Варьете "Золотая лилия". Последний шанс для тихони

Глава 1

Неплохо. Если продажа шерсти и дальше пойдёт так удачно, она принесёт нам немаленький доход. Даже расходы на свадьбу окупятся. Всё-таки есть в Дафне расточительная чёрточка и желание утопать в роскоши: на торжество ушло целое состояние.

Я внесла новые цифры в графы капитальной книги. После надо будет показать брату.

Стук в дверь отвлёк меня. Как не вовремя.

— Лирд требует вас, алирда Ивонн, — сообщила служанка с поклоном, — говорит, чтобы вы немедленно явились.

Мне это не понравилось. Особенно «немедленно явились», но я даже бровью не повела: наши дрязги не для ушей и глаз слуг. Я думала, Итмон у себя в кабинете, обычно все разговоры происходили там, но он с сумрачным видом ждал внизу в холле в окружении трёх мужчин.

— Дорогая Ивонн, скорблю, но это для твоего же блага. Надеюсь, ты поймёшь. Эти милостивые доктора, они тебе помогут. — Итмон взял меня за руки, похлопал по ладони и подвёл к мужчинам. — Случаи твоего недомогания участились, мы с Дафной вынуждены так поступить.

Я перестала вообще что-либо понимать. Мужчины стеной стояли передо мной, а Дафна сидела на кушетке у входа в гостиную и внимательно на меня смотрела.

— О чём ты?

— Вот! — Брат повернулся к мужчинам и развёл руками. — Об этом я вам и говорил.

Они закивали.

— Болезнь прогрессирует, типичная картина, — заявил один из них.

Мне стало не по себе. Какая болезнь? Нет никакой болезни. Умудрилась простудиться в прошлом месяце, но давно выздоровела.

— Иди с ними, дорогая. Тебя отвезут в больницу. И всё будет хорошо, — медовым голосом заговорил брат, словно я маленький ребёнок или буйная.

— Объясни, в чём дело! — потребовала я.

— Ты больна, тебе нужна помощь. Давай без сцен. Слуги же всё слышат. Что они потом будут о тебе говорить?

— И чем же я, по-твоему, больна?

Брат вздохнул. Со стороны наверняка казалось, что в этом вздохе полно печали, но я-то видела: он притворяется. Я нахмурилась.

— У тебя расстройство. Душевное.

Моему возмущению не было предела, но я старалась сохранить спокойствие.

— Ты хочешь сказать, что я сумасшедшая?

— Я бы не стал так категорично утверждать, — Итмон улыбнулся, — но тебе нужна помощь. Мы собрались ради этого.

— Сумасшедший здесь ты, если считаешь, что такие шутки смешны. Что за безобразие?

— Ну вот, опять приступ агрессии.

Мужчины снова закивали.

— Дафна, подойти, пожалуйста! — Когда она приблизилась, Итмон продолжил: — Моя жена. Месяц назад сделала меня счастливым, сказав заветное «да». Ах, какое у нас было торжество! Вы наверняка слышали! Газеты боролись за право сделать фото и напечатать заметку о свадьбе лирда Итмона Пасифьера.

Брат, как всегда, преувеличивал, и заметок было мало. Наш род, хоть и славный, уже давно не так интересует газетчиков, как раньше. Но Итмону хочется иного. Такая склонность к тщеславию, наверное, досталась ему от его матери. Наш отец никогда этим не отличался. Моя мама рассказывала, что первая жена отца, мать Итмона, любила яркую жизнь, путешествия и роскошь. Они её и сгубили: пароход тонул, а лирдона не успела спастись, потому что бросилась не к шлюпкам, а обратно в каюту за своими драгоценностями.

Дафна скромно потупила глаза, что было на неё совсем не похоже. Они с братом на один покрой. Поэтому так быстро и сошлись, поженились уже через полгода после знакомства. Невиданная прыть! Еле дождались, когда траур по отцу пройдёт. Хотя моя помолвка состоялась сильно раньше его, и это я должна была выйти замуж за лирда Элберта.

Все мои мысли затмило удивление, когда я услышала из уст Дафны:

— Да, подтверждаю, Ивонн больна. Иногда на неё находит такая вспыльчивость, что слуги боятся подойти. И провалы в памяти участились.

Я слушала с немым изумлением. Ложь! Наглая ложь! Я никогда не обижала слуг и проблемами с памятью не страдаю.

— Всё началось после смерти отца, — добавил Итмон. — Вот уже полтора года его нет с нами.

— Всё понятно, — заговорил один из мужчин и расправил плечи. — Доктор Фолькен разберётся.

— Иди, Ивонн, тебе обязательно помогут.

— Никуда я не пойду. Прекратите этот балаган! Ты всерьёз хочешь отправить меня в клинику для душевнобольных?

— Ну вот, опять ей мерещатся заговоры.

Дафна согласно покачала головой и тяжко вздохнула. Переигрываешь, дорогая невестка.

— Мы все настрадались.

Мужчина зашёл мне за спину, а другой бесцеремонно взял под локоть, потянул к выходу.

— Пройдёмте!

Если буду сопротивляться, то только выставлю себя на посмешище. Там, у докторов, разберёмся, кто сумасшедший, а кто нет!

Я подняла голову и гордо пошла сама. Больничный автомобиль на подъездной дороге серым инородным пятном выделялся на мокром асфальте. Почему-то обратила внимания на то, какие большие и тонкие у неё колёса, как у деревенской телеги. Взгляд упорно цеплялся за эту деталь и за нестриженую траву на газоне. Садовник опять упустил. Стар уже, а увольнять рука не поднимается. Он ещё при папе работал.

"Леди под прикрытием"

Дорогие читатели!

Рада приветствовать вас в моей новинке,

которая пишется в рамках литмоба

Леди под прикрытием

https://litnet.com/shrt/wvab

Подписаться на автора можно здесь: https://litnet.com/shrt/XMLs

Если книга вам нравится, то добавляйте её в библиотеку, ставьте звёздочку:

компьютерная версия

приложение "Литнет"

Приятного чтения!

Глава 2

Автомобиль трясся по булыжной мостовой. Я подскакивала на жёсткой узкой лавке, хваталась за неё, пытаясь не ударяться о железные бока кузова. От запаха бензина, лекарств, впитавшихся в дерево, мне стало плохо. Тошнота подкатывала к горлу, и я зажимала рот рукой. В стене, ведущей в кабину, раздался лязг и сдвинулась металлическая задвижка. В открывшуюся щель на меня уставился хмурый провожатый, потом задвижка снова закрылась.

Из-за грохота двигателя ни одного звука не долетало с улицы. Я придвинулась ближе к окошку в дверце и выглянула. Мы выезжали из города, уже миновали предместья и неслись по пыльной дороге среди пустых полей.

«Наверняка меня везут в соседний Гаранд, там ближайшая клиника для душевнобольных», — догадалась я.

Ехали мы не меньше часа, прежде чем показались узкие улицы окраины, простые, в два этажа дома, прячущиеся за скромными садами. Водитель затормозил, послышались резкие голоса. Автомобиль снова тронулся с места, в окошке проплыли высокие стены каменного забора и смыкающиеся створки железных ворот.

Когда дверцу открыли, я с удовольствием вдохнула чистый воздух, выбралась из автомобиля. Мне даже не дали привести себя в порядок и оглядеться, сразу повели в низкое неприветливое здание грязно-жёлтого цвета. Там мои провожатые протянули женщине лет пятидесяти в медсестринской униформе пачку бумаг и показали на меня. Медсестра мельком взглянула на первый лист, убрала в карман передника и, бесцеремонно подхватив меня под локоть, повела по длинному мрачному коридору.

Вскоре в кабинете, дорого и со вкусом обставленном, я сидела на стуле перед молодым доктором. Удобно устроившись в кресле за большим столом красного дерева, он поигрывал очками, с отсутствующим видом смотрел в окно, за которым шелестели от ветра деревья.

— Добро пожаловать в нашу клинику, — наконец произнёс он, пощипывая тонкие рыжие усики. — Я доктор Фолькен.

Маленькая птичка, севшая было на подоконник, испугалась его голоса, вспорхнула и улетела. Как же я ей позавидовала! Вот бы так же улететь на волю, добраться до дома и нагадить на голову Итмону. Я сразу устыдилась такой мысли, но и немного развеселилась.

Доктор разгладил листы, которые ему вручила медсестра, постучал пальцами по фарфоровой чашке, стоящей перед ним, помешал серебряной ложечкой чай. Мне чая он не предложил.

— Вы не возражаете, если я выкурю сигару?

— Я попросила бы вас воздержаться от этого. Плохо переношу запахи.

— И всё же я выкурю.

Я опешила. Какое неуважение! Но виду я не подала. Только выпрямилась сильнее.

Доктор с минуту расправлял щегольской шейный платок, красный оттенок которого подчёркивал нездоровый цвет его лица, долго раскуривал вонючую сигару, и только потом снова уставился в листы.

— Расскажите, что у вас приключилось.

Табачный дым поплыл по кабинету. Я старалась дышать через раз, попутно рассказывая свою версию событий утра.

— …я здорова, насколько могу судить. Поговорите со слугами, моей камеристкой Мод. К сожалению, ей не разрешили приехать сюда. Прислуга подтвердит, что ни агрессии, ни головных болей, ни странностей за мной не водится. И память моя в полном порядке.

Доктор стряхнул пепел прямо на толстый синий ковёр, снова постучал ногтями по чашке, выстукивая какую-то быструю мелодию. Этот звук стал раздражать.

— А отчего же, как вы думаете, лирд Пасифьер, м-м-м, рекомендовал вам лечение в нашей клинике?

— Право слово, не знаю, что на него нашло. Конечно, мы никогда с ним особо не ладили. Не поймите неправильно, мы не ссорились, но и дружбы не водили. У нас разные матери. Кажется, Итмон не любит меня за то, что отец женился на моей матери и что я вообще родилась. С годами отчуждение только росло. Но возьмусь предположить, — у меня было время подумать, пока я путешествовала сюда, — всё дело в деньгах: раз я безумна, наследство, оставшееся после смерти нашего отца, мне не полагается, точнее, моей долей будет распоряжаться брат. Мы не бедствуем, но Итмон и его жена любят жить на широкую ногу.

Некстати пришли мысли о помолвке. «Только бы лирд Элберт не узнал, что меня привозили в клинику для душевнобольных! — взмолилась я. — Это не то, что нужно перед свадьбой. Ну же, поскорее отпустите меня домой».

— Так, паранойя, — прошептал Фолькен, но достаточно громко, чтобы я услышала.

Отчаяние ударило меня наотмашь, сбивая дыхание. Он мне не верит? Как он может мне не верить?!

Доктор что-то стал записывать в папку с бумагами.

— Послушайте же меня, — чуть повысила голос я. В попытках донести мысль невольно наклонилась вперёд, положила руку на стол.

— И приступы агрессии, — негромко продиктовал себе доктор.

Я отпрянула. С трудом верилось в происходящее. Фолькен снова, громко и противно, постучал по чашке. Да он же намеренно меня раздражает!

— Сколько брат заплатил вам?

— И теории заговоров, — хмыкнул доктор, черкнул новую заметку.

— Позовите другого доктора.

— Ну что вы! В этом нет необходимости. Я глава клиники. Уверяю, ваше лечение будет выстроено должным образом. Не о чем волноваться, алирда Ивонн.

Глава 3

На меня уставились глаза. В углу завыла щуплая женщина, пряча лицо в запутанных волосах. Я оглядела палату. Маленькое окно в противоположной стене было так высоко, что виднелся только кусочек неба в лучах закатного солнца. Узкие койки, на которых сидели и лежали женщины, располагались рядами, занимая всю палату, освещённую тремя голыми лампочками на высоком потолке. Возле входа за стеной обнаружился туалет, но у него даже двери нет было!

— Черви, черви, черви, — проговорила старуха, ковыряя пальцами пол.

— Бесы меня плетьми бьют, — простонала несчастная в углу.

— Да заткнись ты! — Рослая девица пнула её со всей силы. Та завыла сильнее.

— Хворая? — обратилась ко мне одна из пациенток, худая невзрачная женщина. — Сумасшедшая?

— Нет.

— Как и все мы! — Женщина залилась истерическим хохотом. Отсмеявшись, представилась: — Ларо. А ты кто?

— Ивонн.

— Нет, врёшь. Это я Ивонн. Я, я, я!

Она принялась прыгать вокруг меня, дразнясь и обезьянничая.

Я отступила, вжалась в холодную стену. Справа в ряду одна из коек пустовала, и я направилась к ней. Но та, Ларо, пошла следом:

— Я Ивонн, я! А ты лягушка.

— Мать, мать, мать. Богу душу отдать, — причитала лохматая в углу.

Страх и безысходность так больно давили сердце, что я сама готова была выть, но не разрешала себе эту слабость.

— Ты психуша, ты психуша, тихуша-психуша!

Занудливое забиячничество Ларо раздражало донельзя, но я упрямо игнорировала её. Украдкой разглядывала остальных пациенток. Выяснилось, палата рассчитана на десятерых. Большинство неподвижно лежали на койках, уставившись в потолок. Только четверо: женщина в углу, та, что подняла на неё руку, старуха, колупающая пол, и Ларо двигались и издавали звуки.

Ларо скакала передо мной, высовывала язык и обзывалась, но я упорно делала вид, что не замечаю её. И это помогло. Она вытерла нос рукавом длинной грязной рубахи, и меня чуть не передёрнуло от отвращения.

Вцепившись в шерстяное одеяло, я держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться. Комок в горле не давал дышать, и я легла, пытаясь успокоиться и расслабиться. Вскоре медсёстры прикатили на каталке ужин: десять тарелок с жидкой кашей и железные кружки с водой, пахнущей ржавчиной. Я с сомнением смотрела на содержимое тарелки, опасаясь есть, но на соседней койке села женщина, шепнула мне усталым, замученным голосом:

— Лучше ешь, а то сдохнешь.

Я смогла осилить только две ложки, к воде даже не притронулась.

Едва медсестра собрала посуду и вышла, как в палате выключили свет, осталась одна неяркая лампочка в туалете. Но покоя не было: подвывание, стоны, сдавленный хрип «черви, черви, черви» не умолкали. Я зажала ладонями уши, уткнулась в тощую подушку и расплакалась.

Дневные кошмары превратились в ночные. Даже в коротком беспокойном полусне до жути, до зубовного скрежета я скучала по дому, по привычному укладу, своей комнате. Не хватало одиночества. Дома я в любой момент могла отослать слуг и остаться в тиши.

Многое я передумала в эту ночь, то проклинала Итмона и Дафну, то молила небеса сжалиться. Я мечтала, что к утру эти белые, испещрённые царапинами стены, превратятся в предрассветный туман, и всё окажется несуразным ночным кошмаром. Одним из тех, что мучат тебя, когда лежишь в лихорадке.

Но кошмар никуда не делся. Наоборот, ворвался лязгом двери, окриками медсестёр, стенаниями сумасшедших. Нас подняли на рассвете, повели в помывочную. Слава богу, там были души, отделённые друг от друга стенками, и мне не пришлось раздеваться при посторонних донага. Новая медсестра, высокая плотная женщина, ходила по помещению и зорко следила за пациентками.

Я ступила на старую, в трещинах кафельную плитку душевой кабинки. Затхлый влажный воздух пахнул в лицо.

— Что стоишь? Полдня будешь ковыряться? — раздался рядом голос медсестры. Повернувшись к ней спиной, я стянула платье, чулки, бельё. Без одежды почувствовала себя такой слабой и уязвимой, что на глаза выступили слёзы.

Вода оказалась едва тёплой, как ни крутила я вентили. Шампуня не было вовсе. Обнаружился только обмылок. Мне не хотелось трогать его: неизвестно, кто пользовался им до этого, но выбора не оставалось. С тоской вспомнила свою ванную, чистую, блестящую фарфором и хромом, пахнущую моим любимым жасминовым мылом и цветами, которые каждое утро приносила Мод.

Грубое серое полотенце, брошенное медсестрой, было слишком маленьким. С волос ещё капало, а оно уже промокло насквозь.

— Могли бы вы дать ещё одно полотенце? — попросила я.

Медсестра расхохоталась в голос, уперев руки в упитанные бока.

— Может, тебе и завтрак в постель? Полотенце ей подай. Не полагается!

— Но волосы мокрые.

— Не переживай, — улыбнулась медсестра. — Скоро тебя обстригут. Такие длинные волосищи тут не положено.

Я невольно вжала голову в плечи. Остричь мои волосы? Мою гордость?

Медсестра хихикнула, увидев смятение, которое я не смогла спрятать.

Глава 4

Мне давали какие-то большие жёлтые таблетки. Я пробовала прятать под язык, но медсестра следила и не уходила, пока я не проглочу их. А если отказываться глотать… Я видела, что делали с теми, кто отказывался. Безумная Мартина каждый раз упрямилась, и каждый раз её привязывали к кровати, каждый раз через воронку с длинной трубкой заливали в рот мутный раствор с таблеткой, каждый раз Мартина выла и визжала. И каждый раз я вжималась в свою койку, не в силах ни помочь, ни прекратить это.

От лекарств меня ужасно тошнило, в голове шумело. Я не могла есть, с трудом ходила: перед глазами всё кружилось. «Так и умереть недолго, — пришла однажды простая мысль. — Вдруг это именно то, чего добивается мой брат? Нет Ивонн — нет проблем». От страшной догадки пробрал озноб. Впрочем, я часто здесь мёрзла. Особенно ночью, когда воздух остывал, и тонкое одеяло не спасало. Одежда мало помогала: выдав взамен безразмерное старое платье и бельё, мои вещи забрали стирать, но так и не вернули. Только чудом в наволочке удалось спрятать свои хорошие фильдекосовые чулки. Я их украдкой надевала перед сном, чтобы не так мёрзнуть.

По ночам все лежали тихо, даже если не спали. А услышав скрип половиц из коридора, и вовсе замирали как мыши. Иначе, если медсестра, заглянув через смотровое окошко, видела, что кто-то не спит, несчастной приходилось глотать дополнительную таблетку, после которой и до обеда не получалось проснуться.

Но самое страшное, когда появлялась с обходом старшая медсестра — местра Старла. Я её опасалась ещё с тех пор, как она пообещала отрезать мне волосы. Старла всегда носила с собой плетёный хлыст на короткой ручке, и если кто-то, как ей казалось, позволял себе лишнего, без жалости лупила провинившуюся. Особенно она не любила шумную Карлу, избивала до кровавых полос.

Два раза меня водили к Фолькену. Он всё так же мерзко улыбался, всё так же, стоило мне заикнуться о чём-либо, извращал мои слова и превращал в диагноз. Когда я сказала, что старшая медсестра избивает больных, он сообщил, что у меня галлюцинации, хотя сам наверняка видел на пациентках раны.

Чтобы и в самом деле не сойти с ума и не превратиться в звериное подобие человека, я сосредоточилась на заботе о себе: силилась есть хоть что-нибудь, старалась держать тело в чистоте, не давать волосам путаться, каждый вечер перебирала их, завязывала в тугой узел, только бы мои локоны не попались Старле на глаза. Гулять нас выводили не каждый день, поэтому из развлечений оставалось только издали смотреть на кусочек неба в высоком окне. Больше ничего разглядеть не удавалось. Да и буйная Карла никого не подпускала к нему, считала своей собственностью.

Чаще всего я просто лежала, иногда вставала размяться. Шесть шагов направо, шесть налево, шесть направо. Окончательно отчаяться не давал план — присмотреться к медсёстрам, вдруг одна из них поможет. Посулить денег, другую работу, всё что угодно. И больше всего на эту роль подходила хмурая, строгая, но спокойная медсестра Абель. По крайней мере, она единственная, кто не дёргала больных понапрасну.

Я дождалась очередной смены Абель. Когда нас вывели на прогулку, будто невзначай оказалась рядом и тихо проговорила:

— Медсестра Абель, наверное, вы не раз слышали от пациенток слова «я не сумасшедшая», но я, алирда Ивонн Пасифьер, действительно здорова. Мой брат упёк меня сюда, чтобы не делиться наследством. Я не дитя, прекрасно понимаю, в какое положение попала. Я могу погибнуть здесь. Медсестра Абель, предлагаю вам деньги за своё спасение, непременно их отдам, когда выберусь. Взамен прошу связаться с моими знакомыми и рассказать, что я здесь. Это же малость, так?

— Так, не так, — рассердилась Абель. — А работу терять из-за тебя и твоих воображаемых денег не хочу. Скажи спасибо, что не сдам доктору Фолькену.

Она развернулась и ушла, отнимая у меня последнюю надежду на спасение.

Глава 5

Умереть от тоски — стало почти буквальным. Спазм сжал горло, я еле сделала вдох.

Нет, нет, нет! Абель не поверила в мои деньги. Но мне нечего дать, украшения, платье, обувь, всё забрали!

И тут я сообразила. Последовала за Абель, стараясь казаться бесцельно слоняющейся по двору.

— Медсестра Абель. У меня есть чулки. Фильдекосовые! Такие чулки стоят, как ваши туфли, не меньше. Я отдам их вам, но хотя бы отправьте письмо, которое напишу, — быстро шептала я. — Если есть у вас сердце, отправьте письмо. Я не сумасшедшая, разве не видите? Дайте клочок бумаги и стилус, молю.

— Стилус, — буркнула Абель. — Личную комнату и конверт с гербом не надо? Вечером покажешь чулки.

Остаток дня прошёл в таких волнениях, что я еле заставляла себя лежать на кровати спокойно. Конечно, Абель вполне может обмануть. А если схитрить и показать только один чулок? Второй отдать, когда она принесёт карандаш и бумагу. Но какой смысл? Абель устроит обыск, вот и всё. Придётся просто довериться ей.

Когда в палату привезли ужин, я, как и положено, сидела на кровати. Абель подошла ко мне, каталкой с тарелками загородив от остальных. Я достала приготовленные чулки, и медсестра сразу же спрятала их под передник в широкие карманы юбки. Абель воровато огляделась, пихнула мне в руки сложенный во много раз лист дешёвой жёлтой бумаги с огрызком карандаша. Деть их было некуда, пришлось сунуть под резинку панталон.

— Ночью пойдёшь в туалет, напишешь. И смотри, чтоб никто не видел! Утром должно быть готово, иначе всё, я тебе ничего не должна, — сердито шептала Абель. — Моя смена закончится, я уйду. Записульку и карандаш оставишь в полотенце, когда будешь в помывочной. Подойду, заберу. И адрес не забудь. И вот ещё: если поймают и ты про меня ляпнешь что, то пеняй на себя. Такую весёлую жизнь устрою, взвоешь.

— Никто не может упрекнуть меня в выбалтывании чужих секретов. — Я посмотрела прямо в её водянистые голубые глаза. — Всё сделаю. И прошу, отправьте быстрой световой почтой. Возьмите в оплату мои серьги и шпильки, но я не знаю, где их хранят.

— Без тебя разберусь, — проворчала Абель, подала мне тарелку с варёным картофелем и отошла.

«Кому написать? — раздумывала я, пока лежала в кровати. — Мод? Но что сможет сделать простая камеристка? Да и Итмон с Дафной, скорее всего, перехватят письмо. Семейный адвокат? Вдруг он на стороне брата. Знакомые? Нет у меня таких друзей и знакомых, которые бы ввязались в это сомнительное дело. Только Элберт, он же мой будущий муж, он должен меня защитить, пусть и живёт далеко, в столице. Но что написать жениху, которого видела пару раз? Я в сумасшедшем доме, спасите?»

Чутко прислушиваясь к шумам в палате, я ждала, когда все уснут. Пытаясь преодолеть туман в голове от лекарств, перебирала варианты. Решила, что напишу кратко, только нужное. Лирд Бэйт человек деловой, сантименты ни к чему.

Трясясь от страха, как заячий хвост, пробралась в туалет, достала листок, приложила к грязной стене и быстро написала:

«Дорогой лирд Элберт!

Крайние обстоятельства вынуждают обратиться к Вам с нетривиальной просьбой. Мой брат, лирд Итмон Пасифьер, замыслил ужасное: сделал так, что меня против воли увезли из дома и заключили в психиатрическую клинику в соседнем городе Гаранд. Подозреваю, что дело в наследстве. Если меня признают безумной, брату достанется и моя доля. Уверяю Вас, моя болезнь — это наговор и гнусная ложь. Но здесь никто не верит мне. Доктор, очевидно, подкуплен. Заклинаю, помогите! В Ваших силах разобраться в ситуации и восстановить справедливость. Мне больше не к кому обратиться, опасаюсь, что и управляющие, и слуги, и наш семейный адвокат либо подкуплены, либо обведены вокруг пальца моим братом и его супругой. Это письмо — моя единственная надежда, больше я писать не смогу.

С дружеским расположением, Ивонн Пасифьер»

Наверное, не стоило жениху писать с «дружеским расположением», но я так волновалась, что сообразила уже поздно. А переписывать ни времени, ни листа не хватило бы. Указав столичный адрес Бэйтов, я спрятала письмо и карандаш, тихо прокралась к своему месту. Карла посмотрела на меня одним глазом, но я сделала вид, что сплю на ходу, — даже зевнула! — и легла в кровать.

Утром я выполнила всё так, как сказала Абель. Тщательно следила, чтобы даже в мелочах не выдать своё волнение. Внутри тёплым огоньком разгоралась надежда, однако слишком много «если» стояло на пути.

Если медсестра Абель не обманет и действительно отправит письмо, а не выбросит в ближайшей урне или, не приведи святые, не покажет доктору Фолькену.

Если письмо не перехватят.

Если оно не потеряется.

Если лирд Бэйт поверит.

Глава 6

Потянулись дни, полные тоскливой надежды. Я прислушивалась к каждому шороху за окном, не едет ли машина. Голоса за дверью заставляли меня трепетать. Вдруг за мной? Я уверяла себя, что прошло ещё недостаточно времени, что медсестра могла схитрить и отправить письмо обычной почтой вместо световой, но чёрная тоска потихоньку гасила и так слабый огонёк надежды. Пока от неё не остались только угли.

Всё времяпрепровождение свелось к тому, что я лежала и смотрела в потолок, иногда в окно издали. Оказалось, если переложить подушку и лечь на самый край, то можно было увидеть кусок лазурного неба, а ночью — тусклую звезду.

В один самый обычный день дверь неожиданно отворилась, нас — почему-то не по графику — повели на прогулку.

— Эту убрать! — кивнула старшая медсестра Старла на Клару, которая почти всё время сидела в углу и плакала. — Нечего ей перед проверяющим выть. Ещё скажут, не справляемся.

Проверка! Вдруг это мой шанс? Лишь бы заговорить с проверяющими, попросить разобраться.

— Этой седативного вкатить! — Старла показала на Мартину. Потом вытянула руку с хлыстом, поочерёдно направила на каждую из нас: — Всем вести себя тихо и прилично, неумойки бесовские! Чтоб от вас ни писка, ни взгляда лишнего.

Свист рассёк воздух: Старла стеганула хлыстом по полу, намекая на то, что будет с ослушавшейся. Я отвернулась. Мне было стыдно, мне было ужасно стыдно, но я боялась хлыста, я видела, какие раны он оставляет. Однако свой шанс, возможно, последний, потерять не могла.

Нас выпустили во двор, на этот убогий клочок земли. Медсёстры натянули любезные улыбки, принялись водить туда-сюда старуху Типпи, уговаривая погулять, чего они никогда не делали. Видимо, лежащее кульком тело — не лучший вид для глаз проверяющих.

Все привычно разбрелись. Келлин, как всегда, уставилась в стену ограды. Другие срывали траву, ощипывали листья с деревьев, если могли дотянуться. Я же во все глаза смотрела на выход из клиники, безуспешно пытаясь уговорить себя не волноваться. Одновременно придумывала, как привлечь внимание и дать знать, что не безумна. Сказать «я не больна, я здесь по ошибке»? Так тут половина это утверждает, кто ещё может. Придумать я ничего не успела. В двери, ведущей во двор, показался доктор Фолькен, показывающий кому-то дорогу. Сердце заходило ходуном. За доктором шёл высокий представительный мужчина, одетый во всё чёрное. Сразу бросилась в глаза его улыбка, обаятельная, но такая неуместная в этой тоске. Мужчина словно пришёл из другого радостного мира, в который мне путь заказан.

— Здравствуйте! — Проверяющий обвёл всех весёлым взглядом.

Я сделала пару шажков, чтобы подобраться поближе.

Фолькен взял проверяющего за локоть, показал на старуху, разглядывающую землю.

— Это Хортенс, давно у нас. Безнадёжный случай. Боремся как можем, но улучшений нет. Попала сюда после того, как напала на соседку. Видите ли, ей показалось, что соседка подговаривает червей сделать подкоп в её дом. Типичный бред. До сих пор мерещатся черви.

— Так подарите ей курицу, — хохотнул проверяющий. — И проблема червей решена.

Между мной и проверяющим стоял Фолькен, и я старалась едва дышать, лишь бы не привлечь внимания доктора.

— А это Мартина. Порой неуправляема. Агрессивна.

— Агрессивна, говорите. Дайте ей подушки. Все, что найдёте. Пусть колотит! У неё сил не останется на агрессию, а у вас и пациенток будут чудесные взбитые подушки.

— Угу, — нахмурился доктор Фолькен. — Так из какой вы больницы, говорите?

Проверяющий неопределённо мотнул головой, тёмные густые кудри растрепались, и он провёл рукой, поправляя их.

— Святой подковы святого коня святого Франца двадцать пятого.

— Хм, никогда не слышал о такой.

— Переименовали. Недавно. Прекрасный образчик храма науки человеческих душ и тел! А вы где учились, уважаемый доктор? — Проверяющий чуть склонился к Фолькену и улыбнулся.

— Я выпускник королевской медицинской академии. — Фолькен выпрямился, покачался с носка на пятку и так задрал нос, что, казалось, ещё немного, и он завалится на спину.

— О! И что же забыли здесь, в провинциальной клинике?

Я знаю ответ: тут проще брать взятки. Но доктор, конечно, сказал совсем иное.

— Интересные случаи встречаются. Я человек увлечённый, всецело поглощён делом. Даже в отдыхе себе отказываю. Кто, если не я, в этих краях позаботится о несчастных, лишённых разума?

Я сделала малюсенький шаг к говорящим, но Старла схватила меня за запястье, глазами показала, чтоб я вернулась на место. Пришлось подчиниться. Я взглянула в лицо проверяющему. Пожалуйста, посмотрите на меня! Прошу, мне так нужна помощь! Поговорите со мной, сами убедитесь, что я не безумная.

Проверяющий повернул голову, пробежался взглядом по зданию позади, ограде, больным женщинам. Посмотрел и на меня. Совершенно равнодушно.

— Что же, всё ясно, коллега. Думаю, проверять больше нечего. У вас царит порядок и покой!

Доктор расплылся в улыбке. Проверяющий развернулся, бодро зашагал к выходу. Я чуть не взвыла. Мне захотелось закричать, забиться в истерике, кинуться следом за проверяющим. Я невольно качнулась вперёд, за ним, но медсестра больно дёрнула меня за плечо и зашипела:

Глава 7

Я проплакала всю ночь. Давилась слезами, корила себя, что ничего не смогла. Как я поняла из разговоров медсестёр, проверки здесь так редки, что даже не каждый год случаются. Я столько не вынесу.

Под утро меня охватила странная апатия, та самая, которую я видела в других пациентках. Я встала, бездумно умылась, позавтракала, не понимая что ем. Медсёстры покрикивали, подгоняли, но мне было всё равно. Единственное, чего я ещё боялась на краешке души, что нас не выпустят на прогулку. Я хотела посмотреть небо и зелень.

Когда долгожданную прогулку всё же разрешили, я ушла в дальний угол и уселась на траву, несмотря на тонкое платье и прохладную землю.

— Ивонн…

Меня зовут? Нет, показалось.

— Ивонн…

Снова зазвучал тихий шёпот, но рядом никого не было.

Те таблетки. Может, мне их дают, чтобы я и в самом деле сошла с ума? Голова от лекарств вечно тяжёлая, теперь ещё и голос.

— Ивонн! — Шёпот стал сердитее. — Посмотри же наверх.

Я задрала лицо. Там, над оградой, торчала голова проверяющего. Я уставилась на него не в силах поверить, что вижу.

— Да иди же ты сюда.

Меня несколько покоробила фамильярность, но я подошла поближе. Голова тут же скрылась. Я оглянулась убедиться, что за мной не наблюдают, и прислонилась к холодной каменной кладке ограды.

— Да? — тихо спросила я, делая вид, что разглядываю кусты рядом. Но медсестёр я и так особо не интересовала.

— Слушай внимательно, — раздался сверху шёпот. — Скоро будет ба-бах. Как только он случится, я скину тебе лестницу, немедленно полезай. Всё.

Как всё? Кто это? Что это?

Над моей головой пролетел серый комок, шлёпнулся в центре двора возле лавок. Раздался громкий треск, — видимо, тот самый ба-бах, — и во все стороны повалил непроницаемый дым, заполняя двор, застревая среди деревьев и кустов. Кто-то истошно кричал, медсестра Старла стояла разинув рот, Мартина бестолково бегала вокруг лавки. На моё плечо свалилось что-то тяжёлое, чуть не пригнув к земле. Оказалось, это верёвочная лестница. Я вцепилась в неё, поставила ногу на деревянную перекладину. Тапочки норовили слететь, я тряслась от слабости и волнения, но упрямо лезла вверх. Там меня подхватили сильные руки, подтянули, и я очутилась на ограде. Только успела кинуть взгляд на творившееся во дворе безобразие, как меня потащили вниз на другую сторону. Я чуть не вскрикнула от страха, но вовремя сообразила, что лучше молчать и не привлекать внимания.

Меня поставили на деревянную площадку высокой стремянки, я пошатнулась и едва не вляпалась в висящее на крюке ведро с вонючей серой жижей. Проверяющий обнял за плечи, придерживая, но я готова была простить ему эту дерзость.

— Спускайся. Немедленно.

Ступеньки стремянки были намного удобнее перекладин верёвочной лестницы, и я быстро очутилась на укатанной дороге, которая вилась вдоль ограды. Проверяющий достал из ведра кисть, напевая песенку, мазнул пару раз по трещинам между камнями, полюбовался своей работой, спустился и пронзительно свистнул. Из-за кустов у поворота вывернула старомодная, крытая парусиной повозка, запряжённая двумя лошадьми, и подъехала к нам. Кучер нахлобучил поглубже шляпу, опустил голову, притворяясь спящим. Проверяющий откинул кусок ткани, закрывающий проём, сунул стремянку, ведро и кисть в повозку.

— Не стой как столб. Внутрь, — скомандовал он.

Пока я соображала, как забраться в высокую повозку без подножек и ступенек, проверяющий плотно обхватил меня за талию, прижал к себе, и у меня дыхание сбилось от такой наглости.

— Не до церемоний, — словно угадал он мои мысли, поднял, закинул меня внутрь, почти как стремянку несколько секунд назад, и запрыгнул в повозку сам.

— Двигай! — крикнул он кучеру, опустил тряпку, которая служила дверью, и мы оказались в полумраке. Лошади рванули, я не удержалась и повалилась на мешки. Повозка неслась с невиданной прытью для такой допотопной конструкции, её бросало из стороны в сторону, и мне никак не удавалось сесть. Наконец, я худо-бедно пристроилась, одёрнула подол, с ужасом сообразив, что я в обществе незнакомого мужчины в одном поношенном бесформенном платье и драных тапках. Кошмар! Даже чулок нет и шляпки. Всё же я подняла голову и смело посмотрела на проверяющего. Подперев щёку рукой, он сидел на сложенной стремянке и с хитрой улыбкой внимательно меня разглядывал.

Глава 8

Я поворочалась на мешках в безуспешной попытке придать себе достойный вид. Мне стоило многих усилий не наброситься на незнакомца с ворохом вопросов.

— Спасибо, уважаемый проверяющий, — с чувством сказала я, прижав руку к груди. — Все слова в мире не смогут выразить мою благодарность! К сожалению, не знаю вашего имени. Доктор Фолькен не удосужился вас представить.

Незнакомец замер на несколько секунд, прищурился.

— А, — вдруг махнул он рукой легкомысленно. — Имя всё равно фальшивка. И я не проверяющий.

Я вспыхнула.

— Кто же вы тогда? Вас прислали за мной?

— Ну не совсем. — Он склонил голову набок, внимательно вгляделся в моё лицо. — Зовите меня Марон Феринрут.

Проверяющий, этот Марон, радостно улыбнулся и даже раскраснелся.

— Ивонн Бонфи Пасифьер, алирда. А вы? — Я сделала выразительные глаза, намекая, что неплохо бы и ему сообщить о своём положении в обществе.

— Местер.

— Что ж, местер Феринрут, благодарю вас за вызволение меня из… из столь досадной неприятности. Так кто послал вас сюда? Лирд Элберт?

— Никакие Элберты меня сюда не посылали, — поморщился мой новый знакомый. — Не будем тянуть кота за… хвост. Интересный факт: они этого не любят. Я ещё в детстве выяснил, могу шрам показать. Так вот, перейдём к сути. В клинику я заявился по одному делу, — Феринрут замялся, — кое-что надо было выяснить. Но приметил вас… тебя, и подумал: «Марон, что такая красотулечка делает в этой захолустной богадельне? Явно в беде. Надо непременно вызволить прекрасную деву!»

Я не знала, чему больше возмущаться: тому, что он, простой местер, беспардонно решил обращаться ко мне на ты, или тому, что посмел назвать красотулечкой? Такое нахальство непременно стоило пресечь, однако я была не в том положении, чтобы диктовать условия. Тем более моя благодарность за спасение превосходила замешательство от его манер.

— В обмен мне требуется услуга.

— Я могу заплатить вам, не сразу, мне сначала нужно доехать домой и разобраться с некоторыми делами.

Феринрут отмахнулся.

— Не деньги. Услуга.

— Какая же? — настороженно спросила я, не зная, что и думать.

Его изучающий взгляд, скользнувший по мне, одетой непозволительно для мужских взоров, поверг в ужас.

— Подходишь.

Когда я очутилась в этой повозке, то едва не летала от счастья, а теперь подумывала выпрыгнуть на ходу. Вот что бывает с честными девушками, когда они доверяют незнакомцам.

— Ивонн, ты должна помочь в одной интересной работёнке. Да будет тебе известно, красотулька, я сыщик! — с театральным жестом объявил Феринрут. — Недавно трагически погибла девушка, и её безутешные родители обратились ко мне за помощью, подозревают, что дело нечисто. Ты, я думаю, заметила, что я мужчина. Преступление же произошло там, где мужчина будет слишком приметен. Поэтому мне нужна ты.

— Не уверена, что справлюсь с возложенной миссией, местер Феринрут. Никогда не имела склонности к разгадыванию загадок. Будете ли вы столь любезны выбрать другое вознаграждение?

— Не буду.

Улыбка исчезла с его лица.

— Ну хорошо. Что же, по-вашему, я должна сделать?

— Внедриться, это на нашем профессиональном. Покрутиться, разнюхать, тоже профессиональные термины. Разузнать. Пообщаться со свидетелями. А потом доложить мне.

— И куда же я должна… внедриться?

— Варьете «Золотая лилия».

— Варьете?! — я чуть не задохнулась от возмущения. — Да вы не в себе! Исключено!

— Тогда обратно в психушку.

— Я, уверяю вас, вполне здорова. Мне там не место. И вы не посмеете. Вас же поймают! Я назову ваше имя и скажу, что вы меня похитили.

— Давай. Пополнишь коллекцию своих диагнозов.

Я осеклась, вспомнив, как доктор Фолькен любое моё слово извращал и превращал в диагноз.

— То-то же, красотулечка.

Феринрут потянулся ко мне, и я отпрянула, сжалась, намереваясь всеми силами защищать свою девичью честь. Но он постучал в фанеру, отделяющую нас от кучера, и заорал:

— Поворачивай!

— Нет! Дайте подумать.

«Клиника для душевнобольных или варьете? Что хуже? — металась я. — Конечно, надо выбирать вернуться, пусть это грозит мне потерей рассудка и безрадостным существованием, но моя честь и честь семьи не будет запятнана непристойным местом. Но я так не хочу обратно!»

При мысли о палате, больных, таблетках, хлысте меня начало тошнить.

— Ну я же не в бордель тебя отправляю, красотулечка. Всего лишь разузнаешь, что да как, и всё — мы квиты.

Он развёл руками и по-мальчишески озорно улыбнулся.

— Хорошо, — с большим трудом выговорила я и опустила голову, переживая позор и собственное бессилие.

— Вот и замечательно, красотулечка.

Глава 9

Вокзал Гаранда в этот час кишел людьми. В переполненном зале ожидания мест нам не хватило, но я и не стремилась в толпу: не хотелось быть узнанной.

Я и местер Марон остановились возле перрона у глухой стены вокзала в тени от круглого газетного киоска. Здесь разило нагретым металлом, машинным маслом, и спрятаться от запаха было невозможно. Не люблю поезда.

— Почему я?

Феринрут проводил взглядом отходящий к побережью паровоз, с трудом набирающий ход, и ответил:

— Я уже говорил, исключительное везение. Увидел, сразу решил, что ты там случайно, слишком умный взгляд. «Вот бедняжка! — подумал я тогда. — Надо бы помочь такой красавице. А она смогла бы помочь мне».

— Вы проникли в клинику ради дела сыскного бюро?

— Во-первых, я работаю сам на себя, без бюро. Во-вторых, да, навещал то чудесное заведение по одному очаровательному дельцу. И в-третьих, хоть я и твой босс, но разрешаю называть меня на «ты».

Он расцвёл белозубой улыбкой. Словно румяный малый на рекламе банок с гуталином. Шёл бы Феринрут в актёры. Такой смазливый кривляка непременно отыскал бы там себе применение. Одной улыбкой охмурил бы всех престарелых матрон в театрах, забыл про всякие расследования и оставил бы меня в покое. Может, я всё же смалодушничала, выбрав позорное варьете, а не клинику для душевнобольных?

Однако, грамотно всё взвесив, я решила, что поступаю пусть не правильно, но хотя бы разумно.

«Всего лишь появлюсь в варьете парочку раз, тем более под вымышленным именем, — успокаивала я себя. — Вряд ли в салонах и приличных домах мне потом встретится кто-либо из тех профурсеток. А когда я расспрошу всё, что требует Феринрут, — ну не может же это быть долго — я свободна. Надо бы уже прикинуть, к кому потом обратиться за помощью. Лирда Элберта пока беспокоить не буду. Если моё письмо из клиники просто задержалось и вот-вот дойдёт, то после он наведёт справки, не обнаружит меня в больнице и непременно посчитает, что это чья-то злая шутка. Если письмо не дошло, то и писать больше не стоит. Только наведу сумятицу. Вот бы ещё выяснить, что предпринял мой брат. Сообщил что-нибудь Элберту или нет? Надо побыстрее выполнить долг перед Феринрутом и заняться спасением своей репутации. Боже, ну что я за невеста? Сначала брат упёк в психушку, потом какой-то проходимец в варьете. Лишь бы никто не узнал. Это же будет несусветный скандал! Вдруг Элберт расторгнет помолвку? Я его пойму: такой порядочный, красивый и знатный лирд достоин самой лучшей жены».

Я скосила глаза на Феринрута. Тоже тёмные глаза, тоже тёмные волосы, но никакого намёка на спокойное гордое величие и благородный взор Элберта.

Феринрут без зазрения совести рассматривал девушек, стоящих под огромными вокзальными часами. Прикрываясь шляпками, эти бесстыдницы хихикали и бросали на него весёлые взгляды. Ну и нравы!

— Скоро наша посадка, крас… красивая моя алирда. Но привыкай, временно ты не алирда благородного рода, а местрина. Что с тобой, моя дорогая? На тебе лица нет. Водички?

Я, наверное, в чистилище. Прохожу все круги чёрных испытаний. «Заступница, и да спаси ты душу мою, и бренное тело моё. Укрой косами своими от зла», — прошептала я молитву семикосой деве, глубоко вдохнула, покачнувшись, и Марон подхватил меня под руку.

— Принести воды? Или чего покрепче, утолить твои печали?

Я отвернулась к стене газетного киоска, чтоб этот балагур не видел моего лица. Ну как можно быть настолько бессердечным? Он ещё смеет шутить! Правильно говорил папа, благородный нрав — дар, посланный свыше и немногим.

— Я знаю, что с тобой, — вдруг серьёзно заявил Феринрут, и я обернулась к нему.

— Правда?

— Да. Ты голодна. Я сейчас!

Конечно, вся проблема в этом. Мужчины, что вы знаете о женских страданиях? Хотя я и в самом деле хочу есть. Тут угадал.

Упругой походкой Феринрут зашагал по перрону, лавируя между пассажирами и провожающими. Его не было минут десять, и я уже подумывала, а не сбежать ли, но вовремя приструнила себя: нельзя нарушать данное обещание. Помимо того, останавливала и более прозаическая причина: у меня не имелось ни документов, ни денег.

— Соскучилась? — Феринрут выглянул из-за киоска и улыбнулся. — Я думал, что ты решишь улизнуть.

— И в мыслях не было! Я же дала слово! — возмутилась я и потупилась.

Ну ладно, было, но Феринруту об этом я говорить не хочу.

Он протянул бумажный пакет с поджаренными ломтиками белого хлеба, сдобренного маслом и гусиным паштетом, и мой желудок чуть не подскочил к горлу от счастья.

— Благодарю, — сдержанно сказала я, делая вид, что не особо и голодна. Ещё не хватало снизойти до животных страстей и демонстрировать жуткий аппетит. — Возьму немного.

Я достала из пакета горячий хрустящий хлеб и с удовольствием откусила. Какое неземное блаженство! Лучшие фуршеты и званые обеды никогда так не радовали меня, как эта еда. Не думала, что такие простенькие блюда могут быть настолько вкусны. Подтаявшее масло пропитало горячий хлеб, а гусиный паштет, свежий и жирный, таял во рту.

Очнулась я, только когда доела четвёртый ломтик. Феринрут полунасмешливо смотрел на меня, и я почувствовала себя очень неловко. Накинулась на еду, словно бродячая собачонка!

Глава 10

Локомотив набирал ход, и я вжалась в мягкий диванчик.

Ужасная скорость! Газеты утверждают, пятьдесят километров в час, подумать страшно. Чудовищное изобретение! Чтоб перемещаться, бог дал людям лошадей, а не этих железных монстров.

В солнечном купе, не первый класс, но вполне приемлемом, никого, кроме меня и Феринрута, не было. Я волновалась из-за того, что к нам обязательно кто-нибудь подсядет и обязательно знакомый, но Феринрут успокоил: он выкупил все шесть мест. От сердца отлегло. Несколько часов пути я провела в раздумьях, наблюдая, как солнце то прячется в облаках, то снова выныривает на лазурный простор неба.

Феринрут что-то записывал в пухлый чёрный блокнот. Иногда задумывался, глядя в окно, и тогда становился сосредоточенно-серьёзным, совсем не похожим на себя. «Наверное, буквы ему с трудом даются, — не без сарказма подумала я. — Сыщик! Занялся бы своими манерами».

Уже спускался вечер, когда кондуктор заглянул к нам в купе и, подкручивая седые усы, сообщил, что через двадцать минут мы прибудем в Торилен. За окном и правда поплыли огоньки предместий. Кто бы мог подумать, что моё очередное путешествие в столицу будет не на собственную свадьбу с Элбертом, а в безобразное, кошмарное, отвратительное место.

— Мы поедем сразу туда? В варьете?

Я с трудом выговорила это слово, настолько оно мне было неприятно.

— Тебе так не терпится? Нет. — Феринрут с усмешкой покачал головой. — Завтра отправишься туда устраиваться на работу.

— На работу? Почему?!

— Ну да, потанцуешь там пару-тройку вечерков.

— Потанцуешь? Об этом не было речи! Ты говорил, мне предстоит просто разузнать информацию!

— А как ты ещё собиралась побеседовать с девочками? Думаешь, придёшь, и они тебе, незнакомой девице, с порога вывалят всё, что знают? Нет, устроишься танцовщицей, примелькаешься, посмотришь, как там обстоят дела, а потом уже опрос свидетелей.

— Нет, нет. — Я даже вскочила с места. — Верни меня обратно! Хочу назад в сумасшедший дом!

Феринрут поднялся, перехватил мои руки.

— Ивонн, ну что же ты? Не надо так нервничать.

— Обратно, — хрипела я. — Отпусти, хочу обратно.

Вдох давался с трудом, голова кружилась, чёрные мушки плясали перед глазами. Феринрут попытался приобнять за плечи, но я шарахнулась от него. Да за кого он меня принимает?

— Ну-ка дыши, совсем белая.

Феринрут отворил окно, и свежий воздух ворвался внутрь, ударил в лицо. Я осела на диван, сомкнула веки, стараясь дышать размеренно. Когда открыла глаза, Феринрут сидел напротив, его чёрные брови сошлись на переносице.

— Это у меня от матери. Когда сильно волнуюсь, задыхаюсь, — пояснила я.

— У меня нет цели и желания причинить тебе вред, Ивонн. Варьете — это не притон и не бордель. Да, нравы там намного легче, чем ты привыкла, но это не пропащее место. Я не врал, мне действительно нужна помощь. Погибла девушка, полиция склоняется к версии о самоубийстве, но её родители не верят. Они не могут смириться с горем. Чтобы успокоиться, им нужна правда. Помоги её выяснить.

— Мне жаль девушку, — прошептала я. — Но… как же я? Моя репутация? У меня есть жених — Элберт. Ты наверняка слышал про него, лирд Элберт Фабиан Бэйт.

Феринрут выдохнул, откинулся на спинку дивана, сложив руки на груди.

— Конечно, Элберт Бэйт, светская хроника не успевает печатать заметки о нём. Элберт Бэйт отбыл на курорт, Элберт Бэйт прибыл с курорта, лирд Элберт Фабиан Бэйт торжественно посетил музей. Если верить газетам, он всё торжественно посещает, даже уборную.

Как неуважительно! Этот местер Феринрут, видимо, совсем не любит высокородных особ. Наверняка завидует.

— Наши отцы несколько лет назад, мне было шестнадцать, договорились о моём браке с лирдом, когда я вступлю в совершеннолетие. Свадьба уже состоялась бы, но сначала скончался отец Элберта, потом и мой. Торжество пришлось отложить из-за траура. Вряд ли Элберта устроит, что его невеста сначала оказалась в психушке, а потом танцевала в варьете.

— Ты боишься его потерять? — медленно выговорил Марон, в его голосе послышался неуместный интерес.

— Конечно! Я дала согласие, не стоит отступать от слова. Да и Элберт — прекрасный человек, уверена, он будет замечательным мужем.

— Ты же его не знаешь.

— С чего ты взял? Да, — я замялась, но продолжила увереннее: — Я видела его всего два раза. Первый — когда он приезжал с отцом к нам в поместье договариваться о свадьбе, и второй — два года назад в его доме на официальном объявлении о помолвке. Но мы иногда переписываемся.

— Откажется, найдёшь себе другого жениха.

— Но это же нарушит волю отца!

— Угу, воля отца. Это важно. Или важнее титул, статус и деньги, которые ты получишь после этого замужества?

Я подобралась, выпрямилась.

— Не смей так говорить. Никогда не стремилась к богатству и власти. Мне хватает того, что дал мне отец. Да и если тебе, местер Феринрут, угодно знать, меня немного пугает та шумиха, что сопровождает жизнь лирда Бэйта. Я привыкла к тихому провинциальному поместью.

Глава 11

Несмотря на свои угрозы, Феринрут не ушёл. Прохаживался возле вагона, похлопывал ладонью по сумке, висящей на сгибе локтя. На перроне в сгустках белого дыма от поезда ещё толкался народ, и Феринрут взял меня под руку, вывел из суетливого вокзала. Крики извозчиков, стук копыт, гудки автомобильных клаксонов, топот сотен ног по мостовой оглушили меня. Святая мать, какая суматоха! Приехала бы одна, неминуемо потерялась бы, однако Феринрут ориентировался замечательно. У ворот он свернул направо, уверенно зашагал по тротуару, и минут через пятнадцать, нырнув в стрельчатую арку, мы оказались в тихом сквере. Подумалось, что неплохо бы здесь передохнуть, но Феринрут повёл дальше.

Всё это время мы молчали. Конечно, Феринруту следовало первому начать разговор, уступить женщине, как и пристало воспитанному мужчине, но Феринрут к воспитанным не относился.

— Куда мы идём?

Я первая нарушила молчание. Если придётся с ним сотрудничать, так хоть создам иллюзию добросердечных отношений.

— Посетим местечко, где попытаемся пополнить карманы. Как раз успеваем.

Я насторожилась.

— Хотелось бы знать, что именно ты задумал?

— Здесь недалеко.

Стоило бы возмутиться и указать Феринруту, что он вопиющим образом не отвечает на заданный вопрос, но спорить с ним было выше моих сил.

После сквера потянулись улицы, в вечерний час полные гуляющих. Этот район я ни разу не видела, поэтому с любопытством, конечно же, скромным и достойным алирды, осматривалась. Торилен уже погружался в сумерки. Разноцветные огни разгорались в витринах магазинов, ресторанов, салонов, зазывая прохожих. В домах, теснящихся боками, всё чаще хлопали двери, зажигались окна.

Феринрут свернул к большому полукруглому зданию и отворил для меня высокую массивную дверь, пропуская вперёд. Блеск люстр, гул толпы, чадный воздух налетели, окружили, от неожиданности я попятилась, натолкнулась спиной на Феринрута. Он бесцеремонно положил ладони на мои плечи, и я резко развернулась, сбрасывая его руки.

— Не стоит останавливаться на пороге удачи, — отшутился он. — Никогда не знаешь, что за карты раздаст тебе жизнь. Каждый день — новая игра.

— Какие ещё карты? Где мы? — шепнула я, разглядывая вестибюль, круглые плоские лампы, вмурованные в стены, пальмы в кадках, зеркала в тонких рамах и множество людей, галдящих на все лады.

— Это старый музыкальный театр, его арендуют для городской лотереи. Нам повезло, мы успели на еженедельный розыгрыш.

Я с сомнением огляделась. Толпа не внушала доверия: рабочие в грязных комбинезонах, бедняки, старушки, укутанные в знавшие лучшие времена шали и платки, крикливые девушки, плохо одетые, шумные дети.

— Приличным женщинам здесь не место.

— Не будь так строга, а то подумаю, что ты монашка. Попытать удачу — забава, доступная всем! Тем более нам нужны деньги.

Феринрут нравился мне всё меньше, да и восторг от моего вызволения быстро улетучивался.

— Ты всерьёз готов вложить деньги в такую авантюру, как лотерея? Не лучшее времяпрепровождение для достойного мужчины, — заявила я, не стесняясь откровенности своих слов.

Но Феринрут наглым образом не внял моим наставлениям, отвёл в сторону и без объяснений оставил совсем одну. Даже недослушал!

Мимо сновали взволнованные люди.

— Толстая Мифо, гадалка на углу, подсказала мне счастливые числа…

— А я у Лихача спрашивал. Он по лошадиным копытам гадает. Говорит, сегодня удача моя…

— Мне было предзнаменование! Я видела во сне правильные циферьки…

Феринрут вернулся, показал веер разноцветных билетов с тонкими виньетками из листьев и раковин, поманил за собой в вестибюль. Я заприметила, что двустворчатая дверь слева ведёт в зал, утопающий в мягкой мебели. Под приятным рассеянным светом от ламп-люминозов вокруг больших столов в удобных креслах сидели великолепно одетые мужчины, лениво перекидывались словами. Там было тише, спокойнее и не так многолюдно, да и посетители, к моему изумлению, респектабельны, но Феринрут, перехватив мой взгляд, неохотно бросил:

— Не пойдём туда, могут узнать. Тебя.

— Мои знакомые не оскорбляют себя появлением в таких местах. Остальным я вряд ли знакома. Даже при отце мы редко выезжали в столицу. А после его кончины стало совсем не до этого.

С тоской вспомнила последние полтора года, когда вместе с горем навалились и все дела поместья. Разбираться с хозяйством мне уже давно приходилось: отцу с возрастом стало сложно справляться самому, управляющим он не всё мог доверить, а брат самоустранился. Но после смерти отца дел стало совсем невпроворот, а Итмон ловко переводил всю рутину на меня. Сперва это очень обижало, но потом я смирилась, решив, что ради отца надо забыть обиды и сохранить поместье в целости. И вот чем братец мне отплатил! Надеюсь, управляющие всё ещё в поместье и не дадут развалить его. Может, к ним обратиться за помощью, рассказать про то положение, в котором оказалась? Нет, право слово, эти мысли просто невыносимы!

— Идём же! Опоздаем, — перебил мои рассуждения Феринрут, от роскошного зала потянул в пыльную, пропахшую дымом неизвестность.

Глава 12

Следующее помещение оказалось попроще и так пропитано едким табачным дымом, что мне сразу захотелось на воздух. У круглых столов копошился разномастный народ. Пьяные мужчины обнимали, ничуть не тушуясь, своих хохочущих спутниц. Да это же настоящий балаган!

— Местер Феринрут, Марон, я хочу немедленно покинуть это заведение.

Он меня не слушал: втиснулся за стол, за которым ещё оставалось место, бросил сумку под ноги, выложил перед собой несколько билетов. Я состроила самое недовольное лицо, какое могла, чтобы все вокруг знали: мне совершенно здесь не нравится и я тут не по своей воле. Но моя персона окружающих почему-то не интересовала. Я отвернулась, но потом не утерпела и посмотрела, что же там делается. Феринрут карандашом, взятом из стопки, обвёл одинаковые числа на левой и правой стороне билетов, а потом демонстративным жестом по линии разорвал билеты напополам. Заливисто прозвонил колокольчик, все наперегонки кинулись к служащему со своими половинками билетов, бросили их в огромный мешок. Вторые части кто прижимал к сердцу, словно святыню, кто, озираясь, прятал, а кто так и замер, крепко стискивая билет в кулаке. Феринрут поймал мальчишку-оборванца, отправил его со своими билетами к мешку, затем обернулся, нашёл меня взглядом и подкупающе улыбнулся. А я по-глупому растерялась, потом смутилась своей растерянности и вовсе опустила глаза.

Мужчина с мешком поднялся на невысокую сцену, затянул речь о благотворительной лотерее для спасения деревянных мостов. Народ стремился к сцене, и меня постоянно задевали, толкали, отодвигали в сторону, совсем не считаясь с приличиями. К мужчине присоединилась нелепо одетая девица. Она, раздаривая улыбки направо-налево, звонким голосом объявляла призы и не глядя доставала половинки билетов из мешка.

Минут через десять Феринрут махнул рукой, пихнул билеты в карман и поднялся из-за стола.

— Ничего путного не вытянул, — вздохнул он, когда подошёл ко мне. — Да и призы не ахти, никто не хочет спасать мосты, жертвователей мало. Сегодня не особо везёт.

— Только сегодня? — с сарказмом уточнила я. — Или ждёшь, когда в один прекрасный день выиграешь миллион?

— Зря язвишь, моя драгоценная Лолли, — подмигнул Феринрут, и меня от фальшивого имени едва не передёрнуло. — Заметь, в итоге я в плюсе, хоть и проиграл три билета подряд, на четвёртый повезло. И, пусть ты и не поверишь, я тут не завсегдатай. — Он деловито огляделся, чем дал повод усомниться в его словах.

Не завсегдатай, ну конечно!

— Лотерея — это просто способ собрать с чудаков деньги, с тех, кто верит в везение! Зачем рисковать? Только план приведёт к успеху. Именно так я веду дела, и ещё ни разу не пожалела.

— Дела? — Феринрут задумался. — Расскажи-ка, а как ты обычно развлекалась?

— Ну… Я ходила на чаепития. Ещё книжный клуб по понедельникам.

— Звучит очень весело, прям зубы сводит от веселья.

Какой грубиян! Впрочем, я несправедлива. Нельзя винить человека в том, что его родители не смогли дать ему должного воспитания. Я собралась спросить, а здесь какое же веселье, но здешних посетителей, действительно всё устраивало: они бродили шумными компаниями из зала в зал, толкались у сцены, осаждали лотки с угощениями и напитками. Народное гуляние, не иначе. Однако я чувствовала себя лишней.

— Скоро ли мы уйдём отсюда?

— Нет, Лолли, ещё не всё. Нас ждёт большая лотерея!

— В двухсотпятидесятитысячный раз повторяю: мне здесь не нравится.

— Пойдём, — прошептал мне на ухо Феринрут, и я опешила от такой неуместной близости. Зачем он так? Или это насмешка? — Пойдём. И я расскажу тебе секрет. В твоём книжном клубе такого не узнаешь.

— Какой секрет?

Но Феринрут лишь поманил в следующий зал, загадочно улыбаясь.

Я должна выведать этот секрет! Наверняка он обо мне или о брате с Дафной. Я поправила постоянно съезжающий воротничок на платье и прошла мимо Феринрута в широкую дверь.

Глава 13

Следующий зал мало отличался от предыдущего. Народ веселился и здесь, у столов было настолько шумно и тесно, что я даже близко подходить не стала.

— Итак, чем ты хочешь поделиться? Тебе что-то известно про моего брата? Про подкуп? Не томи.

Феринрут огляделся, утянул меня в угол, вспугнув оттуда мальчишек-подростков. Я собрала всё внимание, игнорируя гам, запахи и плохое настроение. Нужно тщательно запомнить то, что сообщит Феринрут, это важно. Он коснулся моей руки и доверительно зашептал:

— Видишь булочника? — Я растерянно посмотрела туда, куда Феринрут показывал. За широким прилавком со множеством лотков, полных кексов, рогаликов, шоколадных вафель и прочей снеди высился довольный румяный усач, зазывая покупателей. — Так вот. Выпечку лучше брать не у него, а во-о-он там, у скромной пироженщицы. А всё почему? Потому что она печёт мало, сразу продаёт, а булочник привозит целыми корзинами и, пытаясь сбыть побольше, подсовывает вместо свежего то, что не продалось вчера.

Жгучее унижение затопило с головой. Меня так легко провели!

— Как это понимать? — Я сложила руки на груди и уставилась на Феринрута. — Ты обещал секрет, а не женские советы по выбору булок.

— Я говорил, расскажу секрет. И рассказал! О свежей выпечке. Я — честнейший человек.

Он воззрился на меня с оскорблённым видом.

— О, благодарю, местер Феринрут. Знание такого важного секрета непременно улучшит мою жизнь. Возможно, напишу мемуары об этом.

— Я рад, что смог помочь. Один маленький секрет — и твой мир так обогатился. — Феринрут поклонился.

Ну как с ним спорить? Только потерять достоинство и запачкаться о его ёрничанье. Он повёл рукой, приглашая пройти в зал, но я лишь подняла голову повыше и поджала губы.

Феринрут ввинтился в оживлённую толпу у большого стола, что-то весело проговорил, и все засмеялись. Он поднял билеты над головой, зашептал им какие-то слова, потешая публику, потом попросил помощи, и люди принялись ему подсказывать номера и аплодировать. Ни дать ни взять шут! Самый настоящий! Ему место в цирке, а не среди сыщиков. Если его слова про сыщика вообще правда.

Вдруг, как по команде, все стихли. Несколько девушек в одинаковых платьях собирали половинки билетов, пока статный мужчина снимал чехлы с трёх больших деревянных колёс. После короткой пылкой речи мужчина завертел их, и во внутренних отсеках с глухим стуком заскакали разноцветные шарики. Все неотрывно следили за ними. Когда колёса остановились, маленький мальчик стал доставать из каждого по шарику, а мужчина громко оглашал номера. Толпа то разочарованно гудела, то принималась радостно улюлюкать. Нелепость какая!

Объявили паузу, и все снова зашуршали билетами. Феринрут вернулся ко мне.

— Скромно, но кое-что перепало, — поделился он, потом схватил меня за руку, потащил к столу. — На, попробуй теперь ты, а то совсем скиснешь. — Он протянул мне чистый билет. — Вот, последний. Загадай число из пятидесяти и зачеркни на обеих сторонах. Выберешь три числа, и выпадет одно из них — победила, но выигрыш маленький. Выберешь два числа и угадаешь — выигрыш больше. Ну а выпадет одно загаданное число — заработаешь тысячу. Будет три попытки. Жаль, дорогие билеты закончились. По ним отдельная лотерея. Могли бы получить десять тысяч!

Он с таким чувством сказал «десять тысяч», будто это несусветные деньги, однако для него, возможно, так и обстоит. Впрочем, для меня сейчас тоже. Но играться в эти числа — напрасный риск.

— Шанс угадать одно число из пятидесяти даже за три попытки, — я помолчала, подсчитывая, — меньше шести процентов!

— Если ничего не делать, то шанс и вовсе ноль. Я всегда предпочитаю плохие шансы полному их отсутствию. Попробуй, ты ничего не теряешь, ведь билет уже у тебя в руке.

— Ну если только… — засомневалась я, разглядывая розовый билет с отпечатанными рядами цифр. — Три числа. Девятнадцать, два и одиннадцать, — загадала я свой день рождения, день рождения Элберта и день восхождения на престол королевы Илении.

Я аккуратно обвела карандашом нужные числа. Феринрут с довольной улыбкой вытянут билет из моих пальцев, одну половину отдал распорядителю, а вторую — мне.

Снова закрутилось колесо. Выпало тридцать четыре, и я расстроилась. Хотя на что, собственно, рассчитывала?

«Пожалуйста, пожалуйста!» — молила я про себя, наблюдая за колесом. С неудовольствием поняла, что поддалась азарту, витающему в этом месте. Новый шарик. И я внутренне взвыла: семёрка. Рядом мужчина счастливо рассмеялся, видимо, ему повезло.

Я выдохнула, чтоб руки перестали дрожать. Это ведь просто глупая забава.

— Волнуешься? — с насмешкой поинтересовался Феринрут, затем быстро наклонился и поцеловал в щёку. — На удачу!

Меня бросило в жар. Да как… Что он себе позволяет?! Даже Элберт, даже на помолвке себе такого не позволил!

Щека горела, я коснулась её пальцами, пытаясь стереть этот огонь, и обернулась к Феринруту, готовая высказать ему всё, что накопилось. Феринрут отступил, усмехнулся и кивнул на колесо. Публика загудела. Два!

— Прелесть! — взвизгнула я, но тут же зажала рот рукой.

Феринрут рассмеялся, развернул меня за плечи, помог пробраться сквозь шумную толпу. В вестибюле, тихом и просторном, он обменял билеты на деньги и протянул мне банкноту в тысячу.

Глава 14

Несмотря на свежий воздух от реки, я задышала неглубоко и часто. Ещё немного и снова будет приступ от волнения. Феринрут же не избавится от меня?

— Ивонн? — заподозрил неладное Марон. Он взял меня под руку и показал на мост. Я заволновалась ещё сильнее. — Что такое, устала? Перейдём мост, и останется пройти пару десятков шагов.

От сердца отлегло, я даже остановилась отдышаться. Какое счастье! Не придётся прыгать с моста.

— Как ты приохотился к играм? Азарт — не самая частая черта у сыщиков, — попыталась я поговорить хоть о чём-нибудь.

— Мне было от кого заразиться, — усмехнулся Марон. — Зато у тебя теперь есть деньги на девчачьи радости. — Он перехватил мою руку поувереннее и помог обойти лужу, чтобы я не замарала юбку. — Всякие там помады, рюшки и прочие никчёмности.

— Я бы предпочла побывать в книжном.

— О! Ну конечно! Какие же ещё развлечения у благородной и правильной Пасифьер?

Потянулся ряд крошечных домов, безликих, жмущихся друг к другу стенами, без собственной лужайки и даже без заборов. И хоть я здесь раньше не бывала, но по этим удручающим домишкам сразу узнала район Леви. Тут обычно селились рабочие с семьями, потому что искали не уюта и удобства, а дешевизны.

Феринрут свернул к одному из домов, зажатому другими, отпер ключом чёрную дверь и распахнул её настежь.

— Я пришёл! — громко заявил он.

— Тут кто-то ещё есть? — заволновалась я, остановилась на пороге. Доводилось слышать, комнаты в таких домах сдавались разным людям, и тогда он превращался в коммунальный. А мне не хотелось бы посвящать кого-либо в обстоятельства моего бедственного положения и появления здесь. — Другие жильцы?

Феринрут замотал головой.

— Прислуга?

— Нет.

— А с кем ты говоришь?

— С вещами.

— И кому после этого место в лечебнице?

— Тебе, — спокойно заявил Феринрут, бросил сумку на низкую тумбу у входа. Он повернул вентиль, поднёс зажжённую спичку к газовому рожку, и вспыхнул свет. Феринрут прошёл в общую комнату, плюхнулся на диван и раскинул руки. — Добро пожаловать в мою обитель! Ну не совсем мою, дом я арендую. Здесь разгадываются загадки, вычисляются преступники. А ещё я тут ем и сплю.

Я даже не улыбнулась: сомнительный юмор совершенно не веселил.

Мне раньше не доводилось бывать в бедных домах, и я поразилась тому, как мало здесь места. Будто не комнаты, а гардеробные. Я огляделась, стараясь не выказать лишнего любопытства. Кремовые обои на всех стенах, трюмо в старой потрескавшейся раме. Из украшений только декоративное оружие, бронзовые статуэтки на книжных полках да пушистый оранжевый ковёр, ярким пятном выделяющийся во всей обстановке. Неуместным пятном.

Мой взгляд не ускользнул от внимания Феринрута.

— Нравится? Я сам его выбрал. Пойдём.

Феринрут вскочил с дивана. Через скромную кухню, в которой Марон затеплил рожки, мы попали во внутренний двор, окружённый глухими стенами домов. Там он выдвинул для меня один из плетёных стульев рядом с круглым дешёвым столом. Видимо, двор заменяет столовую. Я с удовольствием села: ноги горели огнём от неудобной обуви и длительной прогулки. Феринрут остановился у единственного чахлого дерева, не переросшего даже меня.

— Может, желаешь чего-нибудь выпить?

— Благодарю, но нет.

— Жаль, тебе бы не помешало.

Жёлтый пляшущий свет из кухни падал во двор, разгоняя вечерние сумерки. Феринрут пощипал листья несчастного дерева, посмотрел вверх, на темнеющий прямоугольник неба.

— Ивонн, расскажи, что же тебя довело до психушки?

— Это всё проделки моего брата Итмона.

— Почему брат так поступил с тобой? Сейчас я угадаю: ты тоже на него повышала голос?

Феринрут попытался улыбнуться, видимо, привык, что его улыбка подкупает всех вокруг.

— Я не сделала ничего, чтобы заслужить такое наказание.

На глазах против воли вскипели слёзы, и я уткнулась в ладони.

— Ну будет тебе. Разберёмся и с твоим братом.

— Ты мне поможешь?

— Уже. По крайней мере, ты не в клинике и документов там твоих нет. Я их выкрал.

— К-как?

— Доктору стоило бы запирать важные бумаги и не оставлять посетителей без присмотра в своём кабинете, даже если он побежал распоряжаться насчёт деликатесов и стаканов в честь преподнесённой ему бутылочки прекрасного дауцвейского.

Феринрут хитро на меня взглянул.

— Для сыщика твои методы очень сомнительны.

— О, если ты против, могу отправить документы обратно. Где же они? Кстати, там написано, что ты не в себе, рассудок помутнён, представляешь опасность для окружения, бросаешься с кулаками, кусаешься. Ну, кого ты там покусала? Признавайся.

— Это всё…

— …неправда. Конечно, неправда. Сам вижу. Готов клясться могилой родителей, твой брат отвалил немало деньжат за такой подлог. Ловко он придумал. Пока документы побудут у меня, для сохранности. А то вдруг Лолли решит сбежать из варьете с ценными сведениями.

Глава 15

Утром первым делом выглянула в окно: чужая комната не смогла полностью убедить, что я уже не в клинике. В осеннем тумане кутались дома, недаром Торилен называют городом туманов. И только похожие на перевёрнутые бокалы крыши самых высоких зданий золотил рассвет.

Внизу в гостиной Феринрут крутился перед зеркалом, рассматривая зелёную в красную крапинку рубашку. Увидев меня на лестнице, он огорошил вопросом:

— Ну, что думаешь?

— Тебе нужно моё мнение? Рубашка ужасна!

— Твоя правда, — он сокрушённо вздохнул и стал расстёгивать пуговицы.

— Что ты делаешь?!

— Переодеваюсь. Разве не видишь?

Я стремительно развернулась к нему спиной, чуть не упав с лестницы, и зажмурилась. Это ни в какие ворота! Внизу рассыпался смех Марона.

— Да-а, Ивонн, точнее, Лолли Блант, тебе ко многому придётся привыкать. В варьете и не такое бывает.

Какое ещё «и не такое»?

— Ты уже оделся?

— Спускайся без опаски, мой стеснительный цветочек.

Я из-под пальцев взглянула на Феринрута, готовая в любой момент снова отвернуться. К счастью, он полностью оделся. Теперь вместо того аляповатого ужаса на нём красовались белая рубашка и жилет. Мог бы и пиджак надеть, всё-таки у него гостья. Однако он находился у себя дома, и напоминать о правилах я не стала.

— Поможешь по хозяйству?

— Конечно! — обрадовалась я. Хоть что-то знакомое в незнакомом. — Что нужно? Заполнить домовую книгу или подсчитать расходы? В поместье именно я этим занималась.

— Замечательно! Приготовь завтрак, продукты в холодильном шкафу. Я пока напишу пару писем.

Посвистывая, Феринрут направился в свою комнату-каморку. Я проводила его удивлённым взглядом.

Приготовить завтрак? Но я не умею! Я хозяйка, а не кухарка. Могу посчитать, сколько можно выручить за овечью шерсть, как выгоднее продать жеребца, и не время ли обновлять сервиз. Но готовка…

Ладно, я справлюсь. Ивонн Пасифьер и не такое видела, Ивонн всё преодолеет. Я подняла повыше нос, улыбнулась — верное средство придать себе решимости — и двинулась на кухню.

Подошла к холодильному шкафу, довольно маленькому, ниже меня. Проверила верхний отсек с камнем-фризером — я видела, так делала местра Маргрит, прежде чем заставлять продуктами шкаф.

На полках оказалось пустовато: несколько яиц, свежая вырезка, — когда только Марон успел купить, наверное, встал раным-рано, — пучок зелени, молоко с полуоторванной этикеткой, жухлые грибы, ощущение, что не меньше недели тут лежат, масло, кусок подсохшего сыра и половина яблока.

Я выпрямилась, разглядывая это ассорти. На завтрак мне обычно подавали яичницу с тёплым хлебом, каши на мой вкус, пудинги, кофе со сливками, сок.

Пудинги у местры Маргрит получаются превосходные. Но как она их делает? Ну там точно есть рис. И сахар. И…

В голову больше ничего не пришло, как я ни пыталась сориентироваться по вкусу, поэтому идею с пудингом пришлось отложить.

Ну тогда яичница. Просто, полезно, вкусно. И дел почти никаких. Надо разбить яйца в сковородку и подождать. Легче лёгкого.

Я открыла шкаф с посудой, второй, третий, но сковороды не нашла. Где же их прячут? Зато нашёлся чудесный блестящий ковш. В ковшике прекрасно можно пожарить. И ничего никуда не убежит.

Я понесла ковшик к плите.

Ах, масло. Непременно надо масло. В холодильном шкафу было только сливочное. Я опять поискала по шкафчикам, сунулась в ящик под плитой и обнаружила бутыль с жидким маслом, лопатки и сковородки. «Так вот куда вас прячут! — обрадовалась я. — Ну теперь полный порядок».

Достала видавшую виды низкую сковороду, поставила на плиту, капнула масло на середину. Подумала и добавила ещё каплю. Ну две же должно хватить, много масла вредно!

А… где? Выяснилось, что горячей геммы не было. Плита оказалась самой дешёвой, работающей на газе. А ведь как удобно дома: покрутил ручку, и камень внутри раскаляет плиту.

Я повернула вентиль, взяла длинную спичку, поднесла к плите, и пламя вспыхнуло, напугав меня. Какое страшное устройство!

Миску с яйцами я поставила поближе к плите. Наверное, уже пора. Я взяла в руку яйцо. И как же его разбить? Пришлось брать чашку, колотить о край. Кроме желтков с белками, внутрь падали ещё и осколки скорлупы. Как ни пыталась, никак не удавалось их достать. Я пыхтела над чашкой, пробовала и ложкой, и ножом, и даже пальцами, но ничего не вышло, и я решила, что и так сойдёт. Это же маленькие кусочки, наверняка их будет незаметно.

Кухню заполнил запах горячего масла и металла. Точно пора.

Я вылила яйца на сковородку, и они зашипели так, что я вжала голову в плечи. Паровоз так не шипел, как эти яйца. Для большего сходства от сковороды пошёл лёгкий дымок. Наверное, масло всё же надо побольше. Я добавила немного масла, и шипение угасло до чуть слышного ворчания.

Ну, кажется, всё идёт хорошо. Я стояла рядом со сковородой, внимательно разглядывая, что там творится. Белок внизу поджарился, но сверху ещё оставался прозрачным. Что за незадача? Почему? Решила, что надо подождать ещё. Однако масло куда-то делось, и низ стал подгорать. Наверное, надо ещё масла. Куда оно пропало? В этот раз я масла полила щедро, так что яйца в нём утонули. Но теперь они не жарились, а булькали! «Надо прибавить огня», — догадалась я, крутанула вентиль, пламя широким цветком обняло сковороду, лизнуло масло, и вся моя яичница загорелась.

Глава 16

Я всё утро мучилась волнением, а Марон был спокоен, как величавая Ирьюри с её прямым и тихим течением. Когда я обрела душевное равновесие, а кухня стараниями Марона была отмыта и больше не пахла дымом, он усадил меня на диван в гостиной.

— Ивонн, сегодня после полудня отведу тебя в варьете, будешь устраиваться на работу. Назовём этот план «Птичка в гнезде»! Держи ушки на макушке. Пришло время рассказать тебе детали.

Марон сел рядом, но разговора не начинал.

— Итак? — подтолкнула я его.

Марон продолжал молчать, долго и внимательно вглядываясь в моё лицо, но тряхнул головой и заговорил:

— В варьете несколько месяцев назад появилась новая певица — местрина Лилия Латнайф, девушка двадцати лет. Пришла за заработком. Особых звёзд с неба не хватала, однако стала популярна у публики за счëт интересной манеры исполнения и природного обаяния. Две недели назад её обнаружили мёртвой в своей комнате в варьете. Следов взлома нет. Причина смерти — отравление белым мышьяком, он был подмешан в воду в графине. Полиция опросила свидетелей, отработала пару версий, но после вскрытия тела, основной стала версия самоубийства, потому что обнаружился новый факт: девушка была беременна. Однако родители наотрез отказываются верить в самоубийство дочери, так как накануне Лилия написала им довольно жизнерадостное письмо и сообщила, что вскоре собирается приехать домой.

Я помолчала немного, осмысливая услышанное.

— Может, она узнала про беременность уже после письма? Не вынесла позора и приняла роковое решение.

— Вероятность такая есть. Однако родители настаивают, что Лилия так сделать не могла. В их семье, хм, свободные взгляды. Местер и местра Латнайф мечтали о внуках, умоляли Лилию вернуться в родной городок. Они утверждают, что Лилии нечего было опасаться внебрачной беременности.

— Но как же? — удивилась я. — А общество?

— В любом случае местер Латнайф нанял меня в качестве сыщика, и я намерен хорошо выполнить свою работу. Беда в том, что мне пока проникнуть в варьете не удаётся, а время уходит. Прежде всего нужно узнать, кто был отцом ребёнка. Я выяснил, что Лилия обладала, скажем так, любвеобильным нравом, но несколько свидетелей на вопросы полиции об ухажёрах прежде всего назвали имя Аделарда Стэйна, он в составе труппы выступает с акробатическими номерами. Полиция его допросила, однако толковых показаний он не дал. Вообще, все с полицией говорили скупо и неохотно, а я желал бы знать всю подноготную. Для этого мне нужна ты, Ивонн. Убеждён, изнутри ты получишь больше информации. Одно дело говорить с полицией, другое — со своей товаркой по цеху. — Марон поднялся, спрятав руки в карманы, зашагал по гостиной. — Я вызволил тебя из беды, твоя очередь отплатить добром. Невероятно, как мы встретились в клинике, бывают же удивительные встречи. Правда, Ивонн? Правда? Не иначе это провидение и воля небес. Так пусть они нам помогут узнать истину.

— Да будет так, — со вздохом согласилась я.

Часа два мы провели за игрой в шахматы, расположившись за ломберным столиком в углу гостиной. Когда прозвучало заветное «пора», я переполошилась, но выяснилось, что мы идём не в варьете, а обедать. По улице, залитой солнечным светом, Марон повёл меня мимо вчерашнего музыкального театра, по широкой Луанти и дальше. Перейдя по мосту Плачущих дев, мы оказались на площади Генералов.

Обед в дешёвом ресторанчике в общем зале не добавил мне комфорта, но после фиаско с завтраком вкусная еда пришлась очень кстати. Стоит признать, крольчатина под сливочным соусом была бесподобна.

В обеденное время народа стало больше, началась суета, и Марон взяв меня под руку, повёл прочь. Навстречу попались спортсменки, мало того что в брюках, так ещё и настолько коротких, что даже до колен не доставали. Бесстыдницы!

— Что может быть прекраснее шумного Торилена с его весельем, кутерьмой и тайнами? — довольно спросил Марон, вклиниваясь в городскую сутолоку.

— Тихая жизнь в собственном доме за яблочной аллеей, что скрывает хозяев от посторонних глаз.

«Интересно, — тут же пришла мысль, — а не забудут ли собрать яблоки? В прошлом году мы неплохо за них выручили. Скорее бы домой, к своим милым делам. Только бы разобраться с варьете и братом».

— Ивонн, запоминай. Тебе нужно найти местрину Арман, она хореограф. Скажи, что пришла по объявлению устраиваться танцовщицей. И не забудь, ты — Лолли Блант! Постарайся, слышишь? Если не возьмут танцовщицей, то придётся тебе устраиваться туда в поломойки.

Да он шутит! Не иначе!

Пройдя почти всю улицу Элес до конца, мы оказались перед большим трёхэтажным зданием, увенчанным ажурным бельведером. Блестящую на солнце белую крышу поддерживали колонны с причудливой лепниной. И эту изящную красоту портила вывеска над главным входом: брюнетка, бесстыже улыбаясь и подхватив короткую юбку, манит пальцем, а на её груди распустилась пышным цветом золотая лилия.

Я остановилась, не в силах ступить и шагу.

— Что такое? Идём, не бойся. Там не кусаются.

Марон потянул меня дальше, и я против воли зашагала вперёд. Как же я не хочу туда! Немногочисленные прохожие на площади перед варьете уже стали обращать на нас внимания, и я поглубже натянула шляпку.

Я двинулась к главному входу, но Марон шепнул «не сюда» и увлёк меня за угол. Мы прошли между стеной варьете, расчерченной узкими мутными окнами, и каменной изгородью, за которой ютился чахлый сад, оказались на мощёном дворе, заваленном всякой всячиной. Марон отыскал дверь с надписью «для работников» и обернулся ко мне:

Глава 17

Тяжёлая светло-коричневая дверь отворилась, и на пороге выросла длинная тонкая фигура женщины с гордой осанкой. На немолодом лице, бледном из-за толстого слоя пудры, резкой чертой выделялись плотно сомкнутые губы, выкрашенные вишнёвого цвета помадой. Из чёрных кос, уложенных вокруг головы, не выбивалось ни единого волоска. От женщины пахло цветочным мылом и чем-то лекарственным.

— Слушаю, — резковато спросила она.

— Вы ведь местрина Арман?

Женщина кивнула, двинулась вглубь кабинета, каблуки чёрных туфель застучали по деревянному полу. Она подошла к столу, на котором в ряд лежали аккуратные белые папки с бумагами, изящно повернулась и села на стул, словно на трон, положив перед собой худые руки.

— Что вы стоите? Говорите же.

Я зашла в кабинет, прикрыла за собой дверь.

— Видела объявление о том, что требуются танцовщицы. Пришла попробоваться.

Арман откинулась на твёрдом кожаном кресле, обитом гвоздиками с блестящими шляпками. Ногтями того же вишнёвого оттенка, что и губы, она постучала по обитой изумрудной тканью столешнице.

— Имя?

— Лолли Блант.

— Где танцевали до этого?

— В разных местах. В основном подрабатывала, — отчеканила я «заготовку» Марона.

Арман окинула меня взглядом.

— Пройдёмте. Покажете что можете, Лолли Блант.

— Куда? — не поняла я.

— В танцевальный класс, разумеется.

От мысли, что сейчас придётся танцевать, у меня закружилась голова и комок подступил к горлу, но я не подала виду.

Арман провела меня в просторный квадратный зал, три стены которого занимали зеркала с танцевальными станками, а одну — высокие арочные окна с тонким белым тюлем. Сквозь них солнце лилось в зал, подсвечивая каждую пылинку в воздухе.

В углу сидели три девушки танцовщицы, тянули спины и шпагаты, перекидываясь смешками, но, увидев нас, подскочили.

Арман резко крутанулась ко мне. На фоне зеркал, светлого зала, лёгких фатиновых юбок девушек местрина Арман в чёрном креповом платье с глухим воротом смотрелась словно чёрная ворона на празднике фей.

Арман подошла к подставке с музыкальным проигрывателем. Поискав в бархатном ящике, выбрала нужную запись, вложила хрустальную снежинку в проигрыватель, и из него полилась незнакомая мелодия.

— У вас есть костюм для танца? — поинтересовалась Арман.

— Нет.

Девушки хихикнули, но Арман тут же их одёрнула:

— Тишина! — Она снова взглянула на меня. — И вы в таком виде пришли устраиваться?

Арман отошла в сторону, остановилась у окна, грациозно положив руку на белый подоконник. Зал выходил не на площадь, а в сторону сада, где лёгкий ветерок колыхал листву.

— Танцуйте!

До мурашек захотелось стать листочком на дереве за окном, или стрекозой, или облаком. Чем угодно, только бы не быть здесь.

— Не тратьте моё время, — рассердилась Арман.

Я столько времени не танцевала! Лишь самые лёгкие вариации, когда никто не видит. И уроки у лирда Олер-Луона уже давно закончились. Что ж, я обещала Марону сделать всё возможное.

Я скинула туфли, — в таких не потанцуешь, — сняла шляпку, положила на обувь. Прислушалась к мелодии. Тягучая, плавная, со звонкими прозрачными переливами она пела о радости, той, что щемит сердце ноткой грусти. Будто кто-то вспоминает об утраченной любви. Нежные скрипки вступили в игру, и я сделала шаг, через паузу другой. Руки плавно раскинулись в стороны, точно крылья птицы. В мелодии зазвучали тонкие звуки фортепиано, словно чистый ручеёк бежит по зелёному лесу. Быстрые шаги на полупальцах, па де пуассон в сторону. В длинном платье, конечно, не видно всей красоты. Представила, что я птица, резвящаяся в осеннем лесу, в листве, нагретой солнцем. Мне хорошо и вольготно, но я сожалею об уходящем лете и его тёплых деньках. Релеве лян, медленно, и движение мягкими руками вокруг себя. И вдруг я сорвалась в тур шене, закрутилась в стремительном пируэте, подняв руки высоко над головой. Пауза, и резкий чёткий прыжок. На последних аккордах я прогнула спину, подалась вперёд, словно птица, мчащаяся навстречу ветру, солнцу, угасающему лету.

Музыка смолкла, и я выпрямилась, сложила руки на подоле, утихомирила дыхание. Стопы и икры сводило судорогой от внезапно свалившейся нагрузки, но я терпела. Это хорошо, что сюда мы шли пешком: хоть немного размялась.

Упрекнуть себя мне было не в чем. Я старалась. Давно так с чувством не танцевала, отдавая движениям всю душу.

Арман прошлась передо мной туда и обратно, впечатывая каблуки в пол.

— Не ахти, конечно, но у нас и выбор небольшой. Никто не хочет танцевать. Всем лёгких денег подавай. — Она остановилась передо мной. — Ну посмотрим, что можно из тебя сделать.

Не ахти? Как это не ахти? Да я всю себя тут выложила! Еле дышу!

Я злилась едва ли не меньше, чем от фамильярных поцелуев Марона, но лишь кротко улыбнулась.

— Особо не радуйся, — продолжила Арман. — Беру с испытательным сроком. Чуть что, вылетишь в тот же миг. Занятия пять раз в неделю, в этом зале, по четыре часа. Полный станок и вариации. После репетиции. Не пропускать. Иначе вылетишь. Не лениться. Иначе вылетишь. Не болеть. Иначе вылетишь. В выходные представления. Жить необходимо в варьете, пойдёшь к экономке, она тебя устроит. И попроси у неё репетиционный костюм. Издевательство над искусством танцевать в этих тряпках. — Арман поморщившись посмотрела на моё платье и зашагала к выходу.

Глава 18

Я проводила Арман взглядом и растерялась. И где мне искать экономку? В углу шушукались девушки, посматривая на меня, и я сообразила, что стою как истукан, вдобавок босая и лохматая после танца. Я степенно обулась, чтоб не показаться спешливой, пригладила волосы, надела шляпку и только после этого приблизилась к троице. Усмешки угасли, и девушки уставились на меня.

— Будьте так любезны, — начала я, стараясь быть дружелюбной, — прошу вас, подскажите, где…

Взрыв смеха прервал меня.

— Будьте любезны! — сквозь хохот выговорила одна из танцовщиц, тонкая брюнетка с такими чёрными глазами, что я побаивалась, не ведьма ли она.

— Ты откуда с эдакими манерами? Да брось притворяться! Мы тут не кавалеры, перед нами строить из себя не надо, — добавила девушка напротив меня и подбоченилась. — Ты откуда явилась-то? Местная?

— Нет, — честно сказала я. — Приехала из Уэйра. Вот, ищу работу. Точнее, нашла уже, если местрина Арман не передумает.

— Да не передумает, — махнула рукой брюнетка, встала на полупальцы и прокрутила пируэт, — музыкальный театр отхватил лучших, все туда идут пробоваться. Так что Арман сейчас готова и крокодила взять. Не трусись.

Такое заявление меня немного обидело, я думала, что танцевала хорошо, а не как… крокодил. Я внутренне поморщилась от такого сравнения.

— Биргит, — представилась она и кивнула на блондинку: — Вот Иза. А эта молчунья — наша неподражаемая Сорли, та ещё гордячка и любительница чужих мужиков.

Брюнетка, Биргит, показала пальцем на третью девушку, невысокую и грузноватую.

— Да заткнись, — огрызнулась та, закинула для растяжки ногу на танцевальный станок. — Много ли ты знаешь?

— Может и много. Стэйн же теперь достанется тебе.

Девушки принялись переругиваться, причём такими словами, что у меня загорелись щёки.

— Простите, но всё же… — я запнулась, вспомнив, как надо мной смеялись из-за элементарной вежливости. Надо уподобиться им, чтоб не выказать своего благородного происхождения. — Экономку где искать, а?

Получилось грубее, чем я хотела, и на мгновение показалось, что девушки рассердились, но они даже не заметили.

— Ну идём, — надменно проговорила Сорли. — Сама не найдёшь. Будешь плутать до ночи.

Биргит и Иза быстро повели меня прочь из класса, взяв под руки с обеих сторон, а Сорли ещё и в спину толкала. Они снова весело щебетали, словно и не было ссоры несколько минут назад.

— Откуда ты? А, да, ты ж говорила. Чего сюда припёрлась?

— Пф-ф, да как все. За деньгами и женихами, — проворчала Сорли.

— Жених есть?

— Да. Точнее, нет, — спохватилась я. Не рассказывать же про Элберта.

— Ясно. Бросил, да? И ты из своего Уэйра ломанулась сюда.

— Ну да, так и было, — согласилась я. Это ж хорошо, что они сами придумали и сами поверили. Но на всякий случай надо будет уточнить у Марона.

Мы шли по лестницам и лесенками, коридорам тёмным и залитым светом, навстречу попадались рабочие с инструментами, актёры и актрисы в нелепых громоздких костюмах, жонглёр, подмигнувший нам, за что и получил оплеуху от своей спутницы, видимо, ассистентки.

— А у нас тут весело, — проворковала Биргит. — Люди дохнут, по-настоящему!

Я зацепилась за слова Биргит, сделала удивлённые глаза.

— Люди дохнут?

— Да, да! Представь! Ну! — затараторили все трое одновременно. Даже Сорли оживилась.

— Мы теперь, как всякий уважающий себя театр, с тёмной историей. Может, посоветовать цены на билеты поднять? Нам зарплату прибавят.

— Держи карман шире! — фыркнула Сорли и снова пихнула меня в спину, хотя я и так старалась не отставать от быстрого шага девушек. — Бертини скорей музыкантов наймёт. Всё ему оркестр маленький. На представлениях только живая музыка, — передразнила она, видимо, директора, — все эти снежинки бездушное стекло!

— Что же произошло?

— Была тут одна. Умерла. Или убили.

— Ох!

— Да не дрожи как заячий хвост. Маменькины цветочки здесь не приживаются, вылетают как пробка. Пум! И всё, полетела. Держи нос по ветру.

— Но что случилось с несчастной?

Я приготовилась запоминать каждое слово, но мы долетели (по-другому и не сказать. Разве девушки должны так мчаться? Это же так не благонравно!) до первого этажа, оттуда меня довели до помещения в подвале, очень напоминающего склад и костюмерную одновременно. Бутафорское оружие, наряды, огромные крылья из папье-маше, над головой прикреплённый к потолку верёвками реял бумажный дракон с глазами-стекляшками.

Девушки оставили у меня громоздкой, чёрного дуба конторки и щебечущей стайкой полетели прочь. Я с тоской проводила их взглядом: такой шанс упустила.

За конторкой восседала на высоком стуле монументальная женщина, затянутая в узкое красное платье с корсетом. Внушительная морщинистая грудь еле умещалась в таком откровенном декольте, на которое не всякая молодая решится. На лице, выбеленном, сильно нарумяненном, с искусственными мушками, подведёнными глазами, так что совершенно не оставалось возможности разобрать черты, сияла улыбка.

Глава 19

Комната 303 нашлась на третьем этаже и оказалась до обидного маленькой: вытянутый прямоугольник шириной с одно-единственное окно. Из мебели узкая скрипучая кровать с ватным матрасом, платяной шкаф с полуотвалившейся дверцей, обшарпанный стол, стул со сломанной спинкой, тумбочка и простой туалетный столик с тазом и кувшином для умывания. Над столиком висело тусклое зеркало, тёмное, как и всё в комнате. Жёлтые, выцветшие от времени обои в углах погрызли мыши. Надеюсь, они подавились этими обоями и умерли. Иначе рискую умереть я, если увижу хоть одну.

Окно выходило на внутренний двор, небольшой склад вместо забора, а дальше тянулись серые крыши домов вперемешку с зелёными, едва тронутыми осенней золотинкой куполами деревьев.

Я положила вещи на кровать и села сама.

— А вдруг никогда не вернусь домой и всю жизнь буду так жить?

Перед глазами встала моя милая библиотека, уютное кресло с белым пледом и наш старинный камин с решёткой, которую ещё сам дед заказывал. В груди сделалось тесно.

Нет-нет, долой уныние. Если поддаться, я ничего не смогу, а мне ещё столько предстоит. Хотя сколько столько? Поживу дня три, всё же крыша над головой есть, узнаю, что требуется Марону, а потом вплотную займусь своим бедственным положением. Хуже клиники для душевнобольных ничего быть не может, ну… дом терпимости, но это не он, потому я правильно сделала, что согласилась. Правильно же, да?

Я вздохнула. Примерила танцевальные туфли, атласные, чёрные, со специальной мягкой подошвой, чтобы можно было тянуть стопы и вставать на полупальцы. Выяснилось, что туфли чуть большеваты, но это даже хорошо: если от усталости ноги отекут, будет не так тяжело. Пока можно подложить ваты, мягче будет танцевать.

Частый стук заставил меня подняться. Уже по шумным звонким голосам я догадалась, что за дверью знакомая троица.

— Ну вот! Я же говорила, здесь она! — Биргит уставилась на подруг, стоило мне показаться на пороге. Потом протиснулась мимо меня и вошла.

Даже приглашения не дождалась! Наверняка заводила в этой компании. За ней так же бесцеремонно зашли Сорли и Иза. Биргит сунула нос в шкаф и поморщилась, увидев пыль. Плюхнулась на стул, вытянув ноги. Её манеры меня отталкивали, но недовольства показывать было нельзя. Наоборот, надо расположить к себе.

— Как устроилась? Ты, видать, понравилась Сиазе, раз она тебе отдельную комнату выделила. Или на лапу дала?

— На лапу? — не поняла я.

— Ты что, вчера родилась? Ну деньгами подмазала. Хотя теперь вижу, что нет. Ты откуда такая глупиха? А, вспомнила. Где танцевать училась? Странная у тебя манера.

Я задумалась, а чтобы потянуть время, стала перекладывать бельё и костюм в шкаф. Иза и Сорли сразу же пристроились на кровать.

Если скажу, что с детства брала уроки у самого лирда Олер-Луона, по счастью, много лет назад после отставки из Королевского театра посчитавшего спокойный Уэйр наилучшим местом для отдыха, то мне или не поверят, или сразу заподозрят неладное. Бедной Лолли не по карману такие уроки! Я должна думать как простая местрина Лолли Блант, а не алирда Ивонн Бонфи Пасифьер.

— Училась в колледже хореографии, — равнодушно сказала я.

— О-о! — хором затянули девушки. — Колежка! Ну даёшь! И сюда припёрлась!

Я растерялась. Неужели они не там учились?

— Так, наверное, денежки тю-тю. Если в пузе пусто, особо перебирать не будешь. А то пока выискиваешь, ножки протянешь, — с неприятной улыбкой выговорила Сорли, наматывая прядь волос на палец.

— Да! Именно так. Денежки тю-тю, — повторила я. И ведь правда: наследство моё под вопросом, и денег только те, что лежат в кармане платья. Хотя бы здесь врать не приходится.

— Ну теперь ясно, чего ты такая манерная. Расслабься, можно не пыжиться: на работу взяли.

— Где же туалетная комната?

До меня только дошло, что удобств-то в комнате нет.

— В конце коридора. Тебе долго топать.

Час от часу не легче!

— А вы правду про умершую девушку сказали? Я боюсь привидений. Ночью пойду, а вдруг…

— Ну заведи себе ночной горшок, — подала голос Иза.

Девушки захохотали. Я тоже рассмеялась, стараясь влиться в их компанию.

— Признайтесь, вы меня разыгрываете.

— Да больно надо! Вот слушай. — Биргит даже подскочила на стуле от нетерпения. — Была у нас одна певичка, Лилька, смазливая такая, вертлявая. Но зрители на неё ходили. Местер Бертини, наш антрепренёр, учуял в ней что-то, на первые роли ставил, а потом и вовсе под неё номера собрался писать. И тут… — Биргит картинно развела руками, с опаской посмотрела по сторонам и зашептала: — ночью страшная гроза, ветер выл под крышей, как тысяча привидений. А утром Лилию нашли мёртвой!

Биргит сделала страшные глаза и закивала, поджав губы.

Я охнула, приложила руки к щекам. «Не повалиться ли без чувств? Пожалуй, это лишнее, — рассудила я. — Переигрывать не стоит».

— А что именно случилось?

— Отравилась, — встряла в разговор Сорли. — Полиция тут шастала, разнюхивала, но ничего не нашла.

Глава 20

Троица совершенно не собиралась уходить, а мне уже не терпелось найти Марона и всё рассказать.

— Вы хорошо знали Лилию?

— Не особо. В основном из-за грустных вздохов Сорли. Её грудь теснят мечты о Стэйне, — продекламировала Биргит и манерно закатила глаза, изображая восторженную влюблённую.

— За своей грудью следи. Ах, у тебя её нет. Боженька обделил! — не осталась в долгу Сорли.

— Зато тебе куриных мозгов щедро отсыпал!

Снова началась перебранка без стеснения в выражениях.

— Не ссорьтесь, пожалуйста! — Ругаться ниже моего достоинства, но ради дела, подражая им, вставила самое неприличное слово, которое могла себе позволить: — Вы будто… будто… хрычовки! Лучше расскажите, как здесь всё устроено.

— Да как везде, — буркнула Биргит, всё ещё злая после перепалки. — В восемь изволь на завтрак, в девять занятия в классе у Арман, не дай бог опоздать, в одиннадцать перерыв полчаса, потом опять занятия до четырнадцати, там обед. В пятнадцать общие репетиции на сцене. В двадцать часов ужин. В девять вечера начинаются представления в пятницу, субботу и воскресенье. В полночь женское крыло закрывается на ключ, чтоб никто не шастал. Имей в виду, женихов сюда не водить. Мужикам вообще в это крыло нельзя. Иначе вышибут. Сама понимаешь, беременные танцовщицы никому не сдались.

— Как и певички, — хихикнула Иза.

— Такое плотное расписание!

— А ты как хотела? Ты раньше вообще где работала? — Иза поднялась, пальцем на пыльном окне нарисовала каракули.

— Выходить из варьете можно? — увела я тему в сторону. — Неужели всё время тут сидеть?

— Можно, — ответила Биргит. — Если репетиции быстро заканчиваются или у тебя выходов мало, то до ужина вали куда хочешь. Но чтоб Арман не знала, очень не любит этого. Её бы воля, заперла бы всех под замок. Ты только не загуливайся, совесть имей. В сезон по выходным два представления даём, там особо не погуляешь. Но сейчас уже осень, почитай отдыхаем.

— У всех ли такое расписание?

— Ты что, тупая? Конечно, нет, — рассердилась Сорли. — У певичек своё, гимнастов своё, у актёров тем более. Только на общих репетициях, когда номера собирают, пересекаемся. Ей-богу, ты как с неба свалилась.

— Точно! — засмеялась Иза.

— Мне надо вещи забрать, оставила у знакомой, — придумала я убедительную ложь. — Я же сегодня больше не нужна?

— Да вообще никому не сдалась. — Сорли сверкнула на меня зелёными глазами. — Вали гулять, пока возможность есть. Но если опоздаешь на ужин, то он мой!

— Обжора, — упрекнула её Иза, впрочем, беззлобно. — Скоро в костюмы не влезешь.

— Влезу! И не твоя проблема.

Пока не началась очередная перепалка, я поспешила вставить своё слово.

— Не опоздаю. К вечеру буду.

— К Бертини не забудь зайти, за контрактом. Пошли, — поморщилась Биргит, — отведу. Я сегодня твоя нянька. Только в душ соберусь.

Мы выбрались в коридор. Выяснилось, что эта троица живёт в триста четырнадцатой комнате. Иза, помахав на прощание, скрылась там вместе с Сорли, которая не удостоила меня даже взглядом. Биргит прихватила из комнаты полотенце, накинула халат прямо на платье и взялась за роль экскурсовода, за что я не преминула поблагодарить её.

— Здесь комнаты танцовщиц, подальше акробатки, туда вон не ходи, там у нас королевы драмы. Вопить будут, если покажется, что им шум мешает учить текст. Эти комнаты для певиц.

— И Лилия здесь жила?

— Угу. Вон, дурацкий цветок торчит, видишь?

На одной из дверей в ручку-скобу была вставлена уже увядшая, потерявшая половину лепестков белая лилия. Она не показалась мне дурацкой. Наоборот, от этого унылого цветка кольнуло в груди. Ведь кто-то принёс его сюда, кто-то страдает по погибшей девушке и её ребёнке. Мне вдруг стало до слёз жаль их.

— Для Лилии лилия, — фыркнула Биргит, — ну совсем нет фантазии у человека.

— Это жених принёс?

— А я почём знаю? Надо мне больно за Лилькиными шашнями следить. Но Стэйн в другом крыле живёт, как и все остальные мужчины. Им сюда нельзя. Так что надумаешь интрижку заводить, свои шуры-муры постельные в других местах планируй.

— Где же встречались Лилия и Стэйн?

— О! По её стопам задумала идти? Ну нашли укромные уголки, чтоб пообжиматься. Репутацией она особо не дорожила. И в город часто убегала. Бертини глаза закрывал, дурак старый, думал, она прославит варьете. А теперь фьють!

Получается, Марон не ошибался: Лилию нельзя назвать добродетельной. Если Стэйн действительно её жених и ревнив, то в исступлении мог решиться на непоправимое.

Мне никогда раньше не доводилось распутывать клубок человеческих поступков. От одного слова «убийство» пахло чем-то затхлым и кислым, как будто спустилась в старый погреб, но странное дело — искорка интереса проснулась во мне. Захотелось докопаться до истины и увидеть, как справедливая кара настигнет преступника.

— Ну что ты застряла, как корова в конуре. Тащи свою хилую задницу побыстрее.

Глава 21

— Пойдёшь на улицу, поешь чего-нибудь. На хорошую жрачку тут не рассчитывай. Дают, чтоб пузо к спине не прилипло, и всё. Зато Арман будет довольна, если одни кости от тебя останутся. Ей все — толстые свиньи, — жаловалась Биргит, пока мы спускались на первый этаж. Я — к выходу на улицу, она — в душевые, которые располагались только внизу. Это же придётся каждое утро и каждый вечер бегать через три этажа!

По указке Биргит и помощи служащих я выбралась к тому же коридору, по которому зашла в варьете. Постучала в дверь, и охранник-великан выпустил меня.

Повторяя в голове всё, что удалось выяснить, я отправилась на площадь искать Марона. Стоило там появиться, он улыбчивой тенью метнулся ко мне. Я думала, из него посыпется град вопросов, но он только смотрел с ожиданием. Я не доставила ему удовольствия сразу узнать новости и уставилась поверх его головы на белые кудрявые облака, похожие на густошёрстных овец.

— Получилось? — встревоженно спросил Марон.

— Да!

Он взял меня под локоть и отвëл в сторону тенистых каштанов, где мы устроились на скамье.

— Операция «Птичка в клетке» удалась. Рассказывай. Не медли.

— Значит, так, — с толком начала я, и Марон придвинулся ближе. — Я встретилась с местриной Арман, она заставила меня танцевать, взяла в кордебалет. Потом я познакомилась с тремя танцовщицами, поселилась в комнате, подписала документы.

— Чудесно! Я знал, что не ошибся в тебе.

Мне хотелось немножко позлить Марона, поэтому я тянула время и не говорила самого интересного, но долго утерпеть не смогла.

— Мои новые знакомые считают именно Аделарда Стэйна женихом погибшей Лилии. Одна из этих девушек, Сорли, как выразились её подруги, сохнет по Стэйну. Ещё подтвердилось то, о чём ты говорил: Лилия не блюла себя в моральной чистоте и у неё водилось множество ухажëров. Это наверняка не нравилось жениху. Я думаю, либо безответно влюблённая Сорли, либо обманутый жених Аделард Стэйн убили Лилию.

— Превосходно! — с жаром сказал Марон. Он смотрел на меня с таким восхищением, что стало неловко. — Да ты прирождëнный сыщик.

Марон встал.

— Я горжусь тобой, Ивонн. Замечательные сведения. Однако, — Марон поднял палец, — страдать по Стэйну могут и другие женщины, не только Сорли. И наоборот, поклонники Лилии могли ревновать еë к более удачливому сопернику, что по твоей же теории способно толкнуть на убийство.

«Совсем не подумала об этом, — сникла я. — А теперь, когда Марон указал на элементарные ошибки в логике, вижу, как глупы мои выводы».

— Ты всё равно молодец, Ивонн. — Марон обезоруживающе улыбнулся. — Уже мыслишь как сыщик. У нас всë получится.

Мы помолчали каждый в своих мыслях.

— Тебе нужно вернуться в варьете, послушать, поспрашивать. Но аккуратно. Не стоит привлекать внимание излишним любопытством. Собака сначала принюхивается, а потом бросается.

Я вздохнула. Не то чтобы сравнение с собакой меня оскорбило, но стало понятно, что для «вынюхивания» понадобится больше чем один-два дня.

— Мне нужно успеть к ужину, он в восемь вечера, иначе останусь голодной. С расписанием там строго. А ещё ночью в женскую половину попасть невозможно: еë запирают на ключ.

— Кто?

— Не знаю.

— Есть ли исключения?

— Не знаю.

— А как с теми девушками, которые в сезон участвуют в ночных представлениях?

— Я не знаю.

— Ладно. Понял.

Вроде головой я сознавала, что не могло у меня быть ответов на все вопросы, но стало обидно. Не люблю допускать промахи. И не люблю, когда мне на них указывают, ещё и улыбаются так широко. Почему он всë время улыбается? Будто блаженный, право слово.

— Если ты такой понятливый, местер Марон, тогда мог бы догадаться, что мне нужно успеть купить вещи! Никто не поверит в выдуманную, как ты говоришь, легенду, если выяснят, что у меня их нет.

— Ты заметила, что когда злишься на меня, то называешь местер?

Я не стала отвечать, поднялась и пошла обратно к площади. Надеюсь, Марон решил, что меня это не беспокоит. На самом деле, просто-напросто в голову не пришло, как поостроумнее ответить и поставить на место этого наглеца.

Ко мне подбежал мальчишка-лоточник с кипой газет и листков. Я уже собиралась вежливо отказаться от его услуг, но слова застряли в горле. На первой полосе «Элегантного общества» внизу страницы в правой колонке чернел заголовок «Лирд Элберт Бэйт! Воспоминания о прошлом и его планы на будущее».

Дорогие читатели!

Приглашаю вас заглянуть в новинку

https://litnet.com/shrt/OmGv

Глава 22

Я спешно нашла самую мелкую банкноту в кармане, отдала мальчишке и, даже не удосужившись пересчитать сдачу, схватила с лотка газету.

«Лирд Элберт был так любезен, что побеседовал с нашим корреспондентом местером Фратином в своём роскошном саду столичного особняка, который принадлежит роду Бэйтов уже триста лет, и был построен ещё при короле Альго Втором, в те достославные времена, когда честь и доблесть снискали славы этому достойному роду».

Ну зачем так писать? Где же про Элберта? Я быстро пробежала глазами пару абзацев, где рассказывалось о стародавних временах, о прекрасных розах в оранжерее и о том, что Элберту и корреспонденту подавали чай в фарфоровом сервизе, сливовый джем, пирожные из кондитерской самой алирды Гастье, а столик в саду был покрыт шёлковой скатертью…

Ну где?! Вот!

Я сжала пальцами тонкую газетную бумагу, уставилась в чёрные строчки.

«Лирд Элберт откровенно поведал о личных планах на будущее. Он планирует продолжать представлять свой славный род на ежемесячном Совете благородного общества, участвовать в благотворительных программах, а также планирует завести кота породы истлем, обязательно лисье-рыжего окраса, и пару певчих птиц, отдавая дань воспоминаниям детства».

Я быстро дочитала заметку до конца, но кроме незначительных фактов и рассыпания в благодарностях за беседу больше ничего не было.

«Про меня ни слова… Даже про кота есть. А про меня нет. — Я так расстроилась, что руки безвольно опустились. — Но ведь и про расторжение помолвки тоже ничего нет. Конечно, почему с каким-то корреспондентом Элберт должен говорить обо мне. В конце концов, это же неприлично, вот так в газетах обсуждать человека, не уведомив его. Элберт такой благородный, сразу видно воспитание высшего общества».

И всё же, как я себя ни убеждала, мне было бы гораздо спокойнее увидеть своё имя в той заметке. Хочу быть в его планах! Решено! Как только выполню обещание, данное Марону, напишу всё подробно в письме. Письмо… нет-нет, это будет глупо. Лучше всё объяснить лично.

— Ты знаешь город? — Голос Марона, раздавшийся у самого уха, вырвал меня из мыслей. Оказалось, я не в зелёной гостиной Бэйтов беседую с лирдом Элбертом, как мне грезилось, а иду куда-то по площади.

— Так ты знаешь город? — повторил Марон, не дождавшись ответа. Выглянувшее солнце коснулось его лица, и я увидела, что улыбка таится не только на губах, но и в его тёплых карих глазах.

— Лишь в общих чертах. Отец сюда редко приезжал, ещё реже брал меня с собой, не было резона.

— Тогда куда же ты так заспешила? Я знаю подходящий магазин. — Марон показал на скромную аллею, уводящую с площади. — Он на Сиреневой улице, минут через пятнадцать будем на месте.

Как ни хотелось продемонстрировать, что я и сама бы справилась, но Марон прав: город я знаю плохо и нужный магазин искать буду долго.

— Если желаешь, покажу в городе всё самое интересное. Я живу здесь почти безвылазно. Но экскурсию проведём не сегодня, ещё будет время. Давай договоримся: каждый день выходи в пятнадцать минут седьмого на площадь к той скамейке, где встретились сегодня, обсуждать детали. Я тоже не буду сидеть сложа руки, не волнуйся. А сейчас пойдëм за вещами. И чемодан! Обязательно нужен чемодан. Ведь ты же приезжая, не в магазинных же упаковках ты их везла. Если врать, то врать убедительно. До самых мелочей.

Под пространную речь Марона о правде и лжи, о ценности полуправды и о том, что и она бывает полезна, мы прошли насквозь сад, роняющий самые первые, самые грустные жёлтые листья, вышли на бульвар Освобождения и, свернув у памятника героям Наместничьей войны, уткнулись в скромный магазинчик «Кружевная радость». Марон попытался вручить мне деньги, но я наотрез отказалась, надеясь уложиться в ту тысячу, что удалось выиграть вчера. Закралась шальная мысль, а не попробовать ли ещё выиграть в лотерею или отправиться в казино, однако разум победил: азартные игры никого счастливыми не делают, и удача быстро отворачивается. Иначе уже все были бы миллионерами.

Я оставила Марона у входа, поднялась по каменным ступенькам. На звук дверного колокольчика слетелись продавщицы, и началась привычная кутерьма выбора, примерок, сомнений и, наконец, покупок. Но в этот раз меня сильно стесняли деньги. Раньше я тысячу легко отдала бы за пару перчаток, теперь же приходилось кроить и отказываться от многого. К счастью, магазин был не из дорогих, торговал посредственного качества товарами, но и цену не ломил. Однако денег всё равно хватило только на пару нижнего белья, простое платье, капот с поясом, чулки, щётку, шпильки, прочие мелочи, немного косметики и самый дешёвый саквояж.

«А я хочу вон те сапожки. И к ним так замечательно подошла бы та сумочка с плетёным ремешком, — с грустью рассматривала я прилавки. — И вон на той шляпке какие чудные тюлевые цветы, они прекрасно гармонировали бы с моими голубыми глазами».

И ведь дома у меня пять новеньких, с иголочки, платьев, восемь платьев для приёмов и вечерних выходов, шесть для поездок в театр и важных церемоний и десятки-десятки платьев обычных, домашних. А мои кружевные нижние платья, дезабилье, чулки, перчатки, пелерины? А мои роскошные шляпы, ленты, банты, гребешки? Где это всё?

От мысли, что когда я уйду из варьете, мне нужно будет предстать перед Элбертом в дешёвом платье и глупой шляпе, мне стало горько, но, я уверена, после моих объяснений он всё поймёт и простит меня.

Глава 23

Кошмар! Иначе как преступлением я это назвать не могу. Ох, зря я не послушалась Биргит и не поела в другом месте. На ужин подали варёные овощи без соуса, жёсткий кусок говядины на один зубок и стакан слабого чая. Лучшим артистам принесли варёные яйца, молоко и груши, но так как я к лучшим не относилась, мне они не достались.

Столы тоже не выдерживали никакой критики. Общие, с клеёнчатыми скатертями и без сервировки. Даже цветов на столы не поставили. На вилке был погнут зубец. Наверное, так и выглядят притоны, про которые пишут в газетах, пугая честных людей.

Стол для кордебалета оказался в самом углу, и я могла понаблюдать за труппой варьете. Прожевав пресные овощи, я поглядывала по сторонам, одновременно прислушиваясь к болтовне своих, страшно сказать, коллег, но ничего полезного не услышала. Выяснилось, что всего танцовщиц пятнадцать: кордебалет и три солистки-корифейки, Элодина, Калли и Марианелла, которым доверяли отдельные номера. Они сидели во главе стола, поглядывая на всех с чувством глубокого превосходства. Новеньких оказалось всего три: кроме меня, ещё две девушки, они устроились сюда восемь дней назад. И тут открылось неприятное известие: новых танцовщиц, поступающих в варьете, называют блохами, чтобы прыгали выше, и так как я самая новенькая, то меня тут же прозвали блошкой. Я не хочу быть блошкой!

После ужина в расстроенных чувствах я вернулась в комнату. Распаковала брошенные впопыхах свёртки, впервые в жизни сама протёрла пыль, намочив край полотенца, и развесила одежду. Одна-единственная тусклая лампочка под потолком совсем не давала света, и я взяла в долг у знакомой троицы из 314-й спички и свечу, обыкновенную парафиновую свечу. Я их, наверное, с детства не видела. Давно у всех газовое освещение, а в богатых домах — люминозы и дорогие фотейносы, мои любимые кристаллы, излучающие свет.

Я зажгла первую спичку, от неё запалила вторую и уже её поднесла к свече. Три огня. От порчи должно помочь. На душе стало немного спокойнее. Делать было совсем нечего, вид из окна почти не радовал, поэтому я спустилась в душ, к счастью, довольно приличный, и легла спать.

Завтрак порадовал ещё меньше, чем ужин: жидкая овсяная каша на воде, круглая булочка с маком, кофе и немного сливок к нему.

Переодевшись в репетиционный костюм, я нашла танцевальный класс местрины Арман. Чувствовала я себя неловко. Верх плотно обтягивал тело, а очень короткая — до колен — лёгкая тюлевая юбка, собранная на поясе складками, разлеталась при каждом движении, выставляя напоказ бёдра. А мне предстояло делать вид, что я ко всему этому привычна и ничуть не смущаюсь.

Девушки уже разминались, когда я пришла, пришлось заняться тем же. Ровно в девять вошла местрина Арман, подтянутая, стройная, всё в том же чёрном платье и с вишнёвыми губами.

— На голове безобразие! — выговорила она мне. — Почему волосы торчат? Немедленно привести в порядок!

Я спешно разобрала причёску, туго стянула локоны, свернула в узел, такой же, как у остальных, и закрепила шпильками.

Махнув на меня короткой гладкой тростью с набалдашником из слоновой кости, Арман показала, чтобы я встала в третью линию. Выстроившись в ровные ряды, мы исполнили приветствие и разошлись к танцевальным станкам.

— Уйди отсюда, — прошипела одна из девушек, не запомнила вчера её имени. — Моё место!

Я отошла в сторону, не спорить же с грубиянкой. Местрина Арман поставила нужную снежинку, и зазвучала музыка первого упражнения. Девушки синхронно начали двигаться, и хоть движения были мне знакомы — они универсальны в классическом танце — мне пришлось напрягать всё внимание, чтобы не упустить связки и запомнить последовательность. Не думала, что здесь будет так серьёзно, я считала, в варьете просто ногами дрыгают.

Уже на третьем упражнении мышцы заныли от нагрузки. Я старалась изо всех сил, но местрина Арман всё чаще бросала на меня недовольные взгляды. От волнения я стала больше путаться и отставать от других девушек.

Спокойствия не придавали и крики Арман. Она налетала то на одну, то на другую танцовщицу, а бывало, что и била несчастную по спине или животу, если ей казалось, что девушка сутулится или «распустила брюхо». Танцовщицы косили испуганные глаза на Арман и её ужасную трость и выдыхали, стоило Арман пройти мимо.

Боже, впереди адажио! Я не выживу. И действительно, поднять ногу высоко в сторону у меня получилось с трудом, сказывалось длительное отсутствие занятий.

— Выше! — ругалась Арман. — Колено втяни! Нос куда смотреть должен?

С меня уже пот тёк градом, а мышцы стали словно каменными.

— Локоть подними! Носок дотягивай! Что копошишься, как курица? Успевай!

На перерыве я свалилась мешком в углу, мечтая хотя бы просто отдышаться.

— Да-а, подрастеряла ты форму. — Ко мне подсела Иза, вытянула ноги и легла на них животом, растягивая спину. — Не каждый день занималась?

— Угу, — уныло согласилась я. Говорить, что в последний год я занималась редко и только по настроению, не стоило. Арман узнает, меня точно выгонит.

— Ну ничего. Сейчас будем отрабатывать прыжки, есть шанс блеснуть. Дерзай, блошка!

Иза легко поднялась и убежала к подругам.

«Всё получится! — подбадривала я себя. — Прыжки и комбинации — это почти танец, а танец всегда у меня шёл хорошо, ведь в него я вкладываю душу. Арман ещё похвалит меня».

Глава 24

Я не понимала, зачем мне идти на встречу с Мароном, если я ничего не узнала. Но всё же идти нужно было, и я поплелась на площадь.

— Почему ты так расстроена?

Не думала, что он заметит.

— Сегодня первое занятие. И у меня не всё получилось.

— Ну и что с того? — развёл руками Марон. — Ты не обязана быть идеальной. Ты же помнишь, зачем ты там? Давай прогуляемся. Не будем торчать на виду, потому что… А вот не скажу тебе, пока не улыбнёшься.

Улыбаться по заказу я не желала, и Марон продолжил:

— Я думал, все девицы любопытны. Видимо, все, кроме тебя. В любом случае идём. Дождь начинается.

Двигаться после трудного дня очень не хотелось, но и промокнуть тоже. По знакомой уже аллее мы добрались до укромного уголка с мраморной ротондой, укрылись от набиравшего силу дождя.

— Местрина Арман мной не довольна, — призналась я. Хотелось хоть с кем-нибудь поделиться переживаниями.

— Зато я тобой доволен!

— У меня не получится. Меня всё равно выгонят. Освободи меня от данного слова, прошу.

— Так быстро пасуешь? Первая неудача, и готова сбежать? Ты можешь намного больше.

Марон смотрел мне в глаза, и пришлось сделать усилие над собой, чтобы выдержать его взгляд.

— Откуда тебе известно, что я могу, а что нет?

— Мне иногда кажется, что я знаю тебя давным-давно. Словно из другой жизни. Ивонн, дай себе шанс. У тебя есть шанс, а вот у Лилии Латнайф его нет.

Мы замолчали. Дождь не собирался заканчиваться, и я уже порывалась уйти в варьете прямо сейчас, но он превратился в настоящий ливень, обрушился на ротонду, забрызгал холодными каплями, срывая листья. Я разглядывала пузырящиеся лужи, вслушивалась в гул ветра. Марон прислонился к каменному столбу и смотрел на хмарь в вышине.

Время шло, мне хотелось вернуться в комнату, пусть и убогую, но хотя бы тёплую. Да и если пропущу ужин, умру с голоду.

— Ты не замечала, небо мудрее нас. Облака никогда не суетятся, — тихо проговорил Марон. В его голосе, позе появилось нечто задумчиво-нежное.

— Зато тучи суетятся. Этот дождь бесконечный!

Марон только усмехнулся, отчего мне стало ещё хуже. Его весёлость раздражала больше назойливой мухи.

— Ты такой беззаботный. Неужели тебя никогда и ничего не расстраивает?

— Расстраивает. Но уныние не решает проблем. И бесконечных дождей не бывает. Смотри, уже светлеет.

И правда, сквозь редеющие тучи пробились лучи солнца, заиграли россыпью бриллиантов по мокрой траве. Капель ещё пошумела по крыше ротонды, но вскоре и она прекратилась. Снова защебетали птицы, встречая вечернюю зарю. Мы двинулись по аллее, усыпанной сорванными ливнем листьями. Тряпичные туфли и даже чулки безнадёжно промокли в потоках грязной воды, хоть я и аккуратно выбирала дорогу.

У площади Марон остановил меня. Под краном, выведенным сюда, чтобы извозчики могли поить лошадей, он вымыл свои ботинки. Довольно дорогие. Я посмотрела на Марона внимательнее. «Обыкновенный костюм и даже нет шляпы, а вот рубашка дорогая, из тонкого полотна. И ботинки. Совсем не вяжутся с его дешёвым жильëм. И световой стилус довольно ценный, — вспомнила я. — Наверное, долго копил. Ну или купил на гонорар. Возможно, раньше дела у него шли лучше».

Марон выпрямился, обтёр руки платком.

— Ивонн, всем приходится бороться со своими слабостями и печалями. Мой долг, наш, найти убийцу.

— Если это вообще убийство, — мягко возразила я.

Марон шагнул ко мне, оказался так близко, что я растерялась.

— А если убийство? Тогда на свободе бродит преступник, а юная Лилия мертва. Ей было всего лишь двадцать, твоя ровесница, Ивонн. И если бы у неё был шанс, я уверен, она бы согласилась поменяться с тобой местами, даже учитывая выходку твоего брата, неясное будущее с наследством, угрозу срыва свадьбы. Всё что угодно, только бы не лежать в сырой чёрной могиле.

Я отступила. Холодные мокрые туфли дали почувствовать прикосновение этой могилы. Он прав: моя обязанность — помочь. Я молча кивнула. Расставшись с Мароном, пошла искать местрину Арман. Долго бегать не пришлось, она работала в своём кабинете.

— Могу я заниматься в танцевальном зале, когда он свободен?

Арман смерила меня взглядом.

— Извольте, если думаете, что это вам поможет.

Глава 25

На следующий день я еле встала с кровати, тело ныло, будто бы меня били. Но пропустить занятия я никак не могла: это значило бы обмануть ожидания Марона, да и не хотела я расписываться в своей слабости. Однако после обеда, когда настало время репетиций, меня против моих ожиданий не отпустили, как в предыдущие дни: Арман распорядилась, чтобы я присутствовала и на репетициях, и на представлении, которое здесь называли ревю. Разумеется, смотреть я не хотела. Зачем глядеть на пошлость? И учить мне ничего не надо, потому что до того, как меня поставят в кордебалет, я уже покину это сомнительное заведение с вольными нравами.

Я не могла сообщить Марону о том, что не приду, и это слегка меня беспокоило. Вырваться и на десять минут не представлялось возможным: Арман внимательно следила за всеми. Даже на ужине она зорко наблюдала за столиком танцовщиц, и девушки под её взглядами стеснялись есть, а те, кому днём достались окрики «раскоровела», «нажрала ляжки» и вовсе отказались от еды.

Ближе к девяти вечера вместе со всеми я спустилась в «искрящее и звездящее сердце варьете», как выразилась Биргит, — к сцене. В тёмном закулисье на меня сразу налетел вихрь ярких юбок, пайеток, суматошной беготни. В оркестровой яме перед зрительным залом, который не удалось даже одним глазком увидеть, настраивали инструменты, без конца пиликали скрипки, дудели трубы, гудела виолончель, а рядом тихо ругались рабочие, заканчивая монтаж. От запаха грима, пудры, дешёвых духов щипало нос.

Ровно в девять разъехался занавес, и в свете ослепительных софитов, на сцену вышел конферансье в чёрном блестящем костюме. Забавный вертлявый старичок с пышными седыми бакенбардами на армейский манер и такой живой мимикой, что я диву давалась, бодрыми шагами мерил сцену, сыпал шутками. Но я мало чего слышала, потому что меня со всех сторон теснили, толкали, постоянно просили что-либо подержать или застегнуть. Танцовщицы, которых я уже почти всех запомнила, поправляли причёски с разноцветными перьями, пудрились, подводили чёрным карандашом и так ярко накрашенные глаза, мазались красной помадой, подтягивали чулки, совсем не стесняясь мужчин. Какая откровенность!

— Смотри, колежка, скоро встанешь к нам.

Это Малиса — весёлая, совсем юная танцовщица, ей едва исполнилось восемнадцать. Иза насплетничала, что она работает с четырнадцати лет, потому что убежала из родного дома.

— Ты только на сцене не завались, как вчера на занятии, — неприятно рассмеялась Рена. Её я тоже запомнила, в основном благодаря ужасному смеху, похожему на лошадиное ржание, и искусственным мушкам, налепленным в изобилии на лицо.

Рену толкнула в плечо другая танцовщица, запамятовала её имя.

— Зато как зрителей повеселит, если завалится! Подумают, клоунесса пожаловала.

— Больше не завалюсь. — Я сдержанно улыбнулась. — Это было разовое представление.

Я шагнула подальше от них, поближе к сцене, чтоб послушать конферансье, но Рена дёрнула меня обратно.

— Ты чего, блошка? Линию не видишь? — Она ткнула пальцем в красную полосу под моими ногами. — За неё же заходить нельзя, иначе тебя увидят зрители с крайних кресел, даже если ты за кулисами. Ты чего, не знаешь?

Конечно, не знаю! Откуда? Я была только в Королевской опере и Уэйрском театре в качестве зрителя. Зато уверена, там за сценой не бродят полуголые девицы и не выражаются мужчины.

— Разумеется, мне это известно, — соврала я, — просто хотела разглядеть сцену поближе.

— Ты смотри, всыпят тебе. На ревю всё должно быть в полном ажуре. — Рена обернулась к остальным девушкам. — Народу сегодня — плюнуть негде. Мне в кассе сказали. Может, нам побольше деньжат перепадёт.

— Закатай свою тощую губу, — поморщилась Сорли, — выплатят как обычно, и всё. Если и наварятся, то лишка на долги пойдёт. Рабочим ещё не выплатили за тот месяц.

— А ты откуда знаешь? Успела и с рабочими тесно пообщаться? А?

Все засмеялись, и Сорли побагровела от злости.

— Небось, с тем, который недавно уволился, посылая всех к чертям! Ну и что, что потеет и воняет как козёл.

— Да не! С Лехом кривым, — фыркнула Элодина, исказились в усмешке полные губы, и новый взрыв смеха унёсся под потолок.

— Зато такой не убежит! Не успеет, пока-а-а доковыляет, — вставила Биргит.

Сорли топнула ногой, но позади раздался звук, который ни одна танцовщица в «Золотой лилии» ни с чем не спутает и который наверняка снится в страшных снах, — стук каблуков Арман. Девушки сразу же замолчали. Корифейки — Элодина, в самом сложном, самом красивом костюме, а за ней Калли и Марианелла — выстроились у красной линии. Даже Сорли передумала спорить и покосилась на трость в руках Арман.

— Заткнулись все! Тишина за кулисами! Подтянулись! — Арман прошлась мимо девушек, внимательно их оглядывая. — Диагональ держите. Не забудьте, что после связки добавили тур пике и уходите дегаже. Сегодня в зале местер Бертини. Сделайте одолжение, не выглядите коровами в его глазах. Иначе на неделю всех оставлю без ужина. И ты, — Арман тростью ударила Малису по плечу. — Если собьёшься и сегодня, пеняй на себя. Что она там творит? — Арман прищурилась и вгляделась через сцену на ту сторону кулис, откуда должна была выходить другая половина кордебалета. — Натина не забыла, что первым номером сегодня поставили «Птицу»?

Арман уже двинулась туда, но навстречу ей из полутьмы выплыл мужчина в модном, прекрасно сшитом костюме.

Глава 26

— Лолли Блант, я…

Бертини пробежался по мне липким взглядом.

— Это новенькая, взамен уволившейся. — Арман встала между мной и антрепренёром. — Проходите в зал. Всё увидим, всё услышим. Скоро к вам присоединюсь, только раздам последние наставления.

Арман, не переставая улыбаться, отчего лицо её покрылось мелкими сухими морщинами, говорила радостные глупости, подталкивала местера Бертини к двери, за которой начинались служебные коридоры. Когда антрепренёр удалился, она быстро пошла на ту сторону кулис.

— В боковой карман топай, — шепнула мне Биргит.

— Куда?

— Да ты сдурела? Вон, в закуток у первой кулисы. Ты где раньше выступала? На сельских ярмарках или по кабакам шлялась? Совсем сцены не знаешь.

Я спряталась туда, куда показывала Биргит, села на большой деревянный ящик. А здесь действительно удобно: и никому не мешаю, и сцену видно, правда, сбоку.

Конферансье, Бертини назвал его Лемартин, громко выкрикнул «чирик-чирик», сам себе похлопал и, смешно топая ногами, ушёл за кулисы. Грянула бравурная музыка, но почти сразу сменила темп, и под таинственную, околдовывающую умиротворением мелодию на авансцену вышла пара в старомодных костюмах и париках, а следом на фоне задника с нарисованным садом и бабочками выстроились танцовщицы.

Пара запела какую-то чушь о любви с первого взгляда. Я не слушала. Следила за танцем. Не стоит кривить душой, красиво и даже непошло. Элодина расположилась на острие клина из танцовщиц. В розовых туфельках, зелёном платье со шлейфом-хвостом, длинными жёлтыми перьями в причёске она порхала яркой птицей позади певцов. Остальные девушки в юбках-цветах прекрасно дополняли впечатление летнего сада.

Местра Сиаза, диковинная смесь экономки и костюмерши, которая называла себя управительницей, пыхтя и отдуваясь, подкатила тележку с нарядами. Парчовое платье, такое же декольтированное, как и предыдущее, не давало ей свободно двигаться. Пелерина, отделанная густыми кружевными рюшами, в этот раз прикрывала грудь, усыпанную нитками жемчуга. Сиаза остановилась возле меня, обмахиваясь платочком, взглянула на сцену.

— Когда-то и я блистала, — со вздохом сказала она, — пела не то что эта ворона. Мне рукоплескали стоя.

— А что же…

— Что-что. Старость, вот что. Голос уже не тот. А в молодости, ах, поклонники выстраивались в очередь только бы услышать мою фирменную низкую до. И караулили у дверей, желали меня проводить. И показать рассвет. — Сиаза захихикала. — Но из всех я выбрала богатенького местера, пусть покоится с миром. А ведь за мной и десяток лирдов ухаживали. Эх!

Она махнула рукой, запихнула платок под бретельку платья и покатила тележку далеко за сцену, в женскую грим-уборную, в которой готовились к выходу артистки и танцовщицы.

Я проводила её взглядом. Странная она, и наряжается, будто на сцену выходить через минуту, наверное, не может отпустить прошлое с поклонниками и овациями.

Номер закончился, и танцовщицы разлетелись по кулисам, побежали переодеваться. Арман кинулась на Элодину коршуном, грубо отчитала за то, что не докрутила шене и запоздала с уходом со сцены. «Наверное, ей хотелось немножко аплодисментов для себя. Она же так красиво танцевала», — подумала я.

— Ещё раз сдуришь, поставлю вместо тебя Марианеллу.

Арман тростью ткнула Элодину и направилась прочь.

— Что смотришь? — обозлилась та на меня, растолкала рабочих, возившихся у кулис, и убежала.

Рабочие, подёргав за верёвки, с колосников, с невообразимой высоты, спустили новый задник, и фон с садом и бабочками сменили геометрические фигуры. На сцену выпрыгнули акробаты.

А вдруг среди них Стэйн?

— Ну-кась. Слезай. — Рядом со мной возник тот самый хромой рабочий, которого обидела Биргит. — Новенькая? — тихим невзрачным голосом поинтересовался он.

— Да, из кордебалета. Лолли Блант.

— Антони Лех. На ящике с реквизитом сидишь. Слезь.

Лех, это про него Биргит шутила, что Сорли с ним шашни водит. Теперь я поняла шутку. Лех был уже в возрасте, горбоносое лицо выглядело уставшим, и двигался он медленно, словно у него не было сил или что-то болело. Сложно представить себе гибкую Сорли и такого неповоротливого Леха вместе. Всё равно что пантера и слон.

Рабочий! Он наверняка всех знает и вхож в мужскую половину. Это полезное знакомство, Марону понравится.

— Кто из них Аделард Стэйн, вы не знаете?

Очень хотелось выяснить что-нибудь для дела. Ну хоть что-нибудь! Завтра Марон наверняка будет ждать меня с нетерпением.

— Стэйн?

Местер Лех повернулся, вгляделся в трёх акробатов, стоящих на плечах друг у друга.

— Да вон, унтерман, — махнул он рукой и отвернулся, однако увидев, что я не поняла, пояснил: — Внизу который.

Я взглянула на того, кто был основой человеческой башни. Большое лицо, ёжик светлых волос, мощное тело в облегающем костюме, расшитом серебристыми звёздами. И этот обтягивающий костюм, и необходимость рассматривать Стэйна заставили меня смутиться. Я ещё раз всмотрелась в лицо Стэйна, чтобы запомнить получше, и потупилась. Наверное, таких и называют роковыми красавцами. Может, и для Лилии он стал роковым?