Вайль Шига

Пролог

"А неровный звук, всё равно. Пережимает" - звучала мысль Простого-и-доброго.

Мысль эта появилась в ответ на красивую, профессиональную, но не совершенную песню гитары его Товарища. Простой-и-добрый долго слушал прекрасную мелодию. Сначала она была интригующей (как сам он тогда подумал), выразительной, но стала приедаться уху и скоро потерял Простой-и-добрый былое внимание к песне. Товарищ его же думал, что слушает его друг.

Простой-и-добрый с тягостью в глазах ждал, пока закончит песню его Товарищ. А она тянулась, тянулась, как длинный невкусный огрызок лапши, ко всему прилипающий. Вот, как-то незаметно прозвучало соло - и на нём не акцентировал внимание слушатель. Ему настолько осточертели все эти песни, что он уже не хотел выказывать какого-либо уважения или обходительного внимания.

Дикое свербение в носу прервало ленивый покой. Дежурный платок, ранее содержащийся во внутреннем кармане жилетки, вместе с тремя синими металлическими шариками, был потерян - Простой-и-добрый безуспешно его искал, ощупывая чистый, но потрёпанный карман.

Прозвучал колокол. Товарищ положил гитару в чехол, до сего момента бесцельно болтавшийся на спине. Двое поднялись с колен, как и все черные пятна-обрывки, ранее невидимые во всепоглощающих ночных летних сумерках. Гул прекратился. Кто-то в этой уютно уже идущей огромной толпе вскрикнул. Двое вроде обратили на это внимание, но особого значение услышанному не придавали.

- Напомни, сколько ты уже идёшь? - спросил Товарищ.

- Не помню. Видимо, всю жизнь, - ответил Добрый-и-простой, - а ты?

- А я больше, - усмехнулся Товарищ, - Мне нужно вписать твои данные в Личину, - он попытался притянуть висящую на плече портупею, но ремень, её поддерживающий, зацепился за чехол гитары. Товарищ, не желая прекращать беседу, дёрнул канат, служащий ремнем. Ремень потащил за собой чехол, который потом с приглушенным, приятным треском ударился о камень, у которого те сидели.

- Твою мать. Мне на еще одну копить лет пятнадцать... - запричитал он.

- А мне больше, - усмехнулся уже Простой-и-добрый.

Двое шли по глади бетона, разделяющего всё воспринимаемое глазами на черно-серое нечто земли и белое, безыдейное небо. В портупее скрипели друг по другу лакированые щепки гитары разной величины, медные порожки грифа, ещё до удара о камень бывшие ржавыми, окончательно испортились.

- Который день? - спросил Простой-и-добрый

- 14 июня. Скоро придём. Думаешь, продадут нам билеты? Без твоей Личины-то? - ответил Товарищ

- Да не парься. На Каров еще и не таких пускают, - отмахивался Простой-и-добрый.

- На концерт-то пустят. А в сам город?

- Пусть только попробуют не пустить. Я покажу тогда этим калифорнийцам.

Двое шли уже по лесу. Как будто пластиковые деревья были уже не лесные, но степные - в лесах не растут такие деревья. Кусты появлялись сами по себе - из пустоты вырывались клочья земли, из под которых с жутким скрипом вылазили зелено-желтые ростки.

Голову мотало из стороны в сторону, сердце не билось - или билось? Лишь мутные блики слепящего солнца вяло бодрили глаза. "Помру. Помру и не вспомнит никто. Спеть бы напоследок..." - соображали остатки разума Доброго-и-простого. "... а что спеть?.. Не знаю даже..." - мямлил про себя идущий.

Веки слипались, тонкий слой грязи, словно чешуей защищающий их, не давал нормально им сомкнуться. Веки-то слипались, а сами глаза расширялись, да расширялись настолько, что думал Добрый-и-простой, что лопнут они. За Товарищем он уже не следил - знакомого чувства присутствия кого-то за спиной уже не было. Перед глазами, полусомкнутыми, поплыло белое, угловатое облако...

Продолжался Июнь.