Ваша С.К.

Глава 1 "Гость из далёкой Трансильвании"

Блистательный Санкт-Петербург окунулся в сумрак белых ночей. Те, кому повезло, наслаждались скукой загородных дач. А кому не повезло, продолжали скучать в пыли столичных мостовых. Впрочем, везение и невезение в городе дождей и мостов всегда славились своей относительностью. Как, собственно, и сама скука.

Например, сегодняшней ночью тринадцатого года двадцатого столетия в приемной Фонтанного дома предводителя петербургской нечисти князя Мирослава Кровавого и вовсе не было скучно в силу двух причин. Первой и главной являлась записка, нацарапанная на клочке бумаги: «Ушла за бутербродами. Буду к рассвету. Ваша С.К.» Ну, а вторая причина оказалась куда банальней: поток иностранной дряни, желавшей прогуляться по гранитным берегам Невы, все не иссякал и не иссякал.

Короткая июньская ночь грозилась вот-вот растаять, и смертельно уставший секретарь князя Мирослава Кровавого спрятал записку в карман и потянулся к колокольчику, чтобы пригласить нового посетителя, но вдруг замер и обернулся к двери, спрятанной между дубовыми шкафами. Та распахнулась сию же минуту без всякого стука, зато со страшным скрипом, причиной которого стали вовсе не ржавые петли, а скрежет зубов разъяренного домовенка.

Тем, кто не знал природу и назначение в Фонтанном доме данного субъекта, существо виделось человеком обыкновенным, лишь по нелепой ошибке природы обделенным в росте. Сейчас лицо домовенка было вымазано в саже, порты оказались абсолютно мокрыми, а рубаха безбожно измятой. Распоясанный и до безобразия взъерошенный, он замер в дверях.

— Федор Алексеевич! — завопил домовенок звонким мальчишеским голоском. — Христом Богом молю, заберите вы от меня своего Игорку! Смилуйтесь! Все же чашки в дворницкой перебил… Самовар с кипятком на меня опрокинул… Метлу новую у дяди Вани по прутикам разобрал… И чем, скажите на милость?! Зубами! Спасите вы меня от него Христа ради!

Секретарь вскочил, чуть не зацепившись пиджаком за мягкий подлокотник кресла, и шагнул к домовенку.

— Ленту… Ленту княжны, красную, вами, Федор Алексеевич, дареную, голубю повязал, а голубь тот не голубь вовсе оказался, а… Ой, сами ж знаете воздыхателя княжны… А тут уши, а я могила…— продолжал жаловаться уже скрипучим голоском несчастный.

Секретарь выхватил из рук домовенка замотанную в ажурную шаль корзинку, а его самого за шиворот отнес к двери и, дав хорошего пинка, отправил восвояси. Затем повернул в замке ключ и вернулся к столу.

— Игорь Федорович, и не совестно вам… — нагнулся он к корзинке так низко, что аж тронул шаль носом. — Сиди мне тут тихохонько. Всего один посетитель остался. Скоро Светлана вернется. Приголубит. Не шали…

Федор Алексеевич сунул корзинку под стол и позвонил в колокольчик. В дверях тут же возник опрятный молодой человек. Так быстро, будто все время подпирал дверь. Его хилая серая косичка болталась между лопаток, спрятанных под дорогим голубоватого цвета пальто. Он молча поклонился в сторону обтянутого зеленым сукном стола и, вытянувшись по струнке, придержал дверь для своего спутника.

Второй посетитель внешним видом вызвал на лице секретаря непроизвольную улыбку. И было над чем посмеяться: дурацкий черный плащ мог сыскать отклик лишь в душах страстных любителей английских готических романов, коих доме предводителя петербургской нечисти отродясь не водилось. Не одобряли тут басурманские сказки.

— Понаехало вас на белые ночи смотреть, — пробурчал Алексей Федорович по-французски, глядя в немигающие глаза гостя. — Вампиров в Северной Пальмире стало больше, чем людей. А у нас тут что ни человек, то гений. Наше отечество неувязочек с французами нам больше не простит.

— Я не француз, я — немец, — отчеканил гость и вытянул шею, чтобы заглянуть за стол, куда без предупреждения с головой нырнул секретарь, но увидел лишь рассыпавшиеся по серой ткани пиджака чёрные кудри.

— Не мог щадить он нашей славы, — мурлыкал секретарь в пол по-русски. — Не понял гад сей в час кровавый, на что свой клык он обнажал…

Секретарь расправил плечи и стянул волосы красной лентой, явно девичьей, что вызвало на бледном лице немецкого гостя новое подобие улыбки.

— Вот и приходится переписывать вас, вампиров… — пробормотал секретарь хоть и себе под нос, но уже по-немецки и тут же выдал вопрос в полный голос: — Так, откуда родом будете?

— Трансильвания.

— Трансильвания, говорите… — усмехнулся Федор Алексеевич и вдруг вальяжно откинулся на спинку кресла. — Гостил у нас тут один господин из вашей Трансильвании в веке так шестнадцатом. А потом у нас пол-Москвы на кольях висело с его легкой руки! Поговаривали, нашего царя бес попутал…

Гость выпрямился и сжал на груди полы черного плаща. Откашлялся, но ярко-выраженное на бледном лице синюшным румянцем недовольство нисколько не смутило секретаря.

— Да-да, вы не такие, — продолжил он речь на немецком, сдобрив его откуда-то взявшимся тяжелым акцентом. — Все так говорят…

Гость глянул под стол с другой стороны и увидел, что княжеский секретарь качает ногой в начищенном ботинке крытую женской шалью корзинку.

— А у нас сейчас времена неспокойные, — уже нараспев говорил секретарь. — Люди и так друг другу глотки перегрызть готовы и без нашей и вашей помощи… В газетах гляньте, сколько малокровных девиц прошлой ночью утопилось. Так, — Федор Алексеевич неожиданно подался вперед и отдал приказание на чистейшем немецком языке. — Где бумага за вашей подписью, согласно которой вы обязуетесь не питаться на улицах Санкт-Петербурга? Давайте-ка ее сюда!

Трансильванец молча протянул ему сложенный вдвое лист. Секретарь вновь окинул нового гостя внимательным взглядом и еле сдержал улыбку, но не комментарий по поводу того, что даже граф Дракула и тот переоделся для своего путешествия в Лондон.

— Во всяком случае в интерпретации дражайшего новопреставившегося Брэма Стокера. Так что я настоятельно рекомендую вам тоже переодеться, а то наши городовые ненароком примут вас за поэта, а дворники, того хуже, за хулигана.

Глава 2 "Черная перчатка"

Федор Алексеевич обошел стол и нагнулся за лежащей на полу черной перчаткой, чтобы бросить на стол поверх бумаг. Затем вынул из внутреннего кармана пиджака часы: до возвращения княжны Светланы оставалось два часа. Белые ночи лишали нечисть возможности точно определять время, зато все остальные способности оставались при них. Например, забирая подписанную бумагу, незаметно стянуть с рассеянного посетителя перчатку или написать чужим почерком записку и затем без зазрения совести спрятать на груди.

— У меня есть только два часа, — пробормотал Федор Алексеевич и шагнул к двери, из которой совсем недавно выпроводил домовенка.

За два часа, если захотеть, можно поставить с ног на голову весь Петербург. Нагородить такого, что даже Атлантам не под силу будет навести к утру порядок. Но он сделает все тихо и своими силами. И так бедные Атланты вконец обессилели, и теперь серое небо над Петербургом всегда было слишком низким. Оттого, должно быть, и высокие помыслы столичных жителей в веке двадцатом стали воплощаться в какие-то слишком приземленные свершения. Так и до революции недалеко, а там, глядишь, и до войны… Впрочем, от войны Федор Алексеевич бы не отказался. Шашкой махать оно сподручнее, чем учет кровавых мертвых душ вести.

Да уж, четырехсотлетнему упырю слишком вредно философствовать после напряженной рабочей ночи. Это грозило настоящим английским сплином, быстро перетекающим в исконно русскую хандру в самой ее, что ни на есть, тяжелой форме. Потому секретарь с чужого бренного бытия решил переключиться на выполнение задуманного и, отворив дверь, тихонько свистнул.

— Что изволите, милостивый государь Федор Алексеевич? — тут же вырос перед ним во весь свой маленький рост домовенок.

— Князя зови. Скажи, что княжна снова с сизым голубком упорхнула.

Домовенок поднял на него огромные удивленные глаза.

— Помилуйте, Федор Алексеевич…

— Исполняй, что велено! — процедил сквозь зубы княжеский секретарь и вернулся за стол.

Запустил холеные пальцы в свои крутые черные кудри и задумался о делах совсем уж бренных: «И чем только этот трансильванский оборотень моет голову? Уж явно не яйцом и ржаным хлебом!»

Однако долго сокрушаться о древних проверенных средствах по уходу за волосами не пришлось, потому как резко распахнулась внутренняя дверь, и в приемную ворвался кроваво-красный плащ, а за ним следом уже и его хозяин — князь Мирослав собственной персоной. Богатырь земли русской с голубыми глазами, светлыми до плеч кудрями, аккуратной бородкой и жемчужной серьгой в ухе.

Княжеский вид привел секретаря в изрядное замешательство. Когда князь обряжался во все древнерусское, светские манеры века девятнадцатого сменялись соответствующим наряду поведением. Недолго думая, Мирослав схватил секретаря за кудри и вырвал из кресла.

— Федька! Сейчас тебя полынью отстегаю! Где дочь моя? Отвечай!

— В «Бродячей собаке» с Сашкой! — тут же выпалил секретарь, пытаясь осторожно разжать княжеские пальцы, но те лишь сильнее стали тянуть его за волосы от стола. — Да пусти ж ты меня, Мирослав!

— Сама без спросу ушла али кто отпустил? — прорычал князь в бледное лицо секретаря. — Позабыл мой наказ с дочери глаз не спускать? Позабыл, спрашиваю?

— Мать у нее для слежки есть! И нянька! А мое дело грамоты проезжие выдавать!

— Да какая ж это мать?! — еще громче зарычал Мирослав, склоняясь чуть ли не к самому носу секретаря. — Нет у нее матери! Никого нет! И Родионовна в конец из ума выжила. Только кружку мою перепрятывать горазда. Один ты у Светланы остался, никого больше нет у нее…

— У меня Игорушка теперь есть, — вырвался наконец Федор Алексеевич из княжеский хватки и ткнул пальцем в замотанную корзинку. — Не до княжны мне нынче, Мирослав. Дел по горло… Да еще сказки из своего «Географического общества» мне навязал…

— Ты мне зубы-то не заговаривай да околотнем не прикидывайся, уж московский изворотливый! — рычал князь, выхватывая из рук секретаря записку, которую тот ловко вытащил из кармана, когда понял, что беда миновала.

Мирослав особо и не гневался, потому что бранного упоминания своего мужского достоинства из княжеских уст Федор Алексеевич так и не услышал. А это означало, что во враги князь его на сегодня не записал и силушкой богатырской мериться не пожелает, а значит Фонтанному дому новый ремонт в ближайшее время не грозит. Если только люстру сменить придется, но то уже стало у них делом обыденным. Секретарь знал, насколько богат и емок русский язык, и что мат неспроста бранью на Руси зовется: применяется испокон веков исключительно для поднятия воинского духа, чтобы сил в достатке стало во вражий стан без страху врубаться. Впрочем, так было во времена давние, былинные, а сейчас князь Мирослав обязан не воевать с ним, а подыгрывать его плану. Во спасение дочери.

— Кто записку писал?

— Сказал же, поэт наш, Сашка Серый, — ответил Федор Алексеевич уже с привычной злой ухмылочкой. — Он там стихи нынче читает, наш болезный. Собственного сочинения. Вот и уволок Светлану. Да вернутся они к рассвету, будь покоен. Устроишь тогда нашему голубку допрос с пристрастием, а сейчас не шуми, а то сына мне разбудишь. Сам знаешь, как трудно укачать его в белые ночи.

— Скажи этому Сашке, чтоб про березку стишок мне написал, — как-то вдруг серьезно сказал князь Мирослав и уселся в кресло секретаря. — У меня мысль появилась открыть детский журнал и наречь «Мирок», в свою честь. Но тока, чтоб никто не догадался о моем участии. Чтоб все шито-крыто, как с географами вышло… Вот их сказки и начнём печатать. И стихи для деток малых. Что молчишь? Гиблое дело считаешь?

— Сашка не станет сочинять потешки. Они у нас символист, — устало ответил Федор Алексеевич, расправляя в пальцах ленту княжны, содранную домовенком с лапки этого сизого голубка.

Князь Мирослав подался вперед, чтобы вырвать из рук секретаря ленту, и хотел было сунуть себе в карман, но вовремя вспомнил, что в русских шароварах карманы не предусмотрены.

Глава 3 "Легко быть дельным человеком и думать о красе волос"

Федор Алексеевич распахнул дверь, и на пороге приемной вновь возник обладатель чёрного плаща:

— Простите, господа, я по рассеянности забыл здесь свою перчатку, — сказал вошедший по-немецки.

Князь поднялся ему навстречу, держа в руке забытую графом вещь.

— С кем имею честь? — спросил он по-французски.

— Граф фон Крок, к вашим услугам, — ответил ему посетитель уже на чистом русском.

— Да вы проходите, проходите… Негоже в дверях-то стоять, — князь тут же без церемоний перешел обратно на русский. — Я уж чего только не передумал! А тут надо же, ваша…

Граф медленно прошествовал на середину приемной, собирая скопившуюся от бесчисленных мертвых ног пыль кровавой подкладкой своего плаща, чтобы тот хоть немного да стал соответствовать серости блистательного Петербурга. Секретарь не двинулся с места, так как чувствовал, что миссия его выполнена еще не до конца.

— Федька! — обернулся к нему князь Мирослав, — скажи княгине, чтобы на стол собрала. В кой-то веке будем принимать моих гостей, а не ее… Хм, скажи, чтобы все красиво было, по-старинке, как я учил…

Секретарь кивнул и скрылся за дверью с выражением крайнего удовлетворения на лице. Пока все шло по плану. А, выскользнув на улицу, улыбнулся совсем как-то уже не по-секретарски. Дело в том, что княжеская миссия хоть и была важна, но и о своих скорбных интересах секретарь не любил забывать. Ведь действительно можно быть дельным человеком и думать о красе волос.

Под козырьком, прислонившись к колонне, стоял спутник графа фон Крока, недоуменно глядя в светлое ночное небо.

— Нравится? — спросил Федор Алексеевич, прислонившись к другой стороне колонны, и как бы невзначай коснулся светло-голубого пальто. — Я тоже, когда перебрался сюда два столетия назад, не мог налюбоваться на краски ночного дня. Кстати…

Он осторожно коснулся белой косы и, когда ее обладатель не отстранился, позволил себе накрутить хвостик на палец.

— Мне неловко задавать подобный вопрос, — Федор Алексеевич заметил, как взгляд молодого человека из голубого сделался обеспокоенно стальным. — И все же, чем вы моете волосы?

— Что, простите?

Спутник графа дернулся было от колонны, но вовремя сообразил, что его держат за волосы и о них же и вопрошают. Такой бесцеремонности от обычного клерка трансильванский гость никак не ожидал и пожалел, что даже не пролистал рекомендованную к прочтению перед путешествием по территории Российской Империи книжку «Все о русских упырях». Он совершенно не знал, как теперь выпутать свои волосы из русских когтей, а спасение в виде графа фон Крока все не приходило и не приходило. Впрочем, граф тоже не читал новомодную книжку, предпочтя той классику — «Домострой»… И дернуло ж Его Сиятельство поехать в Россию, ведь собирался же, как все нормальные вампиры, в Париж… Впрочем, трансильванец мог бы этого всего и не думать, потому как подобными мыслями петербургского упыря было не удивить.

Федор Алексеевич забавлялся замешательством молодого господина Грабана. Хоть какое-то развлечение после наискучнейшей ночи! Он склонился к белому хвостику, чтобы вдохнуть аромат.

— Фиалка? — спросил Федор Алексеевич, не поднимая глаз на ставшего белее белил трансильванца. Это волк-альбинос, что ли? Забавно! — Фиалкой ведь пахнет… Так чем же вы голову моете, милейший Раду Грабан?

Федор Алексеевич усмехнулся по-доброму, растягивая губы на кошачий манер, не обнажая зубов. В голове молодого трансильванца и так предостаточно хлопотных мыслей. Господин Грабан прищурился, не вынеся пронзительного взгляда черных глаз, и принялся нервно проверять пуговицы на своем модном пальто. Слишком неожиданно для него секретарь из серой надутой крысы превратился в демона-искусителя.

— Простите? — только и сумел выдавить из себя по-русски гость столицы.

— Я всегда считал, что хорошо говорю по-немецки, я в толмачах служил при жизни, — тут же перешёл на русский Федор Алексеевич. — Но коль вы, на пару с графом, решили в русском попрактиковаться, то переведу свой вопрос…

Но не успел он и слова вымолвить, как звякнуло распахнутое во втором этаже окно.

— Федор Алексеевич, не приставайте к мальчику… Я сама вам лично отсыплю замечательного порошка господина Ханса Шварцкопфа, потому как уже целую декаду им пользуюсь. Только не фиалковым, а ромашковым, чтобы супруг мой драгоценный ничего не заподозрил… Но для вас закажу желтковый, чтобы традиции древней не нарушать… Господин химик меня любит, даже на флакончике велел нарисовать черноволосую голову…

И русский упырь, и трансильванский оборотень, оба стояли с задранными головами, не сводя глаз с прекрасной молодой женщины, вальяжно развалившейся на подоконнике. На ее белоснежной кружевной рубашке чёрные, как смоль, волосы казались ещё чернее, а чёрные глаза на смертельно-бледном лице хитро блестели, и такие же чёрные тонкие брови были коварно изогнуты.

Федор Алексеевич поклонился в пояс, а трансильванец, хоть и не был представлен, тоже выказал почтение незнакомке легким поклоном.

— Князь просил передать… — начал было секретарь, но его тут же перебили:

— Знаю, знаю… Не глухая… Сейчас в домашнее переоденусь и спущусь. А ты смотри, Федор Алексеич, не смей тащить дочь в дом раньше рассвета… Если позабыл вдруг за своими волосами, то напомню: у нас народная нелюбовь к немцам…

— Мы — трансильванцы, — поклонился еще раз господин Грабан.

— Тем более! Можете Федьку расспросить, какого оно на колу-то сидеть… В общем-то ему, кажется, понравилось… — и княгиня со смехом спрыгнула с окна обратно в свою спальню.

Оборотень смущенно взглянул на упыря, а тот вдруг отдернул руку от белесой косы, хвост которой все еще удерживал в своих тонких пальцах, заметив, что те, как обычно, испачканы в чернилах.

— Я… — принялся робко выговаривать русские слова трансильванец. — Могу отсыпать вам своего фиалкового порошка. Только он в наших номерах. Вот…

Затянутой в белую перчатку рукой трансильванец протянул княжескому секретарю визитку:

Глава 4 "Сколько стоит домовенок?"

В августе месяце пятнадцать лет тому назад лил, шел, моросил, накрапывал… Нет, ни один глагол не в силах описать весь ужас ночного летнего дождя, который застал двух подозрительного вида личностей у дровяника, примостившегося к задней стене приземистого почерневшего от времени бревенчатого домика в шестидесяти верстах к юго-востоку от величественной столицы Российской Империи — блистательного, но в этот час такого же серого и мокрого Санкт-Петербурга. Это были никто иные, как Федор Алексеевич и князь Мирослав Кровавый.

Земля чавкнула под тяжелой ногой в когда-то начищенном, а сейчас заляпанном грязью ботинке Федора Алексеевича. А потом квакнула очень противно, и ботинок взмыл в темноту, чтобы не раздавить лягушку. Еще противнее булькнули огромные капли, скатившиеся с крыши прямо на мокрые черные кудри. Задержавшись на мгновение на большом, но все же аккуратном носу, дождинки покатились по черенку, зажатому черными кожаными перчатками, прямо на острие лопаты, на палец ушедшей в податливую землю возле нижнего бревна.

 — А если…

 — Копай и не разговаривай, — послышался раздраженный ответ князя.

 Лопата ушла под землю на два пальца и вновь замерла.

 — Копай! — голос Мирослава приобрел командирские нотки.

 — Нет, не могу!

 Бревенчатый домик в ничем не примечательной, кроме этого самого домика, деревеньке Кобрино был не низок-не высок, но оба могли спокойно провести рукой по его старенькой крыше. Если бы захотели, но пока их интересовал только венец сруба.

— Мирослав, изба и так выше колен ушла под землю, и если мы вытащим хоть одно бревно, семейство Трашковых останется без крыши. Сомневаюсь, что Арина Родионовна скажет нам спасибо за своих обескровленных — в смысле обездоменных — потомков, а нам сейчас ее расположение, сам понимаешь, крайне необходимо…

 — Копай, — голос князя, казалось, дрогнул.

 Дрогнул на миг, но этого было достаточно, чтобы Федор Алексеевич передал лопату в руки князя.

 — Знаешь что, Мирослав, сам копай! Я умываю руки.

 И действительно подставил грязные перчатки под крупные капли дождя, потер друг о дружку и отошел к березе. Темная листва зашуршала над его головой. Ветви, казалось, сами отстранились, чтобы ненароком не задеть бледное мокрое лицо. Дождь усилился, и ветер завыл на чердаке домика протяжно и густо.

 — У тебя есть другие предложения?

Лопата, уже вошедшая в податливую мокрую землю на три пальца, вновь замерла, и небесно-голубые глаза сквозь разбавленную дождем темноту вопросительно уставились в черные, подернутые тенью от длинных ресниц, очи.

 — Не мне тебе объяснять, — начал Федор Алексеевич, — что выражение — здесь пахнет домом, образное и никак не связано с вонью прогнивших за столетие бревен этого прекрасного строения. Да и вообще, этот домик имеет историческую ценность, и разбирание его на бревна можно считать верхом вандализма. И так ведь без нашей помощи разваливается в скором времени.

 Мирослав погладил стену.

 — Да, нет, сто лет еще точно простоит. Раньше-то на совесть строили… Давай ближе к делу. Что ты предлагаешь?

 — Домовенка украсть. Ему сейчас лет сто должно быть, мы ж его младенчиком видели, когда с Пушкиным сюда приезжали старушонке Яковлевой родное гнездо показать. И игрушка для Светланы будет, и дух родного дома для Арины Родионовны.

 — Федька, а ты временами, гляжу, не совсем околотень!

Мирослав отбросил в сторону лопату, в свой черед отряхнул перчатки, припал к венцу и прошептал:

— Бабайка, а Бабайка? Выходи!

Тишина.

— Бабайка, выгляни в окошко, дам тебе горошка.

Ответа вновь не последовало.

— Федька, придётся тебе в подпол лезть и вести переговоры с его родителями. Скажи, что на каникулы домой отпускать будем. Надеюсь, у тебя найдутся веские аргументы.

Федор Алексеевич отлепился от берёзы, прошёл по чавкающей жиже вокруг дома, нагнулся, чтобы взойти на крыльцо, и бесшумно отворил дверь. В сенях пахло сухими дровами, сеном и конской сбруей, которой давно не пользовались. Федор Алексеевич выпрямился и тут же с тихим ойком вновь пригнулся, ударившись о висящую над дверью ржавую подкову. В избу дверь была плотно затворена, но незваный гость все равно прекрасно слышал мерное дыхание спящих хозяев. Он присел, чтобы открыть дверь в подпол, но тут в печи за стенкой что-то гулко ударилось о чугунный горшок.

Гость замер, но хозяева не проснулись. Тихо скрипнула дверь, и в сени высунулся лохматый седой старичок с тусклыми глазами. Его льняная рубаха, подпоясанная красным поясом, была вся в саже, а сквозь стоптанные лапти виднелась старая онуча. Он хмуро глянул на гостя, который не поднялся навстречу, потому как знал, что старичок не дотянется ему и до пояса, и разговора по душам не выйдет.

— С чем пожаловал, Федор Алексеевич, чтоб ещё сто лет тебя не видеть?

— И тебе долгие лета, Суседко, и хозяйке твоей.

— Ты мне зубы-то, упырь, не заговаривай, с миром ты не ходишь по домам. Я ваш разговор с Кровавым князем слышал. Не отпущу к вам сына, хоть стращай, хоть не стращай. А попробуешь силой умыкнуть, пеняй на себя. В домовище от меня не спрячешься. Ух, я всю вашу семейку…

Домовой затопал ногами, и дом зашатался.

— Тише ты, — Федор Алексеевич простёр руки в сторону затворенной стариком двери, нагоняя глубокий сон на семейство Трашковых. — Не буйствуй. Гляди, что у меня есть.

Он достал из кармана пряник — пусть старый, немного чёрствый, с обсыпавшейся сахарной глазурью, и мокрый как и его хозяин, но все ещё притягательный для носа домового из крестьянской избы. Федор Алексеевич слышал, как прорезает воздух посапывание старика, но держал лакомство близко к себе.

— Каждый день буду покупать пряник для твоего Бабайки, а в праздник глазированный фрукт у Абрикосовых.

Домовой зачесался — везде, хотя начал с уха. Он не знал, что такое «глазированный фрукт», но ароматный пряник живо будоражил голодное воображение привыкшего к житнику старика. Он даже потянулся к нему руками, но гость с белеющим в темноте лицом только предостерегающе покачал головой.

Глава 5 "Шаманское зелье"

Вид, открывавшийся со второго этажа фонтанного дома князя Мирослава Кровавого мог бы быть великолепным, если бы окна в спальнях не были наглухо занавешены плотными портьерами в силу двух причин, первой из которых была русская лень, а второй — кровная ненависть ко всему иноверному. Право же, не стоит тратить драгоценные минуты таких коротких летних ночей на лицезрение того, что неизменно торчит здесь уже второе столетие. А именно городская усадьба, некогда принадлежавшая великому поэту Державину, с которым княжеское семейство опять же некогда было по-соседски на короткой ноге.

Потому-то князь Мирослав первым узнал про курчавого мальчика, великолепно выдержавшего экзамен в Царскосельском Лицее, который впоследствии и научил князя выражаться по современному красиво, составив для него целые ряды синонимов, даже потрудившись зарифмовать их для более легкого запоминания. Про балду Александр Сергеевич сгоряча, конечно, написал, но с кем не бывает…

Князь же Мирослав действительно старался и продолжал стараться уже целый век выражаться современным русским языком, но природа-мать его брала свое, и князь временами все же вставлял архаизмы, особенно, когда нервничал… Но кабы не память многовековая, то не спел бы под гусельки Мирослав Сашеньке песнь о Вещем Олеге, пусть не шибко складно вышло, зато правдиво, а рифму поэт сам подогнал — не всем же, право, с ямбами да хореями на короткой ноге быть.

Ой, отвлеклись на времена дремучие, прошлое столетие, и про вторую причину закрытых окон позабыли. Ненависть к иноверному выражалась у княжеской четы в нежелании видеть римско-католическую коллегию, которая уже аж три четверти века портила внутренние убранства некогда великого дома да вид из окна предводителю петербургской нечисти… Ох, лучше б подле Никольского поселились князья Кровавые… Нет, не кладбища, а собора, под колокольный звон бы засыпали… Но это все были мечты странные, несбыточные, а действительность была суровая, непоправимая…

Но от этой действительности хоть занавеситься можно было, а другая глаза резала да сердце разрывала материнское. И причиной тому стал другой Сашенька, шаставший в их дом ночь за ночью на правах гостя. Хоть и холодное княжеское сердце было, но любить за пятнадцать лет материнства все же чуток научилось. Хотя поначалу княгиня Мария свято верила, что позабыла светлое чувство за почти два столетия своего замужества. Считала, что крылась в сердце ее мертвом лишь истая ненависть ко всему древнерусскому.

Но виновата ли была дева неразумная в том, что ложью для нее обернулась мудрость древняя народная. Не слюбился ей да не стерпелся муж нареченный — богатырь русский, разменявший восьмое столетие, когда ей семнадцать лет еще не минуло. Из монастыря умыкнул ее перед самым постригом, когда она уже молиться бросила о спасении. Поделила мать-настоятельница с тёткой ее все, что родителем было завещано. Откуда ждать помощи? Не от Бога вестимо… Другой Спаситель явился. На погибель.

Научила жизнь супружняя княгиню одной важной истине — коль не загорелось сердечко девичье при виде суженого, то так постылым муж и останется… Так что совсем плохи стали дела домашние, и не завесить глаза вуалькой новой у Пуарэ купленной, когда вот оно черным по белому печатное слово в грудь бьет… Знает, кому строки рифмованные посвящены. Дочери ее, Светлане. В страшном сне не желает она княжне смерть из рук мужа принять. От человека уйти можно, а с упырем век мучиться не перемучиться. Нарочно устраивала княгиня в Фонтанном доме литературные салоны, нарочно не закрывала свои бледные ноги — не для того, чтобы стихи о ней писали, а чтобы другого поэта, смертного, для дочки присмотреть. Выбрать мужа достойного и отправить молодых за тридевять земель, в Италию, подальше от нечестивого петербургского сброда век свой доживать в достатке и спокойствии.

Этой ночью спокойствия не было и в помине. Слишком острый был у княгини слух. Услышала она приказ мужа, вздохнула тяжело, а потом насторожилась: дверь парадной слишком уж тихо хлопнула, и Федорушка, тот вообще на шепот перешел… Не к добру все это было. Федорушка ни с кем обычно не церемонился. Черная у мерзавца душонка еще при жизни была, коль верить летописям, а что ж им не верить-то… Волосы его заинтересовали! Да кто ж в это в здравом уме поверит!

Княгиня Мария как была простоволосая да в шелковой ночной сорочке со сна, так и метнулась к окну и дернула вверх портьеру, а после перепалки с Федорушкой дождалась, когда тот один в приемной останется и спустилась к нему все еще неприбранной. Вошла, не постучав.

— Федор Алексеевич, у меня к тебе неотложное дело имеется, — проговорила она, глядя в его бесстыжие глаза. — Слетай, прошу тебя, через Фонтанку и Екатерининский…

Княжеский секретарь не шелохнулся. Даже губами почти не шевелить для ответа:

— Не гневи Мирослава, Машенька. Не гневи, милая. И меня не утруждай дурными поручениями. Никогда не состоял у баб на побегушках и впредь не буду. Ступай и развлекай мужнего гостя, как умеешь. Хорошо развлекай нетопыря этого, поняла?

Княгиня вскинула голову.

— Что удумал, Федор Алексеевич? — спросила она сухо.

— Удумал, как отвадить Сашеньку от нашей княжны.

— Как?! — взвизгнула княгиня и метнулась к креслу.

Чуть ли не на колени упала перед княжеским секретарем, а потом собралась и приняла строгий вид, позабыв про то, что в неглиже явилась в приемную.

— Не твоего ума дело, Машенька. Ступай развлекать трансильванцев. Остальное я сделаю сам, а коль помощь понадобится, позову пренепременно. Ступай! И ни слова мужу.

— Могила.

— Могила нас не исправит. Ступай, Машенька! И смотри, чтобы чарки полными были. Мирослав уже распахнул перед гостями двери…

— Слышу.

Те трое вошли в большую и светлую в период белых ночей гостиную. На распахнутых настежь окнах лёгкий ветерок колыхал прозрачные занавески. И не скажешь, что это было логово нечисти. Раду Грабан сразу заметил в углу рояль, на котором были разбросаны ноты, и перебираемые ветерком листы для музыкального уха оборотня шуршали так приятно, что тот обнажил четыре волчьих клыка, но тут же смущённо сжал губы.

Глава 6 "Княжна моя Светлана"

Вскоре граф фон Крок уже сидел за роялем, а князь Мирослав откуда-то вытащил гусли, и они двумя нестройными голосами пели каждый о своем на своем же языке… А потом предводитель петербургской нечисти принялся настойчиво интересоваться у трансильванского вампира, как тот нашел блистательный Петербург, но гость не сумел блеснуть умом. Или не успел! Его взгляд приковал к себе мячик, прокатившийся по ковровой дорожке от двери прямо к его ногам.

— Не трогайте! Прошу вас!

Трансильванец вздрогнул и даже тряхнул головой, потому что в ушах продолжал дребезжать высокий женский голос. Руки его замерли на половине пути к полу и сейчас между ними оказались плечи, девичьи… Чуть свести пальцы, и незнакомка уже не поднимется с колен. Но вдруг граф покачнулся, и тяжесть собственного тела откинула его на спинку дивана. Потолок поплыл перед глазами, и он опустил отяжелевшие в единый миг веки, думая, что уже навеки.

— Папенька, вы бы окна-то закрыли! — продолжало дребезжать в ушах. — Светает!

Голова перекатилась на правое плечо, и когда граф с трудом приоткрыл один глаз, то увидел напротив окна высокую тонкую девушку в красном сарафане. Одной рукой она прижимала к груди пуховый мячик, а другой держалась за шнурок, опуская поверх воздушных занавесок тяжёлые портьеры. Рядом с ней прыгал невысокий лохматый человечек, который вдруг вскочил на подоконник и шарахнул кулаком по стеклу. Видимо для того, чтобы спугнуть присевшего на карниз голубя. На голубя граф глянул уже двумя глазами, поэтому птица вдруг раздвоилась, и граф вновь зажмурился.

— Все бездомные собаки Питера велели вам кланяться.

Граф открыл глаза и сумел принять вертикальное положение до того, как девушка распрямила спину, поклонившись князю в пояс. Мячик выпал из ее рук и покатился к двери. Девушка бросилась следом, мельтеша перед глазами несчастного графа грязными лаптями.

— Ну и ты передавай им тысячу поклонов, — понесся ей вдогонку ответ князя, снабженный громким смехом.

— Скажете тоже, папенька! — выкрикнула девушка в ответ, когда за ее спиной уже захлопнулась дверь.

Граф провёл ладонью по слезящимся глазам и сглотнул кислую слюну.

— Зачем Сашку прогнал? — закричал князь уже на лохматого, у которого плетеный красный пояс волочился по полу.

— Так княгиня велела гнать… — пробормотал тот, откидывая с молодого заросшего бородой лица свалявшиеся вихры.

— А кто в доме хозяин?

— Коль по Домострою, то ты, княже, а коль по правде, сам знаешь… Да не серчай ты так! Куда ж тебе нынче с пиитами общаться… Тебе б кости до печки донести и на том спасибо…

— Папенька, я кружку твою нашла!

Граф снова вздрогнул и пару раз зажмурился, но красный сарафан по-прежнему колыхался перед глазами.

— Что ж ты мне пустую ее суешь, дуреха? Налей, да сначала гостю моему поднеси…

— Нет! — почти выкрикнул граф и отполз на другую половину дивана. — С меня довольно будет… Мне уже заместо обещанных медведей живые девушки мерещатся…

Князь расхохотался и звонко хлопнул графа пару раз по затянутому в кожаные штаны колену.

— Да ничего тебе не мерещится, друг мой! Это дочь моя, Светлана…

— Дочь? — переспросил граф. — Живая?

— Какая есть… Называй воспитанницей, коль угодно, а мне все равно за дочь она… Смешала все королевишна в моем доме, но, поверь, дружище, я счастлив… Замуж отдавать пора, а жалко… Перевелись богатыри на земле русской — Елисея днем с огнем не сыщешь, вот и живая до сих пор, коли спрашиваешь…

— Ничего такого не спрашиваю, но спрошу, если ответите: а что, — подался граф к князю, теребя на шее кружева, — совсем укусить не хочется?

— А я, господин вампир, да будет вам известно, не кусаюсь, — проговорил князь и осторожно, двумя руками, отодвинул от себя графа. — Я по другим делам буду … Стой, Светлана, куда пошла? Ты к нашему гостю давай поближе подойди… Пусть помучается… Проникается духом нашим русским. Ибо как сказал Федор Михайлович, мы, русские, сугубо страдать хотим… Ещё по одной, а, Ваше Сиятельство?

— Мне, князь, уже достаточно плохо… Попросите вашу дочь отойти… Я не ручаюсь…

— Так я за тебя ручаюсь! Что так, выдержки нет, а, господин хороший? Смирить плоть не получается? А что ж тогда в пост приехали, али не православный будете?

— Мой отец в Римской вере был, — простонал граф, царапая длинными ногтями обивку дивана. — Смилуйтесь, князь… Не сделал я вам ничего плохого… Пока не сделал…

— Да и не сделаете… Вот, держите!

Граф до сих пор не видел лица княжны Светланы. Боялся не сдержаться при виде заветной жилки на шее, но сейчас пришлось смотреть ей в глаза. Только мутные они были совсем, цвета не разобрать. Склонилась она к нему, а он, от страха попрать законы гостеприимства, чуть головой спинку дивана не проломил.

 — Да возьмите же кружку, Ваше Сиятельство! Как дитё малое! Не отпустит вас, папенька, покуда не выпьете… Неужели не поняли еще? Глаза откройте, горе вы мое луковое! Да как же не совместно вам, папенька, гостя мучить! Он же плачет!

А где-то совсем рядом громогласно хохотал князь Мирослав.

— Бабайка, помоги же мне, бездельник! — кричала княжна. — Голову ему держи, дурак! Как больному… Ну вот, молодчина… А боялись…

Граф с трудом понимал, что происходит. На его щеках лежали чьи-то горячие руки, а об острые клыки стучала деревянная кружка. Он делал глоток за глотком, не понимая, что пьёт, а потом снова упал, но уже на что-то мягкое. Подушку? Открыл глаза и не узнал места.

— Будет вам, спите, — склонилась над ним лохматая голова, и граф ощутил грудью тяжесть маленького тельца. — Спите, — проскрипел недовольный голос. — Жалко, что ли? Все равно сами измяли кружева! Так я вам их выглажу к вечеру, а сейчас дайте придушу маленько…

— Зачем? — прохрипел граф, не в силах поднять рук, чтобы сбросить с себя непрошеного гостя. Точно гири в них вложили.

— Хочется… Домовым природой положено душить, а душить тут некого. Дворника, что ли? А кто тогда самовар ставить будет? Да и пирожки у дяди Вани вкусные. Да что я вам рассказываю, кровопийца! А больше живых тут нет…

Глава 7 "Похмелья вечер черный"

Граф фон Крок просыпался раза три за день. Приподнимал крышку гроба и, так как было светло, опускал ее обратно с риторическим вопросом: как же вампиры Санкт-Петербурга понимают, когда безопасно вставать, если у них круглые сутки светло? Впрочем, это были единственные мысли, которые мучили сейчас графа. Его голову мучила нестерпимая боль в висках, во лбу, в ушах, даже в зубах… И еще он не мог забыть ночной разговор княжны с домовым, но с каждым новым пробуждением все больше и больше соглашался с тем, что он ему приснился.

Раду Грабан тоже плохо спал, мешая хозяину тихим поскуливанием. Он поднимал голову, отряхивался и снова падал на матрас, брошенный заботливой рукой домового прямо на пол. В третье свое пробуждение он вдруг сообразил, что лежит на матрасе абсолютно голым, хотя до того момента чувствовал вокруг себя шерсть. Судорожно шаря кругом дрожащие руками, он отыскал мятую одежду и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить графа, присутствие которого в чужом гробу чуял носом. Быстро оделся и обессиленный рухнул на этот раз уже на крышку гроба, чтобы граф ненароком не открыл ту раньше положенного часа. Потом довольно долго лежал без сна, свесив ноги и руки по обе стороны гроба, и гадал, где позабыл пальто. Он понимал, что забыл из ушедшей ночи много чего еще — и радовался, что вспомнить требовалось только про пальто, которое осталось в княжеской гостиной. А пока вспоминал, ему жутко захотелось есть, и даже в человечьем обличье почему-то именно сырого мяса. Поэтому оборотень решил непременно заснуть, чтобы забыть про нестерпимый голод.

Но то, что оборотень увидел открыв глаза в четвертый раз, он никогда не забудет. Господин Грабан увидел смерть… Только без косы и почему-то в белом платке, завязанном под самым подбородком огромным узлом. Скрюченными пальцами Смерть заплетала ему косу и бормотала:

— Что ж ты, дитятко неразумное, на гроб-то отцовский залезла… Он ж, поди, не хрустальный, царевна ты моя мёртвая…

Раду попытался дёрнуться, но Смерть в цветастой юбке и белом переднике быстро осадила его:

— Ну-ка сиди смирно, покуда косу не доплету… Сколько раз говаривала, чтоб не ложилась спать растрёпой…

Оборотень перестал дёргаться, но тут случилось ещё более страшное — ладонь с жутко приторным девичьим запахом закрыла ему рот.

— Замрите, умоляю! Я вас сейчас освобожу… — прошептал девичий голос ему в самое ухо, и уши оттопырились еще больше.

Раду почти сразу почувствовал, что волосы ему вернули, и вновь услышал девичий голос:

— Нянюшка, вот уже и коса готова, ты не серчай на меня, родимая… Пойдём, милая, я клубки тебе приготовила. Свяжи мне носочки, будь добренька…

Раду следом за девицей промчался пару комнат и выскочил на лестницу, напрочь позабыв про охрану графского гроба, и увидел, как тень в белой рубахе ведёт наверх скрюченную старушку, и тут же услышал за спиной тихое хихиканье, а, обернувшись, узрел всклоченного человечка.

— Домовой! — выдохнул Раду и потер кулаками глаза.

— Волк! — выдохнул ему в лицо человечек и отскочил к стене с прежним противным хохотом.

Бедный Раду снова ощупал себя. На всякий случай. Нет, он человек. На нем белый костюм, выгодно подчеркивающий талию. На плече лежит, вместо хвоста, аккуратная белая коса. Он в полном порядке. Костюм измят, но цел, а это на данный момент главное.

— Добрый вечер! — поклонился оборотень, не спуская глаз с домового, который рассматривал его с неподдельным интересом. — Простите великодушно, у вас имя есть?

— А на что тебе, волчище, мое имя, а? — принялся переминаться с ноги на ногу домовой. — Я ж твоего не спрашиваю…

Домовой вдруг подскочил к оборотню и повис на шее, начав раскачиваться из стороны в сторону. Раду опешил, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы начать выворачиваться, но тут он увидел в приоткрытую дверь графа фон Крока, по самый нос закутанного в черный плащ, и замер.

— Добрый вечер, — отчеканил трансильванский вампир и шагнул на лестницу.

Домовой тут же спрыгнул с Раду и, подскочив к графу, вырвал из его рук записку, чтобы на глазах у изумленных гостей зажевать бумагу и проглотить со словами:

— Она ничего не писала, вы ничего не читали. Ясно?

Граф кивнул и даже если бы хотел что-то сказать, не успел бы рта раскрыть, потому что домовой вновь подскочил к нему и на сей раз потянул за шейные кружева.

— Обещал выгладить… — начал было он, но тут же растянулся на полу, получив чёрной перчаткой хорошую затрещину.

Домовой взглянул на обидчика из-под косматых бровей и прошипел:

— Да чтоб тебе пусто было, чучело огородное!

Однако граф на его проклятие ничего не сказал, только еще больше завернулся в плащ. Но тут что-то ударило его по ногам. Никак кошка! И граф, не глядя, подхватил ее за загривок, но тут же с немецкими проклятиями разжал пальцы.

— Просила ж не трогать!

Граф снова, как вчера, увидел перед собой коленопреклоненную девушку и на миг даже испугался, что только что схватил за косу саму княжну. Глазам своим он пока не доверял, потому как удерживать их открытыми получалось у него с большим трудом. И даже тряхнул головой, чтобы отогнать непрошеное видение, если на сей раз княжна действительно ему привиделась.

Но нет… Юная девица по-прежнему стояла совсем рядом, распространяя вокруг себя тошнотворный живой запах. Пришлось прикрыть лицо затянутой в черную перчатку рукой, но потом все же любопытство взяло верх над вечерним состоянием организма, и граф растопырил пальцы. Светлана к тому времени поднялась с колен и держала в руках то, что так его напугало — младенца в кружевной тонкой рубашке с обрубленными ручками и ножками. Глаза маленького были закрыты, и голова безвольно болтались на тонкой шее.

— Я убил его? — в страхе попятился граф и захлопнул спиной дверь.

— Полно, Игорка, нашего гостя пугать! — нагнулась к младенцу княжна и запечатлена на его челе лёгкий поцелуй. — Открой глазки, иначе кашки сегодня у меня не допросишься…

Глава 8 "Что русскому хорошо..."

Голубь расправил крылья, но тут же сложил, покачнулся и рухнул на спинку лапками вверх. Федор Алексеевич просунул сквозь прутья палец, чтобы потрогать птицу — лапки зашевелились, но встать голубь не захотел или же не смог. Светлана ахнула и закрыла глаза руками.

— Это упрощает дело, — пробормотал Федор Алексеевич, но не успел сделать от княжны и шага, как та повисла на его пиджаке и упала на колени:

— Феденька, миленький, ты же не хочешь убить Сашеньку? — и тут же закричала в полный голос, громче, чем до того пела: — Не убивай! Христом Богом прошу! Феденька!

Тот замахнулся, будто собрался ударить Светлану, но между ней и им вдруг взметнулся кровавым крылом черный плащ.

— Куда вы, граф, не в свой сор нос суете?! — отмахнулся от плаща Федор Алексеевич, точно театральный занавес откинул, затем схватил княжну за молитвенно сложенные у груди руки и рывком поднял на ноги. — Буду вам премного благодарен, если отойдете от княжны. А лучше вообще вернитесь в квартиру первого этажа и дверь затворите. Что вы вообще забыли в личных покоях князя, граф?!

Когда вампир не шелохнулся, Федор Алексеевич сам оттащил от него княжну на середину лестницы, ведущей на второй этаж. Светлана продолжала цепляться за него, не смея схватить клетку с голубем.

— Феденька… — по ее лицу текли слезы. Беззвучные. — Не убивайте Сашеньку… Пожалуйста… Он не сделал ничего дурного. Это я во всем виновата. Меня и карайте…

Княжеский секретарь еще сильнее отставил в сторону руку с массивной клеткой, которая почти что касалась пола.

— Уймись, Светлана! Не твоя это больше печаль. Ступай к себе. А то гляди, как наш трансильванский гость смотрит, — секретарь бросил взгляд в сторону графа. — Решает, на кого из нас первым кинуться… Уходите, Ваше Сиятельство! — закричал Федор Алексеевич. — А то, право слово, я за себя не ручаюсь.

Но граф по-прежнему не двигался. Двигались лишь его глаза, которые зорко следили за княжной. Та тоже смотрела на вампира и вдруг метнулась вниз, раскинув руки, точно для объятиев.

— Спасите голубя! Молю вас!

Но Федор Алексеевич удержал княжну подле себя, схватив крепко за локоть.

— Уймись, тебе говорю! Меня и себя позоришь. Весь наш род!

— Род? — усмехнулась сквозь слезы Светлана и опустила свою маленькую руку на грудь Федора Алексеевича, затянутую жилетом, на котором болталась золотая цепочка от часов.

Стоя двумя ступеньками ниже, она почувствовала себя совсем маленькой и беззащитной, потому закричала еще громче:

 — Какой такой род у тебя, Феденька? Ты ж без роду-племени… Бездушный!

Светлана вырвалась и принялась колотить его кулаками в грудь. Федор Алексеевич тут же поймал одной рукой оба запястья княжны.

— Полно, Светлана! Взрослая барышня, а ведёшь себя хуже младеницы! Негоже так говорить со старшими и со мной в частности… Негоже память родителей поруганию предавать…

— Память родителей… — княжна повисла на его руке, не в силах высвободиться. — Да возрадуется отец твой речам твоим! — горько рассмеялась она на слова секретаря и свои тщетные попытки выбраться из цепкой хватки. — Отцеубийца! Отдай клетку, говорю, душегубец! Мало Сашенька выстрадал из-за вас с матушкой, мало? От всего нашего рода досталось ему! Отпусти… Не губи… Ради меня помилуй… Ради памяти моей родной матушки, которая молится за нас всех на небесах…

Княжна снова стояла перед ним на коленях, но теперь, на нижних ступенях лестницы, могла обнять лишь его колени.

— Да что ж вы такое делаете…

Граф фон Крок сделал шаг к княжне, но наткнулся на руку секретаря. Занес свою, но не ударил.

 — Вы ведёте себя недостойно! — прорычал граф. — Мерзко! Хуже чем…

Трансильванец осекся, когда княжеский секретарь бросил на него испепеляющий взгляд.

— Да я ангел в отличие от ныне здравствующих! — он вновь поставил Светлану на ноги. — Не прикрывайтесь плащом, граф, я не о вас говорю, а о ныне здравствующих. Вы к ним явно не относитесь даже внешне… Ступайте уже к князю. Тот давно вас дожидается. И забудьте все, что здесь видели…

— Отпустите княжну, сударь! — отчеканил граф. — И голубя. Тогда я уйду. Из вашего дома. Насовсем. С превеликим удовольствием.

— Этот голубь не ваша забота! — прорычал княжеский секретарь с неприкрытой злобой. — А эта барышня в большой опасности подле вас, чем рядом со мной, и это известно вам не хуже, чем мне. Ступайте вон по доброй воле, милейший… И господина Грабана не забудьте с собой прихватить. А то он сожрёт голубя живьем и без всякого моего на то разрешения!

Федор Алексеевич качнул птичьей клеткой в сторону закрытой двери в нижние апартаменты.

— Я бы посоветовал господам малость обождать, — это заговорил вынырнувший из-под черного плаща домовой. — Княгиня одета к выходу и все еще безусловно может обойтись. Однако все присутствующие здесь сходятся во мнении, что женщина — создание неразумное! Мне доподлинно известно, что наша княгиня только на днях забрала этот костюм от Поля Пуаре и не должна им рисковать. Да и с князем они перебрали уже все византийское семейное право и, должно быть, сейчас обсуждают перемирие… И все же вазы пока целы. Да, гости дорогие! — Бабайка теперь стоял лицом к графу, загораживая от него и княжну, и птичку. — У нас все по Домострою, только в точности до наоборот — у нас жена мужа бьёт… Вазами!

И тут он покатился прямо под ноги графа, схлопотав от Федора Алексеевича увесистый подзатыльник. Вампир успел убрать с дороги домового сапог, и Бабайка, врезавшись в дверь, быстренько вскочил на ноги и принялся почесывать затылок.

— Совестно вам должно быть, дражайший Федор Алексеевич… При посторонних…

— А где ты видишь здесь посторонних?! — Федор Алексеевич сунул птичью клетку обратно в руки дворника. — А ну вон отсюда!

Затем замахнулся, чтобы пнуть домового, но тот сам, без пинка, бросился улепетывать со всех ног вниз по лестнице.

— Что с птичкой-то, барин, прикажете сделать? — забасил дворник.

Глава 9 "В будуаре княгини"

Пятнадцать лет назад князь Мирослав Кровавый точно знал, сколько шагов занимает у него дойти в квартире на втором этаже его петербургского дома от передней до будуара княгини. Много — если он пребывал в хорошем расположении духа и желал оттянуть встречу с супругой, при виде которой хорошее настроении обычно мигом улетучивалось. А вот если князь изначально находился в плохом расположении духа, то дорога к княгине равнялась длине темного и сырого карцера Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Иными словами, князь Мирослав преодолевал это расстояние ровно за пять шагов. Затем замирал на миг подле закрытой двери и входил без стука, ведь супруга и так знала, кто к ней пожаловал.

— Имею ли я право…

Князь почти никогда не использовал в беседах с княгиней древнерусских слов. По словам супруги, те звучали для ее музыкального уха мужицкой бранью. В разговорах с княгиней князь превращался в галантного завсегдатая литературных салонов пушкинской эпохи. Особенно когда злился и переходил на «вы».

 — … спросить вас…

Впрочем, тотчас осекся, будто позабыл зачем ворвался к супруге, потому что княжескому взору предстала неизвестная ему доселе картина. Последние десять лет над круглым столиком висел холст с до боли знакомой ему чернобровой черноокой незнакомкой, вышедшей из-под кисти Крамского. Вернее, копия или, точнее будет сказать, проба кисти с ночным Петербургом в качестве фона. Не могла же упырша и вправду позировать мастеру среди бела дня!

Но нынче дама в чёрной шляпке с белым плюмажем, что глядела с картины, интересовала князя куда меньше той простоволосой девушки, что сидела на стуле подле распахнутого настежь окна. Лунные лучи ласкали бледную кожу, до рези в глазах оттенённую смолью стелящихся по полу волос.

 — Что встал в дверях, друг мой сердечный, будто покойницу узрел? — певуче рассмеялась княгиня.

Нет, будто реченька зажурчала и красиво изогнула пухлые губы, но так и не подняла головы от вышивального столика, который и наградил обычно разговорчивого Мирослава внезапной немотой.

 — Я вышиваю подушечку для Светланы, чтобы снились княжне добрые сны. Что может быть прекраснее вышитого сыча, который станет напоминать малютке о хозяине дома, в котором ее приютили. Ведь ты только так на всех и смотришь! Кроме нее!

Княгиня повысила лишь голос и лишь на мгновение. Мирослав продолжал молча следить за мелькающей иглой, которая то ныряла в белый лен, то выныривала на цветастую поверхность, подобно дельфину. Отчего такое сравнение пришло на ум, он толком и не знал. Вживую князь никогда не видел этих величественных животных, а на книжных иллюстрациях они не прыгали, а намертво замирали над морской гладью. Наверное, лучше было б заменить дельфина карпом. Да шут с ним, с этим карпом! Чего ж он сам сделался нем, как рыба? Потому что боится зареветь белугой?

Губы княгини продолжали дрожать в презрительной усмешке, которую не скрывали от грустного взгляда мужа занавесившие половину лица густые волосы. Взгляд князя скользнул ниже, а потом еще ниже — свободное шелковое платье из тонких кружев с растительными орнаментами раскинулось вокруг стула бежевым колокольчиком. Отсутствие сорочки являло миру точеное тело вечно-юной девушки. Жаль только стойка воротника спрятала от князя тонкую шею, а вот грудь, скрытая накидкой из кружева Шантильи, не расстроила князя: он прекрасно помнил ее очертания.

— Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?

Князь не мог ответить ни словами князя Гвидона, ни своими собственными. Княгиня не смотрела на него, а вот он не сводил с нее глаз.

— Сердишься, что я велела перенести кроватку в столовую, которой мы и так не пользуемся? Да полно тебе хмуриться. Мы не крестьянская семья, в которой дети видят больше, чем положено им по возрасту. Мы не нормальные городские дворяне, которые запирают детей с няньками в самом отдаленном углу дома, чтобы своими криками те не мешали родителям вести привычный образ жизни. Ты же знаешь правду. Я даже сейчас чувствую ее запах. Это выше моих сил!

Княгиня подскочила со стула, бросив иглу мимо вышивки, и так стремительно шагнула к Мирославу, что шлейф из черных волос вихрем метнулся за ней. Тонкие белые руки без колец, которые помешали б вышиванию, легли на лен русской рубахи.

— Ты не упырь, друг мой. Не понять тебе моих мучений. Или постой, — княгиня чуть отстранилась от князя. — Не их ли ты желал для меня, таща в дом Федорино дитя?

Князь по-прежнему молчал.

— Скажи мне, неужто он сам не исходит слюной, чувствуя ее тепло, слыша учащённое биение маленького сердечка? Неужели даже в мыслях не желает вонзить в тонкую шейку острые клыки?!

Это больше не был ручеек, это не была даже полноводная река, это был горный водопад, отдающийся эхом в обычной комнате необычной хозяйки в доме на реке Фонтанке.

— Ненавижу тебя, князь! Ненавижу!

Мирослав скинул с плеч тонкие руки и оттолкнул от себя княгиню. Та отступила на несколько шагов, нагнулась, чтобы поднять оброненные нитки, и молча вернулась за работу, будто ничего и не произошло только что между ней и законным супругом.

— Я заказала для вашей Светланы рубахи с оберегами, — снова зажурчала княгиня ручейком. — Обещались принести к завтраму. Ну-с, ты все выяснил, из-за чего заходил ко мне?

Князь продолжал молчать. Княгиня продолжала говорить:

— Если у тебя нет ко мне никаких спешных дел, я желаю остаться наедине со своей работой. Хочу до рассвета закончить вышивать подушечку.

Князь покорно повернулся к вышивальному столику спиной.

— Не забудь сказать своему домовенку, чтобы не лазал в изразцовую печь и не портил в гостиной ковров. И еще…

Князь обернулся. Княгиня — нет.

— Будь добр, вели няньке поставить на стол в столовой вазу с сухой полынью.

Тишина завладела первой минутой, затем второй и третьей. Мирослав продолжал не сводить взгляда с мелькающей в руках княгини иглы.

— Скажи, какие узоры любила вышивать ты при жизни? — наконец нарушил молчание князь.

Глава 10 "Чесночный венок мученика"

Не найдя никого в гостиной, граф фон Крок вступил в столовую и, снова никого не увидев, даже успел обрадоваться, что сможет уйти из Фонтанного дома незамеченным. Но увы, звезды на светлом петербургском небе в эту белую ночь для него не сошлись: в передней у столика, напротив зеркала, неподвижно стояла княгиня Мария и отражалась в нем, отчего бедного трансильванского вампира аж бросило в дрожь. И он несколько тяжелых секунд не мог отвести глаз от отражения, хотя его нисколько не интересовала ни сама упырша, ни, уж тем более, узкая лиловая юбка со шлейфом, ни, тем паче, бирюзовая кофта, пышные рукава которой были собранные на узком запястье и заканчивались воздушными кружевами. Его интересовал лишь сам научный факт отражения в зеркале бездушного существа.

Однако попросить хотя бы самого простого объяснения данному непростому феномену граф не смел по совершенно уж простой причине: в руках княгини, затянутых в белые перчатки с открытыми пальцами, дрожала сумочку. Собранные наверх волосы венчала шляпка с цветами. Так вот, эта шляпка тоже дрожала, как и тонкая шея, обернутая в жемчуга. Да, во всем зеркальном отражении именно шея манила вампира больше всего и против его воли, лишая дара речи. Он нервничал, как и хозяйка этого дома.

Сумев наконец напомнить себе, что в жилах прекрасной дамы течет холодная кровь, граф отвёл взгляд от зеркала и перевёл его на хозяина дома. Князь в простой рубахе выглядел схуднувшим богатырем, и графу фон Кроку на мгновение показалось, что у них с князем желанная цель-то одна — шея в жемчугах. Только у князя Кровавого, в отличие от него, чесались не клыки, а пальцы. И потому тот сжимал их в кулаках.

— С понедельника я останусь дома на весь пост, — спокойно сказала княгиня. — И даже буду голодать. И, будь покоен, князь, тебе нечем будет меня попрекнуть. А сейчас я намерена уйти. И ты…

Она вдруг чуть повернула голову в сторону двери, точно только сейчас заметила графа фон Крока и господина Грабана. Но ведь это было не так, так как оба стояли напротив нее.

— И ты сохранишь лицо перед нашими дорогими гостями: не станешь удерживать меня дома силой, будь же ты ещё тысячу лет неладен!

Граф поклонился, заодно с князем приняв пожелание на своей счет. Княгиня едва заметно кивнула. Князь продолжал стоять в позе рассвирепевшего вепря.

— In vino veritas! — поклонилась княгиня ещё раз и, шагнув за порог, так хлопнула дверью, что под высоким потолком закачалась люстра.

Из-под стола тут же выпрыгнул домовой и простер к небесам руки. Остальные не двинулись с места и так же благоговейно молчали, слушая дребезжание хрустальных сосулек, как до того речь прекрасной княгини Марии.

— Раз сразу не упала, то уже и не упадет! — заключил весело домовой и глянул на хозяина, а потом метнул быстрый взгляд на гостей.

Князь тоже взглянул на графа.

— Вы что-то хотели спросить, любезный?

Трансильванец окончательно стушевался и даже потупился.

— Да так… — выдал он против воли, хоть и решил молчать. — Не могу разобрать, чем здесь пахнет?

— Так полынью, чай! — хохотнул домовой. — Ей матушкой! Во спасение живых еще душ…

Но тут же под тяжелым взглядом хозяина Фонтанного дома втянул голову в плечи.

— Духами и туманами, — выдал князь Мирослав сурово. — Вы, граф, вижу совсем не разбираетесь в запахах…

Граф сконфузился ещё больше и даже до крови прокусил язык, понимая, что прикусить его требовалось ранее и открыть рот лишь для задуманного прощания в положенный час или минуту.

— Туманы тоже пахнут по-разному, — продолжал между тем князь, вернув взгляд на то место, где недавно стояла его супруга. — В зависимости от времени суток. Утренние туманы в моем доме пахнут вином. Зачастую хлебным… Так вы чего-то хотели?

Князь снова смотрел на графа. Тот — на него. И оба молчали.

— Проститься, — ответил за графа господин Грабан, и тот тяжело выдохнул, выражая тем самым оборотню безмерную благодарность за выход из щекотливой ситуации. — Мы хотели бы уйти…

— Не присев на дорожку? — встрепенулся домовой и указал трансильванским гостям на диван под картиной, на которой ничего не было нарисовано или же было — одно большое черное пятно.

Другими словами, ночь. Темная. Почти что трансильванская. И от картины вдруг повеяло невыносимой тоской по дому. Для Раду Грабана. Так как граф фон Крок не заметил приглашения, потому что смотрел в окно на отъезжающий экипаж княгини Марии. Вернее, на пару зебр, которые были в него впряжены.

— Моя супруга любит эпатаж. Вы, как погляжу, тоже, — и заметив растерянный взгляд графа, князь тут же добавил: — Ваш наряд…

И смолк, не закончив фразы. Только глаз не отвел. Так бы они и играли друг с другом в гляделки, если бы между ними не вынырнул домовой с подносом, на котором стояло две стопки. То ли от вида спиртного, то ли от серебра, из которого был выкован поднос, граф отпрыгнул от окна к двери, зацепив рукой и плащом несчастного худосочного оборотня.

— Батюшки светы! — ахнул домовой. — Фу ты, ну ты… Вы только подумайте, какие мы нежные!

Но князь Мирослав, закрыв ему рот широкой ладонью, убрал с дороги вместе с подносом, и протянул другую руку несчастному вампиру.

— Прошу меня простить, любезный граф, — извинился он, когда трансильванец встал на ноги. — Мы дома нынче редко принимаем гостей из-за границы. Такого больше не повторится, даю вам слово… — князь запнулся на секунду. — Слово дворянина.

Граф вырвал руку и одернул плащ.

— Я тоже прошу у вас прощения за злоупотребление вашим гостеприимством. Я сию же минуту избавлю вас от своего общества и неудобств, с ним связанных.

— На посошок! — Теперь домовой вынырнул между господами, держа полные стопки в руках.

— Ваше здоровье, граф! — поднял стопку князь и тут же осушил, хотя гость не поднес еще свою ко рту.

— Его здоровьицу сейчас только банька поможет, — хмыкнул домовой, забирая у обоих господ пустые стопки!

Глава 11 «Эй, залетные!»

Дверь отворилась довольно быстро. Только на пороге возникла не княжна Светлана, а дворник дядя Ваня с небезызвестной птичьей клеткой в руках, в которой лежал лапками вверх бездыханный голубь. Следом, крадучись, двигался Раду Грабан. На последней ступеньке оборотню наконец удалось опередить широкоплечего дворника и припасть к груди графа, чтобы своевременно дать тому надлежащие объяснения.

— Княжна просит вас отвести в деревню эту птичку, — протараторил Раду по-немецки. — Тайно.

— Что? — переспросил граф по-румынски, хотя прекрасно понял все с первого раза и по-немецки. — Тайно?

Раду кивнул и замер на плече графа, но тут же получил от него плечом в нос и отпрыгнул в сторону, освобождая дорогу дворнику.

— Барин, птичка! — пробасил тот.

И графу ничего не оставалось, как схватить клетку обеими руками. Клетка в его обессиленном состоянии чувствовалась малость тяжеловатой, и граф, едва поднявшись, вновь осел на подоконник.

— Тайно, — напомнил Раду тихо и по-немецки и получил в ответ от графа фон Крока вопрошающий взгляд. — Под плащ спрячьте, — прошептал оборотень еще тише, предусмотрительно обернувшись.

Граф укрыл клетку полой плаща и, насупившись, прорычал все так же по-немецки:

— Я не собирался принимать приглашение князя. Тем более делать что-то за его спиной по велению его же дочери. Это слишком уж по-русски, ты так не находишь?

— Я не знаю русских… — начал рассеянно юный Грабан.

— Но они делают все, чтобы мы их хорошо узнали, — процедил граф сквозь стиснутые клыки. — Как мог ты впутать меня в любовные интрижки своенравной девицы!

— А разве я мог отказать женщине! — пролепетал оборотень, в отчаянии теребя пальцами хвост косы.

— Обязан был отказать! Будто не понимаешь, что от живой княжны, как и от всего ее мертвого семейства, нормальным людям и даже нам, нелюдям, следует держаться подальше! Чтобы оставаться в здравом уме и не менее здравом теле!

Раду сделался абсолютно белым.

— А ты просто продажная шкура! — рычал граф шепотом. — И за что? Не за Грааль! За пареную репу! Это куда хуже красивых глаз, за которые, что скрывать, наш брат порой душу продаёт! Но за репу! И какой ты после этого волк?

— Никудышный, но это оказалось выше моих сил, — пробормотал обреченно несчастный оборотень. — Вы сумеете простить меня, Ваше Сиятельство?

— Ты не оставил мне выбора, Раду! Я в ответе за того, кого приручил, —
граф сильнее запахнул плащ. — Тайно, говоришь? Я выпил всего стопку. Откуда, скажи мне, друг мой, вдруг взяться пивному животу! И что мне делать с этим… Сашенькой?

— Передать, кому следует…

— Это кому ж, друг мой? Княжна изволит говорить загадками! — рычал граф.

— Княжна вообще не изволила ничего больше сообщить. Ваше дело, говорит, довести клетку в тайне от князя, и все.

— И все? — изогнул брови вампир. — А как это сделать, она случаем не сказала?

— Вы слишком высокого мнения о сыскных способностях нашего князя, Ваше Сиятельство! — вынырнул между ними домовой с кружкой благоухающего травами напитка. — Он так же не замечает меня, как и вы. Поверьте, вы сами теряетесь под этим плащом, — и домовой потянул на себя тяжелую черную ткань. — Не то что птичья клетка!

Граф молча осушил протянутую кружку, не поморщившись, хотя от сладости свело скулы. Чуть взбодренный сбитнем, он уверенно ступил на лестницу, ведущую в подвал, куда велел ему спуститься указующий перст Бабайки. Сам он побежал следом, весело насвистывая под нос. На улице, едва выйдя из-под арки, граф остановился подле экипажа, не решаясь подняться в него.

— Что-то не так? — озадаченно задрал голову домовой, и граф нагнулся к нему, будто испугался того, что собирался сказать, и выдал едва различимым шепотом:

— Меня лошади боятся. Кучера нет. Боюсь, понесут…

— А! — Бабайка хлопнул себя по коленкам и вдруг пару раз станцевал вприсядку, а потом принялся отплевываться: — Фу ты, ну ты! Фу ты, ну ты!

Граф успел выпрямиться и отступить на шаг, но сейчас вновь подступился к домовому.

— Это заклинание?

— Тьфу на вас! Вот мое заклинание! Ставьте клетку в ноги и скидывайте свой тулуп… Тьфу ты, плащ! Вы, поди, не мерзните ночами, — уже хохотал домовой в голос. — Не убоятся вас наши савраски! Зуб даю…

И снова дико расхохотался. Теперь граф сплюнул, но сделал то, о чем просил его домовой и, оставшись в черном камзоле прошлых веков, сделал шаг в сторону низкорослых лошадей, которые спокойно махали хвостами. И замер — это были типичные ослиные хвосты, у корня с коротким, на конце с длинным волосом. Граф сделал еще шаг — от холки до хвоста шла типичная ослиная темная полоса. Но то не были ослы. Граф поманил к себе Раду, и господин Грабан с не меньшим интересом обошел лошадей и даже построил им глазки, но лошади из вежливости не заржали над ним.

— Что у вас за лошади? — обернулся граф к домовому. — Почему они нас не боятся?

— А вам что обязательно надо, чтобы вас боялись? — спросил Бабайка с виноватой улыбкой. — Так я могу их напугать…

Он втянул голову в плечи, раскинул в стороны руки и растопырил пальцы.

— Пшел вон! — услышали все голос князя Мирослава, и Бабайка еще больше сжался и побежал в развалочку под арку, где, опираясь на метлу, стоял дядя Ваня. — Простите, граф, что заставил вас ждать. Белые ночи всегда заполнены неотложными делами, но мы, северяне, к ним привычные. Вас, гляжу, заинтересовала моя тройка?

Трансильванец кивнул.

— Так лошади у нас самые обыкновенные — монгольские тахи, привезённые для меня в восемьдесят первом году господином Пржевальским. Так вышло, что в своих степях они никогда не видели не то, что упырей, а даже живых людей, так что с кумысом матерей не впитали нелюбовь к нежити. У меня целый конный завод, он все европейское вампирское дворянство лошадьми снабжает. Неужели не слышали? Хотя немудрено в вашей-то глухомани… — и тут же виновато закашлялся. — Прошу меня простить.

Глава 12 «Русская барышня»

Тройка влетела в сосновый лес, и экипаж, не проехав и полверсты, завяз колесами в черничных кустиках. Кони вмиг встали как вкопанные, хотя князь и не натягивал вожжи. Княжна продолжала обнимать через плащ птичью клетку и тут же прямо с ней и с плащом вывалилась из экипажа в те же кусты. Раду, метнувшийся к девушке, чтобы удержать ее, видимо, позабыл, что он в человеческом обличье и поймал зубами лишь воздух, а потом всеми четырьмя лапами — две из которых были в сапогах, приземлился прямо на княжну. Светлана, даже не вскрикнув, отбросила его в сторону и села, но не поднялась с земли.

— А на вид, кожа да кости, — бросила она бедному оборотню, который тоже остался сидеть на земле, только отвернулся ото всех, к низенькому домику, обнесенному частоколом, на котором мерцали огнями черепа.

— По всей видимости кости столько весят, — спрыгнул с облучка князь и обернулся к графу, который только что медленно сошел с подножки экипажа. — Ваш плащ мы отдадим нашей Кикиморке. Получите обратно, точно новенький, прямо как от портного…

— Я сама отнесу плащ графа, папенька, — затараторила княжна с земли.

— Да уж позаботься, сделай милость. Твоя вина, тебе и отвечать. Скажи спасибо, что чистить не заставляю!

Граф фон Крок метнул быстрый взгляд в сторону Светланы и хотел уже протянуть руку, чтобы помочь барышне подняться, но неожиданно понял причину падения и такого промедления княжны. Хитрая девица! Ей нужен плащ, чтобы клетка так и осталась незамеченной. А князь и не смотрит больше на дочь. Распряг лошадей и повёл к частоколу. И даже не обернулся, преспокойно оставил дочь в обществе незнакомого вампира и неуклюжего оборотня.

Не зря ничего не боится. Нечисто тут, хоть и тишина вокруг… Граф обернулся — дорога пуста, только чувство, будто наблюдает, кто за ним. Может, с деревьев? И граф задрал голову, да вдруг против воли несколько раз повернулся вокруг себя, все быстрее и быстрее — и высокие мачты елей слились воедино с серым кружком неба.

— А теперь кланяйтесь, граф, кланяйтесь! — дребезжало в ушах трансильванца. — В пояс, вам говорят, ниже… Да не так же… Не на колени… Да что ж вы сами-то встали на четвереньки?! Помогите мне графа поднять… Вот!

Граф почувствовал ладонью шероховатость шишки и открыл глаза. Он опирался на палку, увенчанную этой самой шишкой. Тонкие стволы сосен продолжали качаться перед глазами, но самого его больше не шатало из стороны в сторону.

— Что это было? — спросил граф по-немецки, явно обращаясь к оборотню, но ему ответила княжна, малость запинаясь, но довольно сносно для иноземки. Одно лишь слово княжна использовала русское — леший.

— Ваше Сиятельство, это дедушка Леший шалит, что вторглись мы в его хоромы без должного почтения. Знает норов князя, но прощать не думает, а вы еще разглядывать все начали, не отдав поясного поклона. Сердит у нас леший на здешний народ. Не чтут его, как встарь.

— А палку для чего мне дали? — проговорил граф по-русски, кое-как отряхнув черной перчаткой пыль с черных брюк.

— Простите, полированной трости у лешего не было… — улыбнулась княжна, отступая на шаг, а граф и не заметил, когда она убрала руку с его локтя. — Да вам сейчас не для красоты палка-то нужна, а чтоб не оступиться. Тут дорожки заповедные, в раз споткнетесь, а мне не с руки вас поднимать. Я городская, коромысло отродясь не таскала.

— Мне очень совестно, княжна… — граф чувствовал себя до мерзости противно.

— Да пустое! — махнула Светлана рукой, запахивая стеганую безрукавку. — Не ваша в том вина, а наша, князей Кровавых. Нам и совестно должно быть… Пойдемте же, граф, в дом. Мне еще клетку схоронить надо, пока наш князь лошадками да банькой занят.

— Схоронить? — переспросил граф, когда княжна с трудом подняла с земли плащ с клеткой.

— Спрятать, — улыбнулась Светлана через силу. — На сеновале.

И к ней тут же подскочил Раду:

— Позвольте?

Княжна с радостью отдала оборотню непосильную ношу. И граф в свою очередь приглашающе протянул ей руку, предварительно отряхнув черные перчатки от налипшей к ним сухой хвои.

— Обещаю не кусать…

Княжна рассмеялась в голос.

— Какой вы забавный, право! Я совсем иначе представляла себе трансильванского вампира…

— Иначе? — теперь усмехнулся граф. — А по какому поводу, прошу простить мое такое наглое любопытство.

— По какому еще я могу представлять себе вампира? По книжному поводу! Вы «Дракулу» читали? Ну ведь читали? Конечно же, читали!

Княжна так и не взяла протянутой руки, и сейчас граф приложил ее к небьющемуся сердцу.

— Литературный бог уберег меня от неуемной ирландской фантазии.

Светлана сделалась серьезной, и граф на мгновение отвел взгляд от ее бледного лица.

— Прошу простить меня, — заговорил он быстро. — Я нисколько не желал оскорбить ваши чувства. Я сожалею о сказанном.

Княжна едва заметно кивнула.

— Признаться, я тоже не полюбила творчество мистера Стокера. Предпочитаю наши творимые легенды. Оно как-то созвучнее русской душе. Вот послушайте, — и княжна, прикрыв глаза, вдруг заговорила немного нараспев: Мы идем из города в лес. От зверя, от одичания в городах. Надо убить зверя. Волки, лисицы, коршуны — хищные, жестокие. Надо убить. Как же убить зверя, который отрастил себе железные и стальные когти и угнездился в городах? Он сам убивает, и не видно конца его злодействам. Мы его убьем, убьем…

— Светлана!

Графу показалось, что девушка покачнулась, и он поддержал ее за локоть. Но княжна резко открыла глаза и вырвала руку.

— Капли крови, — проговорила она замогильным голосом.

— Где? — выдохнул граф, взглянув сначала на шею княжны и только потом уже на собственные руки и вздрогнул, услышав звонкий девичий смех.

— Помилуйте, граф! Это название романа.

— И что в этом романе вам нравится? — и когда княжна сразу ничего не ответила, граф добавил медленно, чуть ли не по слогам: — Я тоже, признаться, иначе представлял себе русских барышень. И никак не ожидал услышать из прелестных юных губ «убить зверя»…