Вдох...выдох

***

 Люблю тебя сейчас

 Не тайно – напоказ.

 Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю.

 Навзрыд или смеясь,

 Но я люблю сейчас,

 А в прошлом – не хочу, а в будущем – не знаю.

                                                  Владимир Высоцкий

ОН

Всё началось обычным апрельским утром, похожим на тысячу других, таких же однотипных и заученных наизусть. Душ, кофе со стаканом воды, лифт, сонный кивок консьержа в парадном… Иногда он отпускал водителя и ездил на работу не на фешенебельном автомобиле, а на метро. Клокочущий грот современного сооружения безостановочно поглощал серую массу людей, переваривал её и сортировал по освещённым вагонам. Угрюмые заторможенные пассажиры, ещё не вполне проснувшиеся, под монотонное качание поезда снова погружались в оцепенение. Оно сплеталось из мыслей, воспоминаний, надежд, желаний, но по большей части из пустоты. Его случаем была именно пустота. За долгие годы отсутствие чувств стало привычным. Оно утихомиривало случайные всплески совести и убаюкивало остатки своенравия, полностью подчинив его и пообещав взамен спокойную сытую жизнь. И он согласился, послушно приняв новые условия. Согласился – и ни разу не пожалел… Но c недавних пор в устоявшемся ритме жизни стали появляться небольшие трещины.  Несколько месяцев назад они беспардонно впустили в его внутренний мир тревогу, которая усиливалась с каждым новым днём и напоминала о предательстве. А сегодня разросшееся чувство ущербности тяжелым грузом повисло где-то в районе солнечного сплетения в немом ожидании. Он не мог понять, чего именно оно ждёт, но явственно ощущал преддверие поступка. Ощущал и внутренне сжимался, списывая лёгкий озноб на простуду…

Поезд стремительно ворвался в ореол ослепительного свечения. Мужчина посмотрел на людей с потупленными, ничего не выражающими лицами, и вдруг почувствовал, насколько он не одинок в своём одиночестве. Значит, так и должно быть. Значит, с ним всё в полном порядке. Электронный женский голос сообщил, что следующая станция «Кутузовская», и заставил улыбнуться. «Даже в метро они пытаются нами командовать», – подумал он. Глупые мысли не без его согласия лезли в голову. «Только бы не думать о…» О чём? Он сам толком не понимал, о чём. Догадывался, но не хотел признавать этого.  Кто сказал, что пребывать в неведении плохо? Нужно ли осознавать собственные заблуждения? Неужели ему с ними так скверно живётся?   Уже десять лет он существовал «по инерции»: работал, любил, отдыхал, не замечая своего присутствия в круговороте собственной жизни… В горле запершило. Он закашлялся и попытался отогнать липкие мысли… Но, как ни старался выставить свою историю в лучшем свете, пустота внутри продолжала расти, а вместе с ней и тревога… Поезд со свистом влетел на ярко освещенную станцию «Студенческая». Оживлённо беседующие подростки бесцеремонно навалились на него, но, встретившись с непроницаемым лицом, поспешили к выходу. «Молодость…», – пронеслось в голове. Почему он об этом подумал с сожалением, почти грустью? Разве ему сейчас плохо? Разве жизнь не прекрасна? Ему только сорок пять, а размышляет уже, как древний старик…

     Двери бесшумно сомкнулись. Из приоткрытого окна повеяло мокрой пылью. Он поёжился, спрятал подбородок в кашемировый воротник и закрыл глаза.  Воспоминания, как потускневшие высохшие бабочки, приколотые к разным периодам жизни, тут же начали появляться на полотне скомканной памяти. Их было довольно много. Одни сохранили очертания и яркость красок и были почти осязаемы, другие подходили под определение «маленькие и обветшалые». Были и такие, от которых остались лишь клочки с незамысловатыми рисунками, а что-то важное испарилось, растворилось в течении реки времени, кануло в Лету. Они пестрили и мелькали перед глазами вместе с тусклыми бликами метро, но почему-то ни одна не озарила бледного лица своим сиянием и не заставила сердце биться чаще. Зачем? Всё в прошлом… А что в настоящем? Всё! Всё, к чему стремится адекватный человек. Не больше, не меньше. Золотая середина. «Золотая середина или посредственность?» – вдруг ехидно поинтересовался внутренний голос, заставляя сжаться рельефные мышцы лица.

      Станция «Киевская» встретила пассажиров жёлто-голубыми колоннами, на капителях которых поблёскивали золотые колосья. Перед глазами на фоне украинского орнамента платформы запестрила огромная толпа народа. Поток ухнул и накренился к двери. Слева освободилось место, и он, увернувшись, плюхнулся на него, спасая пальто от растерзания и уступая место гудящему потоку. Он не любил ездить в метро сидя, поэтому, как только в вагоне стало свободнее, хотел встать, но… Его взгляд зацепился за яркое пятно посреди однообразной серой массы кроссовок, ботинок и стоптанных туфель. В угрюмом утреннем вагоне красные лакированные туфли на высоких каблуках смотрелись по меньшей мере вызывающе. От них невозможно было отвести глаз. Даже дыхание перехватило: почувствовал, как тяжесть внутри всколыхнулась и стремительным потоком растеклась по телу, превратившись в тысячи мелких мурашек. Внезапно нахлынувшее волнение неприлично граничило с удовольствием. Он медленно встал и растерянно огляделся. Пожилая женщина, с чувством поблагодарив его, тут же упала на освободившееся сидение. Он безучастно кивнул, глядя сквозь неё, и отвернулся. Взгляд теннисным мячиком быстро побежал по головам, пытаясь угадать обладательницу красных лодочек. Зачем он это делает? Видимо, крыша едет то ли от простуды, то ли от занудного самоистязания. Взрослый уважаемый человек! Неужели это тот случай, о котором говорят: «Бес в ребро»? Улыбнулся в воротник и опустил глаза. Но взгляд то и дело искал незнакомку, перебираясь с одной головы на другую, прыгая по шапочкам, кепкам и шарфам, запутываясь в прядях волос и заглядывая в застывшие на лицах маски. Если одна из таких масок вдруг оживала, то быстро отворачивался, ругая себя за недопустимую глупость. Но уже через несколько секунд снова вглядывался в толпу. Поезд остановился. «Смоленская», – произнёс электронный голос. Толпа стремительным потоком ринулась в дверной проём. Он слегка нагнулся и тоже пошёл к выходу, как загипнотизированный, пытаясь разглядеть «красный ориентир». И вдруг увидел сверкнувшие в свете ламп искомые туфельки, которые с лёгкостью перемахнули через порог и весело поплясали по мраморной глади пола.  До станции «Александровский сад», где находилось их с партнёром архитектурное агентство, оставалось ещё две остановки, но он, повинуясь необъяснимому чувству, выскочил из вагона и отправился следом за… За кем? Зачем? Почему?

ОНА

   Солнце лениво взбиралось на небо. Оно, как неудавшаяся глазунья, красно-жёлтыми разводами медленно растекалось по чёрному горизонту, зажигая макушки деревьев. Тёмный женский силуэт нагнулся и устало произнёс: «Зум, иди, гуляй… Чего расселся? Беги, разомни лапы…» Собака обиженно посмотрела на хозяйку и зевнула. Потом нехотя встала и пошла к роще, а вскоре скрылась там среди деревьев. До слуха женщины доносились лёгкие шорохи и недовольное хриплое дыхание Зума. Очень скоро крупный нос бассета, украшенный серебряными каплями росы, показался из травы и раздался громкий чих. Женщина улыбнулась, и пёс, довольный, что сумел развеселить хозяйку, бросился к ней, весело виляя хвостом. В последнее время собаке редко приходилось видеть её радостной. Они почти перестали бегать по утрам. Всё чаще, как сегодня: выйдут, посидят на бревне возле посадки – и домой. Она наклонилась к Зуму, ласково потрепала его мокрую голову и чмокнула в холодный нос. Потом встала, потянулась и направилась к дому. 

     В квартире пахло кофе. Непроницаемое, ещё помятое со сна лицо мужа никак не сочеталось с бодрящим ароматом напитка. Оно что-то буркнуло, попыталось улыбнуться, по привычке поцеловало в щеку и исчезло за дверью. Женщина с облегчением выдохнула и направилась в спальню, откуда доносилось тихое сопение. Присела на край кровати и тихо позвала. Потом громче. Зум, взяв инициативу на себя, грозно залаял и хотел вскочить на кровать, но был остановлен суровым взглядом. Тут одеяло дёрнулось. Из-под него высунулась худая нога, потом другая и, наконец, проклюнулась взъерошенная голова. «Неужели уже утро, – хныкнул голос. – Мам, можно я ещё чуть-чуть посплю? Совсем чуть-чуть…» Бассет залаял. «Я не у тебя спрашиваю, а у мамы!» – улыбнулась девочка и, не дожидаясь ответа, зарылась под родное одеяло, откуда и услышала, что всё-таки пять минут у неё есть.

     Она включила телевизор, где Арина Шарапова, как всегда, в прекрасном настроении приветствовала всех тех, кто уже не спит. Хорошо, что муж ушёл. Он терпеть не мог утра, потому и начинал каждое с недовольной физиономией, в полной тишине и полумраке поглощая свои две чашки кофе. Она же была «ранней пташкой» и считала, что как встретишь утро, так проведёшь и целый день. Они – как люди интеллигентные – справились с этой проблемой, оставив за каждым утреннее «неприкосновенное» пространство. Муж находил такое несовпадение ритмов анекдотичным и в компании однажды даже пошутил: «Мы с тобой женаты днём и вечером, а утром – чужие люди. Не воспользоваться ли нам этим обстоятельством?» Та шутка с пошлым подтекстом почему-то не выходила из головы. Вот и сегодня, вспомнив эти слова, она поморщилась и разочарованно вздохнула. Они давно не живут друг с другом как любящие люди. Они уживаются. Мирятся, приспосабливаются, привыкают, терпят, прощают… Им так удобно. Можно ли считать удобную позицию хорошей или правильной? Наверное, да. Если так, то почему же ей сейчас так плохо?..

     Из кухни донеслись свист и шипение. Она выключила рассерженный чайник и принялась готовить бутерброды. Зум крутился у ног, дожидаясь своего законного завтрака.  Вдруг из спальни послышалось пение. Собака радостно взвизгнула и сломя голову помчалась на голос. Через секунду квартира наполнилась смехом, лаем и топотом ног. Женщина улыбнулась. Её внутренний голос прошептал: «Видишь, ничего не изменилось. Всё хорошо. Ты счастливая женщина…»  

      Красные туфли призывно выстукивали каблучками по мраморной глади вестибюля «Парка Победы». Пульс тревожно бежал за ними вприпрыжку, заставляя потеть ладони и проявляя розовый румянец на обычно бледных щеках.  В последнее время она ощущала, как внутри неё растёт и крепнет революционное настроение, готовящее взрыв накопившихся эмоций. И внезапное пристрастие к красному было тому зримым подтверждением. Она шла, высоко подняв голову. На алых губах блуждала ироничная улыбка, которая успешно отвлекала внимание от тревожного блеска в глазах, превращая тоску в надменность. Как же всё-таки женщины умеют искусно маскировать свои настоящие эмоции! Маска домашняя, маска рабочая, выходная маска… Интересно: весь женский пол играет в маскарад, или только те, кому не очень повезло с натуральной «личиной»? Вынужденно пользуются масками и дамы, отрекшиеся от любви ради комфорта и покоя. Она прикусила нижнюю губу. Она всегда так делала, когда нервничала, но ни разу до крови. Почувствовался соленый вкус. Глаза стали слегка влажными. Неужели она на грани эмоционального срыва?  Как отвлечь себя от ненужных мыслей? Как заставить себя не думать о том… О чём? И сама не понимала, о чём именно, но подсознание било в набат. На протяжении всего этого года оно методично мучило сомнениями, догадками, предположениями, чувством вины и безграничной тоской. Именно оно толкнуло её обратиться за помощью к мужу, но откровенного разговора не вышло… Зачем вообще было начинать тот разговор? Наверное, чтобы ещё раз убедиться, насколько они с мужем разные люди. Чувство одиночества лишь усилилось…

     На станцию со свистом влетел поезд, рассекая воздух на хлёсткие струи ветра. Она отмахнулась от одной из них, придерживая волосы руками.  Тут же стремительный людской поток подхватил её и внёс в душный вагон. Она невольно поморщилась от невообразимой смеси запахов и поспешила уткнуться в плащ, чтобы иметь возможность вдыхать собственный аромат. Поезд качнулся. Она почти упала на мужчину рядом с собой, но в последний момент успела схватиться за поручень. Маленькие глазки пассажира из-под грубых стёкол оценивающе посмотрели на светлый локон, закрывающий пол-лица женщины, на красные губы, затем скользнули по шее с алым шарфиком и подернулись лукавым выражением. Она поспешила извиниться и отвернулась.

           Монотонный стук колёс убаюкивал, успокаивал нервы, а случайные блики за окном гипнотизировали. Мысли почему-то перенеслись в далёкое прошлое и нарисовали перед глазами Тарасову гору в Каневе. Учителя были правы, когда каждый год водили своих подопечных на одну и ту же экскурсию. К окончанию школы она всё-таки запомнила, что легендарная лестница, ведущая к памятнику великому Тарасу Григорьевичу Шевченко, состоит из 342-х ступеней… Потом был Киевский национальный институт культуры и искусств с неперспективной, как считали её родители, кафедрой «фотохудожник-рекламист»… Она сдала туда документы им назло… Оказалось, что тогда все были неправы: она – потому что не смогла отличить юношеского максимализма от каприза, а они – воспитания от подавления личности. Может быть, поэтому она всё время пытается всем (включая себя) что-то доказать?..  Правда, в последнее время её «Я» перестало беспрекословно подчиняться. Нарастал внутренний протест, а вместе с ним и тревога… Уже не впервые она ловила себя на мысли, что совершает экскурсию в прошлое. Ни с того, ни с сего в памяти всплывали самые разные события: важные, глупые, смешные, мелкие и невзрачные, затерявшиеся в самом дальнем углу сознания или плавающие на поверхности.  Но зачем нужно это копание в себе с выворачиванием карманов прошлого? Чтобы выбить из них всю пыль воспоминаний? Чтобы подвести итог побед и разочарований? А, может, в старом хламе она надеется отыскать что-то потерянное – не понятое, не увиденное, не оцененное ею по достоинству? Но как можно найти то, чего не было, чего не чувствовала, не знала? ...  У неё депрессия – не иначе. Может, пройдёт?..

ГЕРМАН

           Весеннее солнце настойчиво стучалось в тёмные стёкла очков, требуя к себе заслуженного внимания. Видимо, ему было непонятно, почему люди, так долго ожидающие его появления, теперь прячут глаза под чёрными стёклами. Оно возмущённо пускало налево и направо «зайчиков», взрывалось яркими вспышками в зеркалах машин и витринах магазинов и подныривало под защитные очки. Герман пододвинул оправу ближе к переносице, но от солнечных лучей не отвернулся. Наоборот, приподняв подбородок, подставил идеально выбритое лицо природному ультрафиолету. На его губах блуждала меланхоличная улыбка. После марафона за красными туфельками прошло три недели. За это время он успел многое передумать и переосмыслить, но так и не пришёл к чему-то определенному. Поэтому сейчас стоял у входа в метро станции «Смоленская» и вглядывался в безостановочный поток людей. Теперь он бывал здесь почти каждый день. Иногда задерживался на целый час, иной раз на полчаса, а бывало, когда торопился, просто выходил на этой станции, чтобы сесть на следующий поезд. В его поисках не было никакой логики, впрочем, как и во всей этой истории. Лицо девушки постепенно стиралось из памяти и теперь походило на светящееся облачко. Но он точно знал: увидев ещё раз, обязательно узнает её.

           Герман подошёл к киоску и попросил ванильное мороженое. Сняв жакет и пристроив его под руку, облокотился о железные перила небольшого забора и, поглощая десерт, продолжил изучать толпу. Мысли о светлом образе незнакомки плавно перекочевали к надеждам, а затем к размышлениям о достоинстве и гордости. Ему было чем гордиться. Он – преуспевающий архитектор, импозантный мужчина, прилежный муж, дважды отец и, наконец, москвич. Их династия начинала свой осознанный отсчёт с прадеда, так как тот вырос в приюте и не знал своих родителей. Может, именно по этой причине «родоначальник» с особой серьёзностью и целенаправленностью относился к строительству своего будущего и будущего своих детей. Да и не только их! Как любили повторять родители Германа, руками прадеда преобразовывалась столица. Славный предок строил мост через железную дорогу, который положил конец дурной славе Марьинской рощи. Потом участвовал в строительстве литографии заводчика Мещерского. В 1903 году прекрасно проявил себя при возведении храма Божьей Матери «Нечаянная радость». Видимо, Святая в благодарность за его золотые руки подарила ему в том же году судьбоносную встречу с прабабкой, красивой и своенравной девицей, которая, несмотря на своё дворянское происхождение, влюбилась в него без памяти. Построенный к тому времени первый синематограф «Ампир» был местом их встреч. Вскоре «Нечаянная радость» скрепила юношу и девушку узами брака, а родители невесты, правда, не от чистого сердца, а скорее от безысходности, подарили молодым небольшую пристройку в своей усадьбе. Их собственностью она оставалась недолго – революционное время перемешало и перевернуло всё с ног на голову…

           Размышления о родословной прервались – женский силуэт в красных туфлях быстро шагал в сторону автобусной остановки. Сердце мужчины на секунду перестало биться, сжалось, но тут же сорвалось и понеслось вскачь. Герман бросил недоеденное мороженное в урну и пустился в погоню. Он не смог разглядеть её лица из-за огромных очков. Но светло-коричневые, почти карамельного цвета волосы точно так же развевались по ветру, а туфли так же резво плясали по дороге.  Тяжело дыша, он приблизился к женщине и дотронулся до её плеча. В этот же момент подсознание, кривляясь, произнесло: «У неё не может быть таких духов». Горько-терпкий аромат мускуса ударил в нос и отрезвил. Женщина удивлённо приподняла очки, показывая голубые глаза, и кокетливо улыбнулась. Она была симпатичная, но это была не его незнакомка… «Извините, обознался», – выдавил из себя Герман и поспешил смешаться с толпой.

             В поезде терзало недавно подуманное «не моя». Что это значит?  Как мы определяем принадлежность и соответствие друг другу? Эта женщина была просто красавица, но она не восхищала, не притягивала, не манила. Где проходит граница притяжения, и есть ли она вообще? А, может, дело не в притяжении, а в случайности? «С Гретой меня связывает случай или притяжение? Ни то, ни другое. Нас связало активное участие наших родителей». Мужчина поморщился, будто съел лимон. На чёрном полотне, мелькающем за окном, стали появляться знакомые лица, старое пианино, бумажные конструкции и постоянно недовольное лицо отца. Герман прикрыл глаза, продолжая послушно перелистывать страницы прошлого. 

             Герман, как и его отец, поступил в *МАрхИ, правда, на удивление родителей, со второго раза. Год практики в папином бюро (так считали абсолютно все, кроме мамы) положительно повлиял на парня, полностью излечив от мыслей, связанных с консерваторией. Привитая матерью любовь к музыке искоренялась отцом медленно и методично. Он даже вынес из квартиры пианино под предлогом необходимости срочного ремонта инструмента. Мать со злобой смотрела на мужа и ненавидела его «деспотизм» по отношению к желаниям и увлечениям сына. Герман в музыкальной школе был лучшим. Он выигрывал конкурсы и даже несколько раз ездил за рубеж. Но этого было слишком мало, чтобы убедить отца в том, что музыка существует не только как фон для приятного времяпрепровождения, но и как профессия. Отец не считал сие занятие достойным мужчины и никаких доводов не принимал.

            День за днём, от сессии к сессии парень впитывал *«мархишинский» дух института и срастался с ним, становясь ещё одним винтиком в плеяде ваятелей архитектуры. Со временем его увлекли новые цели и предвкушение их реализации. Он с удивлением обнаружил, что архитектура похожа на музыку. Одни постройки величественные и бесконечные, как произведения Баха, другие – задорные и слегка чудаковатые – похожи на сочинения Римского-Корсакова…Умиротворяющие и душевные – это застывшие звуки Габриеля Форе, а стремительные и неудержимые – рапсодия Паганини. Раз так, значит, и он, Герман, тоже может создать свою застывшую мелодию, заключив её в форму стен и крыш. От осознания этой перспективы  кружилась голова. Идеи, словно жужжащий рой, вертелись в воображении, наперебой предлагая фантастические проекты. В конце концов, одна из них превзошла другие, вылившись на ватман в виде сложнейшей схемы под названием «Гармония абсурда». Отец долго смотрел на «творение» сына, чесал затылок, вздыхал, но вердикт всё-таки вынес: «Ты, сынок, идеалист! Кого в такой дом поселишь? Разве нормальный человек захочет сюда привести свою семью?» Далее следовали конкретные замечания, ремарки, предостережения и просьбы взяться за ум. Но с этим парень не спешил. Его так разобрало, что он не мог остановиться, потрясая озадаченного отца и архитектурное сообщество новыми шедеврами. Над ним посмеивались и всерьёз не воспринимали. Отец был в отчаянии. На помощь репутации пришла *«бумажная архитектура», где он, юное дарование, мог воплотить свой бьющий фонтаном креатив. «Раз мои задумки невозможно применить в реальной жизни, пусть это будут художественные произведения», – с вызовом говорил Герман. К удивлению отца, в 1985 году парень с работой «Избушка на курьих ножках» выиграл конкурс и отправился творить в Японию. Отец смотрел на метания сына и посмеивался, про себя называя его «бумажным гением». Он ждал, когда сыну надоест играть в игры и он начнёт работать по-взрослому.

КАТЯ

             Зум, лениво переваливаясь на крупных лапах, вошёл в кабинет и улёгся на груду бумаг, брошенных на пол. Катя посмотрела на него поверх очков: «Ладно, можешь лежать, только не мешай». Собака с облегчением вздохнула и, умостив голову на скрещенные лапы, принялась наблюдать за хозяйкой. Особенно бассета интересовал карандаш в её руке. Он так ловко скользил по небольшому ватману, оставляя на нём причудливые рисунки, что у пса мелькало в глазах. Если бы только Катя знала, как ему хотелось поймать «вредную деревяшку» и раз и навсегда расправиться с ней. Но Зум знал: такая идея добром не кончится. Поэтому мужественно терпел проделки неугомонного карандаша. Катя тоже лежала на полу. Она любила так работать, хотя у неё был отличный стол, кресло, настольная лампа, пюпитр и разные рисовальные приспособления. Но вопреки всем правилам она любила «валяться» на полу, чем ужасно радовала собаку. Правда, муж собачьей радости не разделял и постоянно бурчал. Он приводил кучу разумных доводов и умозаключений о вреде подобной дислокации. Мнение его Катя уважала, слушала всегда очень внимательно, но потом всё равно делала по-своему. Он же – как человек интеллигентный – предпочитал не замечать «неповиновения».

            Гармонично сосуществовал супруг только с экономической информатикой. Когда Катя поняла, что занимает в его жизни второе место после вышеуказанной особы, её разобрали ужасная обида и злость. Но, поразмыслив, она тоже ушла с головой в работу, очень скоро наградив мужа таким же второстепенным статусом.  А через время, после рождения дочери, Володя переместился и вовсе на третье. Он же свою работу с пьедестала снимать даже и не думал.  Более того, когда их стало трое, он ещё больше утвердился в мысли, что хорошую жизнь определяет правильно составленная схема. Всё можно объяснить, спланировать и предопределить. Он рассматривал весь вращающийся вокруг мир как изучение очередной экономической системы: проектирование, производство, организация продаж, поставки и послепродажное обслуживание. Но в этой схеме, как оказалось, существует и обратная связь – это сведения от покупателей об их предпочтениях, из которых и делаются выводы о проблемах проектирования. Точно так же, через призму своей науки,  Володя судил и о приватных семейных проблемах. Он рассчитал до копейки, сколько средств уходит на хозяйство, сколько – на полноценный отдых, а сколько на мелкие расходы дочери. Катю причуды предприимчивого мужа не раздражали, тем более что отдыхали они на лучших курортах мира, ни в чём себе не отказывали, и к тому же у неё всегда были свои левые доходы.  Но когда экономический энтузиазм мужа переключился и на интимную сферу, она возмутилась. Он никогда не отличался особой страстностью, довольствуясь малым, и в конце концов наградил  жену «эмоциональным комплексом». Сначала она старалась сдерживаться, чтобы соответствовать ему, а потом настолько привыкла к «спартанскому режиму», что стала воспринимать близость как очередной обязательный пункт в схеме их жизни. Мужу всё-таки удалось воспитать в ней рациональную единицу семейной ячейки. Он гордился идеальным миром, который выстроил благодаря своей науке, эгоистически не замечая плавящихся углей протеста в печальном взгляде жены.

          Осторожные шаги приблизились к двери кабинета:

– А, ты ещё не спишь… Танюшка сопит на всю спальню. Она случайно не заболела?

– Нет. Всё нормально. Набегалась.

– Ты опять на полу рисуешь. Кэт, это плохо.

– Я знаю.

– Зачем тогда делаешь?

– Потому что мне так нравится. Мне так удобно!

– Не понимаю тебя. Знаешь, что это вредно, но всё равно делаешь. Женская антилогика, – выдохнул Володя и хотел поцеловать жену в макушку, но наткнулся на карандаш, которым был скреплён узел волос. – Ты просто как гейша, – хмыкнул он.

           Она повернула к нему лицо и внимательно посмотрела в его глаза. Потом перевернулась на спину и начала медленно расстегивать мелкие пуговицы на блузке. Он остановил её руки и криво улыбнулся:

– Устал ужасно, валюсь с ног.

Она не отрывала глаз от его постного лица, ища хоть небольшой намёк на эмоцию, хоть мимолётную тень желания:

– Так ложись рядом, раз устал…

– На пол? Нет уж, спасибо. Тем более – у тебя есть уже напарник, – он показал на Зума, а тот еле слышно буркнул. – Для человеческого отдыха, дорогая, есть кровать, куда я сейчас и отправлюсь.

Он слегка сжал её ладонь и отпустил. Медленно выпрямился, потянулся и направился к двери. В проёме Володя остановился, улыбнулся и шёпотом добавил:

– До пятницы. Даю слово, я буду в боевой готовности.

«А я – нет, – подумала Катя. – У нас корпоратив… Я там выпью, а потом буду сидеть на бревне возле дома и жалеть себя. Потому что к тому времени ты уже будешь спать… А если и нет, то, как обычно, с выпившей женщиной не захочешь связываться… Впрочем… Неужели пять минут суеты в постели стоят таких метаний? … При чём тут постель? Проблема намного глубже…»

          Дверь закрылась. Катя так и лежала на спине, не сводя глаз с потолка. Ей хотелось кричать и плакать, но лицо оставалось неподвижным. Из уголков глаз на пол сбежали две скупые слезинки и затерялись в пушистом ковре. Зум подполз к ней и, положив морду на шею Кати, жалобно пискнул. Она погладила его длинные шёлковые уши, и ей стало легче.

– Милый мой пёсик, что бы я без тебя делала, – женщина провела тонкими пальчиками по блестящим усам. – Какой ты у меня усатый! Красавец! Ладно, вставай, мне нужно доделать работу. Поверь мне, она принесёт нам кууучу денег!

*МЕТАМОРФОЗЫ

             Когда он вошёл в кабинет, напарник уже распинался перед заказчиками.

– Архитектура – это искусство, но… – Глеб поднял указательный палец, определяя тем самым значимость следующей фразы, – но в отличие от живописи или музыки, она позволяет человеку жить непосредственно в её владениях. Так сказать, созерцать её извне и изнутри. Архитектура – это самовыражение как заказчика, так и исполнителя. Так что, друзья, я надеюсь, что вы понимаете: проектируя ваши дома, мы вступаем с вами не только в контрактное сотрудничество, но и в творческое. Потому мы и рассмотрим все ваши просьбы, желания и предложения, но в рамках, допустимых конструктивной логикой…

– Чтобы наши архитектурные шедевры плавно не стекли в архитектурные ошибки, – вставил Герман и тут же поздоровался.

– Зачем же так, Герман Александрович, – партнёр выразительно посмотрел на друга. – Никаких ошибок не будет. Впрочем, как всегда. Всё будет красиво и со вкусом.

– Архитектура – это искусство бессмысленного мародёрства. Ободрав убиенную природу, мы выстраиваем застывшую красоту.

– Что ж, вы нам предлагаете жить под открытым небом? – засмеялся один из мужчин.

– Это Герман Александрович так шутит, – вмешался Глеб и поспешил перейти к представлению самого проекта.

          После крепкого кофе и чёрного шоколада стало веселее. Герман вёл беседу спокойно и деловито, выказывая прекрасные дипломатические способности. Его лицо приобрело располагающее к доверию мягкое выражение, а слова ни на минуту не заставляли усомниться в профессионализме. Напарник видел: в последнее время Герман сильно изменился, стал замкнутым, а иной раз даже раздражительным, чего раньше никогда не наблюдалось. На все расспросы пытался отшучиваться или ссылался на усталость. Зная упрямый характер Германа, друг занял выжидательную позицию и теперь нет-нет да и становился свидетелем странных выходок партнёра. Сегодня, когда Герман с помятым лицом ввалился в кабинет и принялся философски язвить, Глеба Александровича будто ударило током. Он уже был почти готов к неприятной долгой дискуссии, в которой ему отводилась роль громоотвода для обеих сторон. Но, к счастью, этого не произошло.  Друг постепенно вернулся в своё обычное состояние. Когда же Глеб увидел на физиономии компаньона добродушную улыбку, то облегчённо вздохнул.

            Они с Германом Александровичем были идеальными партнёрами и давними друзьями, понимали друг друга с полуслова или мимолётного взгляда. Им давно стало ясно: чтобы добиться хороших успехов в бизнесе, нужно работать вместе. И вот теперь одному из них пришло в голову меняться, впадать в депрессию и философствовать. Если бы перемены происходили в свободное от работы время – пожалуйста, сколько душе угодно. Но Герман ставил под угрозу их дело, и этого Глеб без внимания оставить не мог.

– Что с тобой происходит? – спросил он, когда довольные клиенты покинули бюро.

Герман поднял на друга отрешённые глаза. На его лице снова красовалось постное выражение:

– Ты о чём?

– Не надолго тебя хватило… Но спасибо и на этом, – в голосе Глеба чувствовалось раздражение.

– Мне нужно идти.

– Гера, – почти выкрикнул напарник. Было видно, он подыскивает слова. – …Я думал, мы с тобой друзья, – с еле уловимой обидой в голосе произнёс он.

– Так и есть, – Герман смотрел в окно невидящим взглядом и, казалось, в этот момент отсутствовал.

– Тогда почему бы тебе не рассказать мне о своих проблемах? Я не понимаю… Ты что, мне не доверяешь? По-моему, я этого не заслуживаю… Гера… Ты меня слышишь? – мужчина возле окна спокойно кивнул головой. – Я каждый день жду подвоха, какого-то твоего нового выпада. Ты понимаешь, что ты меня дезориентируешь? Смешно? Ну, раз тебе смешно… Хотя, наверное, это хороший знак. Признак присутствия эмоций…

– Глеб… – теперь пришло время подбирать слова Герману. – Я не знаю, что тебе сказать. Можешь мне не верить, но я сам не понимаю, что со мной творится…

– Ты влюбился? – вдруг спросил Глеб и внимательно посмотрел на друга.

           Они стояли друг напротив друга и молчали. Вопрос Глеба прозвучал просто и неожиданно. Герман даже растерялся. Друг так по-простому, в двух словах выразил его четырёхнедельные метания, что Герману стало невыносимо стыдно за свою трусость перед собственным чувством. Мало того, он и сейчас отказывался в него верить. Мужчина искусственно улыбнулся, потом опустил голову, потряс ею, снова улыбнулся:

– Смешной ты, Глеб, – наконец, выдавил он.

– Обхохочешься, – обиделся тот.

– Нет, правда. Ну, что за странные версии в нашем-то возрасте?

Глеб многозначительно посмотрел на товарища, накинул на плечи плащ и, не говоря ни слова, покинул кабинет.

          Вопреки данным себе обещаниям, Герман вышел на станции «Смоленская» и уже двадцать минут бороздил площадку перед входом в метро, размышляя над разговором с другом. Он несколько раз пересёк многолюдную площадь, сканируя внимательным взглядом спешащих граждан, съел мороженое, купил в киоске газету, раз двадцать посмотрел на часы, так и не поинтересовавшись временем, и, наконец, остановился недалеко от небольшой группы людей, продающих на парапете разную мелочь.

– Дядя, купите кота, он очень умный, – вдруг услышал Герман за спиной. Мужчина обернулся и увидел девочку лет шести-семи, которая стояла возле плетёной корзины, из которой выглядывал тощий котёнок. – Вы не смотрите, что он такой худой. Просто он много бегает!