпались. Сказала, что моя самоуверенность прямо пропорциональна скудоумию. А ее взгляд... Чистый лед. Правда потом оказалось, что это и есть Аделина.

Я невольно усмехнулся. Представил эту сцену: мой самоуверенный брат и женщина, которую он попытался «снять» у входа, не зная, кто она на самом деле.

— И после своего неудачного подката, ты как я понимаю, пошел на встречу?

— Ну а куда я делся? — Дима рассмеялся, качая головой. — Захожу в ее кабинет через пять минут. Она сидит вся такая безупречная. Видел бы ты её лицо, когда она поняла, что я и есть «тот идиот с улицы», а потом, что я - Петров. Она замерла. Она о нас слышала, это точно. В глазах мелькнул страх, но такой... контролируемый.

— И что? Продолжил паясничать?

— Нет, — Дима внезапно посерьезнел. — Пришлось включить джентльмена. Сказал, что повел себя как кретин и что мои шутки были неуместны. Она профессионал до мозга костей. Никаких лишних слов, только дело.

Я отошел от стойки и начал медленно мерить шагами пространство между столами. В голове снова всплыли снимки из портфолио Аделины Харли. Я изучил сотни работ, но только её проекты заставили меня остановиться.

У неё был редкий, почти пугающий дар. Она могла взять бездушное железо, грубый бетон или острое стекло и превратить их в пространство, которое казалось живым. В её интерьерах был уют, который не имел ничего общего с мягкими подушками или каминами. Это был уют безопасности в эпицентре бури.

Мой новый дом был выжженной пустыней. Мне не нужны были декорации, мне нужно было то самое неуловимое чувство структуры, которое она умела вплетать в архитектуру.

— Ты оставил папку? — спросил я, останавливаясь у панорамного окна.

— Да. Хотя она пыталась играть в «занятую леди» — графики, специфика, личные границы... Но я видел, как она на эту папку смотрела. Как на ядовитую змею, которая ее гипнотизирует. Я сказал, что машина будет завтра в десять. Думаю, приедет. Куда она денется от такого вызова?

Я подошел к стеклу. Внизу, в синих сумерках Нью-Йорка, уже зажигались огни, похожие на россыпь мелких алмазов на черном бархате.

— Думаю, да, — тихо произнес я. — Мне крайне интересно, что она сможет предложить.

— А мне вот интересно другое, — Дима хитро прищурился, глядя на мое отражение в окне. — Зачем тебе именно она? Ты мог нанять любое бюро из первой десятки. Почему эта Харли?

Я обернулся к брату. Мой взгляд был тяжелым, как тот самый обсидиан.

— Потому что все остальные строят декорации для жизни. А она создает места, где хочется эту жизнь чувствовать. Нашему дому нужно именно это.

Я не стал добавлять, что уже представляю завтрашнее утро. То, как Аделина Харли со своим фарфоровым лицом и взглядом инквизитора переступит порог моего холодного, пустого дома. Я видел ее на приемах — недоступную, завораживающую, словно редкое природное явление. И сейчас, глядя на огни города, я поймал себя на мысли, что жду этой встречи не ради чертежей.

Я отошел от окна и вернулся к бару. Дима проводил меня тяжелым взглядом — в нем смешивалось ироничное любопытство по поводу дизайнера и сухой, деловой расчет. Он запрыгнул на высокий барный стул и принялся вертеть в руках пустой стакан; мерный, раздражающий стук стекла о камень эхом разносился по притихшему залу.