Василиса Премудрая

Глава 1: Песня Тёмного Родника

Лес стоял стеной. Не зелёной и живой, а чёрной, сырой, непроглядной. Деревья сплетались ветвями в глухой свод, сквозь который не пробивался ни луч солнца, ни отсвет звезды. Купец Афанасий брел, спотыкаясь о корни-капканы. Язык прилип к нёбу, будто посыпан раскалённым песком, а в ушах стоял назойливый звон — звон полного бессилия. Он уже не молился, он просто падал и поднимался, и в этой немощи родился другой звук. Сначала едва уловимый, потом яснее. Не журчание. А песня. Тихая, вкрадчивая, зовущая:

«Кто устал — ко мне, кто болен — ко мне,
Кого жажда палит в полуденном огне.
Я — жила земли, светлый ключ из горсти тьмы,
Я смою усталость, поставлю на ноги.
Испей — и забудешь про горе и боль,
Испей — и вольётся в тебя новая жизнь…»

Он пополз, как раненый зверь, на этот зов. И увидел. Среди скрюченных корней, в обрамлении чёрного, как крыло ворона, мха, бил Родник. Вода в нём не просто струилась — она светилась изнутри призрачным, чистым сиянием, переливаясь всеми оттенками лунного серебра и глубинной бирюзы. Каждая капля была словно живым алмазом. Это была живая вода в самом древнем, истинном смысле. Вода, что лечит раны, даёт силу богатырскую и отводит саму тень смерти.

Афанасий рухнул на колени и стал пить, жадно, с рыданиями, зачерпывая ладонями. И чудо свершилось. Дрожь усталости покинула тело, будто её смыло потоком. Ноющая боль в пояснице и старых коленях, что мучила его годы, утихла, будто суставы смазали волшебным маслом. Сердце, колотившееся в горле от страха, забилось ровно и мощно. Он напился, откинулся назад, чувствуя, как по жилам разливается не тепло, а сияющая свежесть, сила, которой он не знал с юности. Он был исцелён. Он был спасён.

– Кто посмел?!

Голос прогремел, как удар подводной громовой волны, сотрясая самые корни деревьев. Из воды, будто вырастая из самой струи, взметнулась огромная рука, холодная и скользкая, и вцепилась железной хваткой в бороду купца.

Афанасий в ужасе вскинул голову. Перед ним, поднявшись из родника по пояс, стоял сам Морской царь. Он был похож на древнего, могучего духа вод. Лик его был строг и стар, с длинными седыми усами, подобными чувствительным щупальцам старого осетра, а глаза горели гневным, неземным светом, как две зеленоватые глубинные звезды. Тело ниже пояса терялось в пенящейся воде, но виднелись мощные плечи и руки, подобные человеческим, но покрытые серебристой, как у крупной рыбы, чешуёй.

– Смертный червь! – прогремел царь, и его голос звенел, как лёд, ломающийся в стужу. – Ты пил из моей жилы! Ты черпал ладонью моё сокровенное богатство!

– Владыка! Великий царь! Пощади! – взмолился Афанасий, его ум, отточенный годами торговли, лихорадочно заработал. – Не губи! Возьми всё, что у меня есть! Золото, самоцветы, товары заморские, дом мой каменный! Всё отдам!

Морской царь издал звук, похожий на глухое бульканье – горький смех. Он погладил свой длинный, скользкий ус, и в его глубинных глазах вспыхнуло высокомерное презрение.

– Твоё жалкое золото? – прошипел он. – В моих садах растут кораллы краснее зари, и жемчуга крупнее твоих глупых глаз. Мои чертоги освещают светящиеся медузы, прекраснее любых твоих свечей. Твоё богатство – ничто.

Отчаяние сковало купца. Что может предложить тот, у кого есть всё? Хитрый, торгашеский ум лихорадочно искал лазейку. «Нужно пообещать то, чего у меня нет. Или то, чего я не знаю… Да! Слово, пустое слово! Слово не камнем обернётся». И, пытаясь скрыть дрожь, он выпалил:

– Мудрый царь! Возьми тогда… возьми то, чего я у себя дома не знаю! Что мне сейчас неведомо! Слово моё – крепко!

Наступила тишина. Гнев в глазах Морского царя угас, сменившись внезапной, ледяной сосредоточенностью. Он снова потрогал свой ус, и по его невозмутимому лицу скользнула тень какой-то сложной, глубокой мысли. Казалось, он что-то взвешивал на невидимых весах. Идея купца, его попытка вывернуться пустым обещанием, вдруг показалась царю не глупостью, а… даром судьбы. Это была не ловушка для купца. Это была ловушка, которую купец только что построил вокруг себя самого.

– Хитер, – произнёс царь наконец, и его голос стал тихим, гладким и страшным, как плёнка масла на воде перед бурей. – Но да будет так. Слово за слово. Даю тебе жизнь. А ты отдаёшь мне то, чего дома не знаешь. Запомни это обещание. Оно крепче любой цепи.

Хватка ослабла. Рука скрылась в воде. Свет родника померк, став обычным. Афанасий, еле переводя дух от страха и глупой радости, что перехитрил владыку, побрёл прочь. Он шёл, обдумывая свою ловкость, и не знал, что в его доме в ту самую ночь жена родила сына. И что то, чего он не знал, уже лежало в колыбели, и звали этого неведомого мальчика Иван.

Глава 2: Слово, запечённое в рыбе

Дом купца Афанасия был полной чашей. Высокие терема с резными коньками на крышах, полные заморских диковин, конюшни с породистыми жеребцами. Но главным его богатством был сын. Иван. Он рос крепким, статным парнем к восемнадцати годам. От матери унаследовал он доброе сердце, ясные, как летнее небо, глаза и волосы цвета спелой пшеницы. От отца — любознательный ум и странную тягу к лесной чаще, что начиналась на самой окраине их владений.

У Ивана был особый дар — понимание всякой живой твари. Дворовые псы встречали его вилянием хвостов и радостным лаем, коты терлись о его ноги, мурлыча, как на печке. Даже вольные лесные звери — лисицы да зайцы — не шарахались от него, чуя в нём доброту, а не угрозу. Афанасий, поглощённый делами, с годами почти забыл о том страшном слове, данном у лесного родника. Жизнь была ясной и прочной.

Но накануне именин, когда мать подала на стол огромного запечённого осетра, от которого так вкусно пахло пряностями и маслом, что слюнки текли, — случилось нечто. Только Афанасий протянул нож, чтобы разрезать хрустящую корочку, как запечённая рыбина дёрнулась. Все замерли. А потом с неё посыпались пряности, и аромат пиршества сменился резким запахом морской тины и старой, мёртвой воды. Чешуя почернела, мясо обвисло, обнажив рёбра. Из открывшейся пасти вырвался пар, а внутри что-то захрустело и скрежетело, будто ломались кости. И из этой гниющей пасти прозвучал голос — тот самый, что Афанасий слышал восемнадцать лет назад, голос Морского царя, тяжёлый, как глыба придонного камня, и влажный, как глубинное течение:

«Афанасий… Слово помнишь? Обещанное, незнаемое… Время платить по слову. Завтра…»

Блюдо с мерзкой тварью задрожало, но не упало. В горнице повисла тишина. Тут-то всё и вышло наружу. Со слезами глядя на жену и сына, Афанасий рассказал. И про страшную жажду, и про живой родник, и про царя, и про свою роковую уловку: «отдам то, чего дома не знаю».

– Вот этим-то «незнаемым» ты и был, сынок, – прошептал купец. – Моим обещанием. Я слово дал. Оно теперь и меня, и тебя вяжет.

Иван слушал, и в его сердце не было страха. Было облегчение. Будто нашёл разгадку. Он встал, и голос его был твёрд:

– Что же делать, батюшка, матушка. Слово отцово – не ветер, оно в мире живёт. Значит, судьба моя такая. Благословите. Я пойду.

Мать зарыдала, а отец, сломленный, лишь кивал. В тот вечер в доме купца Афанасия кончилась мирная жизнь.

Но Иван был готов душой. Он уже знал о своей судьбе. Года три назад, в отрочестве, он ушёл в самую глубь леса и заблудился. Сидел на пне, как вдруг из чащи вышел Кот. Не простой, а чёрный, с белой грудкой и длинными седыми усами. Его зелёные глаза смотрели с мудрым, спокойным знанием.

– Иду я мимо, вижу – душа не на месте, – сказал Кот.
– Постой… – Иван оторопело уставился на зверя. – Это… я с тобой разговариваю?
– А коты, – важно заметил зверь, усаживаясь, – всегда гуляют сами по себе и говорят с кем хотят. Я – кот Баба-Ягин, Баюном зовусь. Хозяйка моя нынче в отъезде. А ты, я вижу, ко двору её не чужой. Помнишь, лет семь назад, мальцом, к избушке на курьих ножках выходил? Ведёрко с грибами ей помог донести?

Иван вспомнил: да, была в детстве странная встреча со скрипучей избушкой и доброй, хоть и страшноватой старушкой, которая накормила его пирожком и указала дорогу домой. А провожал его тогда именно этот кот!

– Так вот, Ванюша, – продолжил Кот, – твоя дорога не по земле пройдёт, а по воде солёной, ко двору Морского царя. Ждёт тебя там битва ума и воли. Но не один ты будешь — придёт пора, и помощница тебе найдётся. Готовься. А когда придёт время — иди к нашей избе. Хозяйка тебя помнит и дорогу подскажет.

С тех пор Иван и готовился — и силой, и духом. И вот час пробил.

Наутро, получив благословение, Иван вышел за ворота. Он оглянулся на родной дом и твёрдо ступил на дорогу, ведущую в старую, тёмную чащу. Навстречу слову. Навстречу судьбе.

Глава 3: Три избушки и прямая тропа

Шёл Иван много ли, мало ли время. Лес, поначалу привычный, стал сгущаться в настоящую дремучую чащу. Свет меркнул, и, наконец, в самой гуще он увидел ту самую избушку. Низенькую, под мшистой крышей, какую он и помнил с детства. Из трубы струился дымок, пахнувший жареной картошкой с грибами и лучком, а у входа висела связка сушёного чеснока.

Сердце его радостно ёкнуло. Он постучал в скрипучую дверь.
– Входи, родимый, открыто! – раздался из-за двери знакомый, немного хрипловатый голос.

В горнице, заставленной связками трав и глиняными горшками, у печи сидела баба Яна. Та самая добрая старушка, что когда-то, в его детстве, попросила помочь донести полное лукошко грибов до избушки. В округе её знали как лесную знахарку, и Иван с детства не боялся её, а уважал.
– Здравствуй, Ванюша, – сказала она, и лицо её сморщилось в улыбке. – Чуяло сердце, что твоя тропа ко мне приведёт. За словом отцовым идёшь, к Морскому царю?
– Иду, бабушка Яна. Дорогу не знаю.
– Ох, нелёгкий путь, – вздохнула она, открывая старый сундук. Оттуда она достала клубочек. Он был смотан из нитей, похожих на лунный свет, и мягко светился изнутри, будто в нём была заперта маленькая звёздочка. – Это мой Серебряный Путевод. Он тебя проведёт. Но слушай…

Она наклонилась ближе, и её голос стал серьёзным.
– Приведёт он тебя к сестрице моей, к старшей. К бабе-яге Костяной Ноге. Она… строга. Сила у неё иная, не как у меня. Суровая. Не пугайся её вида, но и грубить не смей. Скажи, что от младшей сестры, от Яны, пришёл. И передай ей вот это.

Баба Яна протянула Ивану маленькое, стальное веретёнце, блестящее и острое.
– Оно ей знакомо, – пояснила она. – А клубочку скажи вот такие слова, когда бросишь его:
«Клубочек, светом лунным налитой,
Катись по правде, укажи путь-дорогу.
Сквозь чащу тёмную, туда, где ждёт иной,
Веди меня прямой и верной тропою!»

Иван повторил заклинание, положил клубочек на землю. Тот дрогнул, засветился ярче и плавно покатился в самую гущу леса. Свет от него рассеивал тьму, как маленький фонарик, освещая корни и бурелом.

Путь был долгим. Воздух становился всё холоднее и звонче. И вот, клубочек выкатился на огромную, мёртвую поляну. И Иван остановился, обомлев от ужаса.

Посреди поляны стояла изба. Не на куриных ножках — на человечьих костях, перевитых жилами. Вокруг неё тянулся высокий забор, сплетённый из костей и позвоночников. На каждой жерди забора, вместо наверший, торчали человечьи черепа. Пустые глазницы смотрели в разные стороны. Ворота были сделаны из двух огромных, скрещенных берцовых костей, а вместо замка на них зиял оскаленный челюстной замок с острыми, как бритвы, зубами. От всего этого места веяло таким леденящим, древним злом, что у Ивана похолодела спина.

Он стоял как вкопанный, не в силах пошевельнуться. И вдруг, во всех черепах на страшном заборе вспыхнул свет. Не адское пламя, а холодное, мертвенно-синее сияние, будто в каждом зажгли по кусочку полярного льда. Вся поляна озарилась этим призрачным, безжизненным светом, стало видно каждую страшную черту этого места.

– Чего встал, путник? Боишься? – раздался из-за ворот голос, скрипучий и сухой, как трение кости о кость.

Ворота со скрежетом разомкнулись. На пороге, опираясь на клюку, стояла баба-яга Костяная Нога. Высокая, худая, и одна нога её от ступни до колена была голой, белой костью. Её взгляд, колючий и пронзительный, вонзился в Ивана.

– Мир вашему дому, бабушка, – поклонился Иван, собрав волю в кулак. – Я от вашей младшей сестры, от бабы Яны. Передать велела вам.

Он протянул веретёнце. Костяная Нога молча взяла подношение, и в её глазах что-то дрогнуло.
– От Яны… – протянула она, и вдруг её лицо исказила ухмылка. – Хо-хо!.. Ну, раз так… Зачем пожаловал-то? Дело какое?
– Путь ищу к Морскому царю, – честно сказал Иван. – За отцовским словом.
– Хо-хо! – ещё громче рассмеялась старуха, разглядывая его. – Дело худое! Да ночь на дворе. Негоже в потёмках к синему морю идти – заплутаешь. Ночуй. А наутро видно будет.

Она повела его внутрь. Изба была просторной, но странной. Печь топили два огромных медвежьих скелета. В их пустых глазницах мерцали крошечные синие огоньки, как застывшие звёзды. Они беззвучно перебрасывали поленья костлявыми лапами. У стола, в причудливом шлеме с отломанным гребнем, стоял скелет-воин и помешивал в котле здоровенной деревянной поварёшкой. В углу, на табурете из пня, сидел ещё один скелет, меньше ростом и тоньше. На его черепе висели клочья седых волос, а в глазницах тлел не синий, а багровый огонёк. Этот скелет-путник медленно точил огромный топор о точильный камень. Все они повернули головы на Ивана. От этого взгляда пустых глазниц, полных неживого света, по коже побежали мурашки.

– Не бойся, не тронут, – буркнула Костяная Нога. – Они только моей воле повинуются. Садись да ужинай. Да в баньку сходи сперва, дорожную пыль смой.

Баня оказалась за избой – маленький сруб, который истопил один из медвежьих скелетов. После долгой дороги пар и берёзовый веник были благодатью. Вернувшись, Иван сел за стол. Костяная Нога налила ему густых щей, положила краюху хлеба. Ели молча. Скелеты бесшумно двигались по избе, выполняя работу.

Перед сном старуха вынула из скрыни второй клубочек. Он был сплетён из лучей, похожих на солнечные, и светился изнутри тёплым, золотистым светом.
– Мой Золотой Путевод, – сказала она. – Он легче пуха, но путь укажет верный. Скажешь ему:
«Клубочек-солнышко, жаром налитой,
Освети дорогу сквозь туман и мглу.
К синему-пресинему, к воде морской,
Приведи к исходу, к долгому скалу!»
– Запомнил? На, спи теперь.

Утром, поблагодарив старуху за хлеб-соль и ночлег, Иван произнёс заклинание. Золотой Путевод вспыхнул и покатился, озаряя путь мягким, тёплым светом, не похожим на холодное сияние Серебряного. Он вёл Ивана через последние чащи, пока впереди не засинело, не зашумело и не запахло солью. Путь подходил к концу.