Вдова с Балтийского ветра.

Пролог.

Пролог

В приморском городе всегда есть два запаха, которые невозможно перепутать: соль на коже и металл, который успел напитаться ветром. Хелена узнавала их с порога — даже когда возвращалась поздно, с папкой документов, пропахшей канцелярской пылью, и с усталостью, которую не снимала ни чашка кофе, ни горячий душ.
Ключ повернулся в замке мягко — замок был новый, она поменяла его сразу после покупки квартиры. Привычка. Не потому что кто-то охотился именно за ней, нет. Просто в мире, где люди умеют красиво говорить и быстро подписывать лишние бумаги, лучше держать всё под контролем.
В квартире было тихо. Светлая прихожая, аккуратно поставленные кроссовки, спортивная сумка на крючке. На стене — рамка с расписанием бассейна, распечатанная и подчёркнутая маркером. Хелена не любила хаос. Даже в мелочах.
Она бросила ключи в керамическую миску — зелёную, с неровным краем, ручная работа. Подарок бабушки, ещё из тех времён, когда бабушка могла стоять у плиты часами и при этом оставаться бодрой, как будто еда была не трудом, а способом разговаривать с жизнью.
На кухне пахло лимоном и розмарином — она оставила с утра на доске половинку лимона, а рядом — веточку травы в стакане воды. Бабушка называла это «маленькая дисциплина вкуса»: если в доме есть лимон, масло и травы — голодным ты не останешься.
Хелена сняла пиджак и повесила его на спинку стула так, как вешают вещи люди, которые не собираются устраивать беспорядок даже из усталости. Белая рубашка немного натирала у воротника — день был длинный. Она провела ладонью по шее, отодвинула волосы за ухо и поймала себя на том, что машинально потянулась к поясу брюк: проверила застёжку, как будто это могло вернуть ощущение опоры под ногами. Движение было почти незаметным — привычка, такая же, как считать сдачу в магазине, даже когда платишь картой.
Она включила чайник, поставила на плиту маленькую кастрюлю с водой — чисто автоматически. Пока вода нагревалась, открыла ноутбук и вынула из папки несколько листов с пометками. На верхнем — аккуратная таблица, цифры ровные, выверенные. Под таблицей — подпись и печать. Всё выглядело идеально.
Слишком идеально.
Хелена усмехнулась одним уголком губ. Это выражение лица появлялось у неё редко, но те, кто видел его на совещаниях, обычно начинали потеть.
— Ну конечно, — сказала она вслух, тихо, себе. — Печать есть, подпись есть, цифры красивые. Почти как честное слово.
Она не любила повышать голос. Не любила объяснять очевидное людям, которые слушают только себя. У неё вообще было мало удовольствия от демонстрации знаний. Гораздо больше — от того момента, когда человек, уверенный в своей правоте, сам понимает, что попался. Это не злорадство. Это справедливость, выраженная в цифрах.
Мама научила её этому ещё в школе.
Мама была бухгалтером. Не из тех, кто болтает о работе на кухне, нет. Мама была из тех, кто молча складывает отчёты в папки, а потом одним взглядом видит, где ошибка. И если уж мама говорила, то говорила так, что спорить хотелось меньше, чем извиняться.
— Память у тебя хорошая, — повторяла мама, когда Хелена была подростком и пыталась убедить всех, что она «обычная». — Но хорошая память — это не подарок. Это инструмент. Инструмент надо точить.
И мама точила.
Не жестокостью — порядком.
Она устраивала Хелене тренировки, которые казались скучными до слёз: таблицы умножения не по школьному, а по бухгалтерскому. Суммы, проценты, разницы. «Скажи, сколько будет, если…» — и дальше шли такие комбинации, от которых у одноклассников начиналась паника.
— Зачем? — спрашивала Хелена, морщась.
— Чтобы ты не боялась цифр, — отвечала мама. — Люди боятся цифр и поэтому верят словам. А слова дешёвые.
Бабушка дополняла эту науку своей.
— Вкусно поесть — это искусство, — говорила бабушка, ставя на стол тарелку так, будто ставила на неё корону. — А подача — это уважение. Даже к себе.
У бабушки были руки, которые умели всё: шить, чинить, нарезать тонко, как на картинке, и при этом ругаться так, что соседи начинали вести себя тише. Бабушка не была нежной. Она была тёплой. Разница большая.
Когда Хелена впервые привезла бабушке мидии — купила на рынке, потому что захотела «что-то другое», — бабушка посмотрела на пакет и сказала:
— Это что?
— Морепродукты.
— Я вижу. И что ты с ними делать собралась?
— Есть, — честно ответила Хелена.
— Тогда смотри и запоминай.
Бабушка не объясняла долго. Она показывала. Как промыть, как выбросить плохое, как не испортить продукт. Как довести воду до нужного состояния. Как добавить чеснок так, чтобы он не сгорел. Как сделать соус, который не перебивает вкус моря, а подчёркивает.
— Еда не любит суеты, — сказала бабушка, когда Хелена пыталась всё ускорить. — В суете только нервы любят участвовать. А нервы — это не специя.
Хелена запомнила.
И теперь, спустя годы, она могла на автомате приготовить пасту так, что даже коллеги-мужчины, привыкшие хмыкать, замолкали и делали вид, что «просто проголодались».
Коллеги вообще были отдельной песней.
Её работа — финансовый аудит и контроль в связке с таможенными проверками — была полем, где женщины встречались редко и обычно либо уходили, либо становились мягкими, чтобы «не раздражать». Хелена не уходила. И мягкой не становилась.
Она была спокойной. Это раздражало сильнее.
В офисе её уважали, боялись и пытались не показывать, что боятся. Начальник однажды назвал её «наша тихая акула». Потом сам же смутился, будто сказал лишнее.
В тот день, который сейчас разворачивался перед ней на бумаге, всё началось с простого: к ней подошёл молодой сотрудник, сияющий, как новое удостоверение.
— Хелена Сергеевна, тут документы… всё красиво, — сказал он, почти радостно. — Проверили, всё совпадает.
— Красиво — это к дизайнерам, — ответила Хелена, не поднимая головы. — Положите.
Он положил и остался стоять, ожидая похвалы.
Хелена пролистала страницы. Два взгляда — и внутри неё щёлкнуло.
Печати стояли. Подписи совпадали. Суммы ровные.
А вот последовательность — нет.
Она не сказала «вы ошиблись». Не сказала «это подделка». Она просто подняла глаза на парня и спросила:
— Скажите, вы когда-нибудь видели, чтобы в одной поставке контейнер весил меньше, чем весит его пломба по документам?
— Э… ну… — он замялся, побледнел.
— Вот и я не видела, — спокойно сказала Хелена. — До сегодняшнего дня.
В кабинете начальника позже было шумно. Мужчины говорили громко, перебивая друг друга, как будто громкость могла заменить смысл. Один из них, крупный и уверенный, бросил:
— Да что вы придираетесь, это бумажная ошибка!
Хелена посмотрела на него так, как мама когда-то смотрела на продавца, пытавшегося обмануть с весами.
— Бумажная ошибка стоит денег, — сказала она. — Иногда очень больших.
Она не добавила, что за такими «ошибками» часто стоят схемы, что схемы любят тишину и уверенность, что уверенность любит людей, которые не задают вопросов. Она просто положила на стол лист с расчётом.
— Вот сумма. Вот разница. Вот подпись. А вот место, где эта подпись должна была быть другой.
Начальник кашлянул и перестал улыбаться.
— Нам нужен выезд, — сказал он, наконец. — На судно. Прямо сегодня. Хелена, поедете?
— Поеду, — ответила она.
Она поехала не потому, что «надо». Она поехала потому, что если уж ты увидел дыру, ты либо закрываешь её, либо ждёшь, когда через неё утечёт всё.
Вот поэтому она сейчас сидела у себя на кухне, с чайником, который уже вскипел, и с бумагами, которые снова и снова возвращали её к тому, что произошло на терминале.
Судно стояло у причала, огромная тёмная масса металла на фоне серого неба. Контейнеры были сложены ровными рядами, как кирпичи в стене, и от этого порядка становилось даже неприятно — слишком уж аккуратно выглядела картина для того, что скрывалось внутри.
На терминале пахло дизелем, солью и мокрой верёвкой. Ветер бил по лицу, задирал волосы, заставлял щуриться. Хелена поправила воротник и шагнула к трапу, держа в руке чемоданчик с документами и инструментами для проверки пломб. Она не любила лишнего — всё, что нужно, должно быть под рукой.
— Осторожнее, там мокро, — бросил ей кто-то из команды, не глядя.
— Спасибо, — коротко ответила Хелена и поставила ногу на первую ступень.
Ступени были металлические, с рифлением. Вода стекала по ним тонкими дорожками. Она поднялась на несколько шагов, оглянулась на порт: краны, машины, люди в ярких жилетах, крики, свист, короткие команды.
Она не думала о романтике моря. Море для неё было цифрой: объём, маршруты, риски, страховка.
На палубе её встретил представитель перевозчика — мужчина лет сорока, с дорогими часами и улыбкой, которой обычно улыбаются тем, кого считают временным неудобством.
— Добрый день. Мы всё подготовили. У нас всё чисто, — сказал он.
— Посмотрим, — ответила Хелена.
Он рассмеялся, будто она пошутила.
— Да вы не переживайте. Там всё по документам.
Хелена не ответила. Она шагнула к первому контейнеру, достала список, сверила номера. Всё совпадало.
Почти.
Она присела, наклонилась к пломбе. Ветер ударил сильнее, волосы выбились из хвоста и коснулись щеки. Она машинально убрала прядь, пальцы на секунду задели ремешок сумки.
Пломба была новая. Слишком новая для заявленного времени загрузки.
«Две смены назад, говорили?» — мелькнуло в голове. — «А пластик такой, будто его только что из коробки достали. И печать… печать не та. Мелочь. Из мелочей складываются приговоры».
— Вы уверены, что это ваш контейнер? — спросила она, не оборачиваясь.
— Конечно! — ответил представитель. — У нас всё по списку.
Хелена достала фонарик, посветила, увидела едва заметную царапину на месте, где должна была быть заводская маркировка. Кто-то убирал следы.
Она поднялась, сделала шаг в сторону, чтобы проверить следующий номер, и почувствовала под подошвой неуверенность — как будто металл под ногой был покрыт тонким слоем мыла. Нога поехала.
Всё произошло быстро и без красивых пауз.
Скользящий шаг. Локоть ударился о перила. Чемоданчик дёрнулся в руке. Она попыталась удержаться, но рука поймала только холодный металл, мокрый и гладкий.
Короткий звук — как щелчок.
Ветер в лицо.
Пустота под ногами.
И вода.
Она была ледяной. Не «прохладной», не «освежающей». Ледяной так, что дыхание отрезало мгновенно. Соль ударила в рот. Мир стал темнее, и звуки — глухими.
Хелена успела подумать странное:
«Вот так и заканчиваются проверки. Не словами. Водой».
А потом мыслей не стало.
Только холод.
И тяжесть.
И тишина, в которой не было ни порта, ни документов, ни её привычного порядка.
И — ничего.

Глава 1.

Глава 1

Солёный воздух
Сознание возвращалось не рывком — медленно, тяжело, как будто кто-то тянул её из глубины холодной воды за край одежды.
Сначала — давление в груди.
Потом — боль в висках.
Потом — запах.
Не хлор. Не антисептик. Не пластик больничных перил.
Сухие травы. Пчелиный воск. Дерево, впитавшее в себя сырость и время. И соль. Тонкая, но живая.
Хелена открыла глаза.
Над ней — потолок с массивными тёмными балками. Между ними — побелка с тонкими трещинами. В углу — неровная паутина, серебристая в рассеянном свете.
Она не двигалась.
«Где я?»
Мысль была не панической — холодной.
Она вдохнула глубже. Воздух был плотным, чуть влажным, прохладным. Не кондиционированным. Настоящим.
Хелена попыталась пошевелить пальцами.
Пальцы пошевелились.
Но это были не её пальцы.
Слишком тонкие. Слишком узкие ладони. Запястья — почти детские.
Сердце ударило резко.
Она медленно приподнялась на локтях. Тело было лёгким — непривычно лёгким. Словно вес с неё сняли.
Комната расплывалась в мягком дневном свете. Тяжёлые льняные занавеси, бледные стены, массивная кровать с резной спинкой, сундук у изножья.
«Кома. Галлюцинация. Последствия гипоксии».
Она перебирала версии быстро и спокойно.
Дверь скрипнула.
— Госпожа…
Голос — женский. Осторожный.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти пяти. Платок, тёмное платье, фартук. Руки крупные, рабочие. Глаза — внимательные, тревожные.
— Вы… вы очнулись.
Хелена сглотнула.
Голос, когда она заговорила, оказался тоньше, выше, почти девичьим.
— Сколько времени?
Женщина моргнула.
— Три дня, госпожа. Лекарь сказал — истощение и слабость после горячки.
«Горячка».
Она опустила взгляд на свои руки. Светлая кожа. Узкие пальцы. На безымянном — тонкое золотое кольцо.
«Это не моё тело».
Она осторожно опустила ноги с кровати. Пол был холодным — живым, настоящим.
Голова слегка закружилась, но она устояла.
— Зеркало, — сказала она.
Женщина поспешно подала ей отполированную медную пластину.
Хелена посмотрела.
И замерла.
Светлые волосы. Почти платиновые, но с тёплым оттенком. Большие голубые глаза. Лицо тонкое, молодое. Слишком молодое.
Лет девятнадцать.
Она долго смотрела на себя. Без истерики. Без слёз.
Внутри поднималась не паника — а осознание.
«Если это сон — он не рассыпается. Если это смерть — значит, я уже не вернусь».
Она опустила зеркало.
— Где я?
— На вашей вилле, госпожа. У моря. В Любеке.
Любек.
Слово ударило точно.
Балтийское море. Ганзейский союз. XIV век.
История не была её страстью, но она знала достаточно.
Чума. Торговля. Гильдии.
— Муж? — спросила она.
Женщина побледнела.
— Господин Генрих… умер год назад. Вы… тяжело перенесли.
Год.
Значит, тело жило в скорби. Под давлением. Под долгами.
— Управляющий?
— Господин Риттер ведёт дела.
Хелена кивнула.
«Ведёт дела».
Она медленно провела пальцами по поясу рубахи — теребя ткань, не замечая этого.
— Я хочу пройтись по дому.
— Но, госпожа… вы ещё слабы…
— Я хочу пройтись.
Голос мягкий. Спокойный. Но в нём не было просьбы.
Они подчинились.
Галерея второго этажа выходила к морю.
Когда Хелена шагнула на неё, ветер ударил в лицо.
Соль. Влага. Далёкий крик чаек.
Море было серым, неспокойным. Волны катились тяжело, без изящества.
Она вдохнула глубоко.
Грудь наполнилась воздухом — и вместе с ним пришла ясность.
«Это реальность. И она моя».
Вилла стояла на пригорке. Каменный фундамент. Деревянные балки. Красная черепица. Сбоку — хозяйственные постройки. Ниже — узкая тропа к песку.
— Здесь вы любили гулять, — тихо сказала женщина.
Любили.
Прошедшее время.
— Как вас зовут? — спросила Хелена.
— Герта, госпожа.
— А вашего мужа?
— Оскар.
Она кивнула.
— Покажите кабинет моего мужа.
Они переглянулись, но повели её внутрь.
Кабинет Генриха фон Штайна был тёмным, плотным от запаха чернил и пергамента.
Большой стол. Стул с высокой спинкой. Полки с книгами. Сундуки.
Хелена подошла к столу.
Пальцы скользнули по дереву. Поверхность была гладкой, но изношенной — здесь много писали.
Она открыла первый сундук.
Книги учёта.
Плотный пергамент. Тёмные чернила. Строки ровные.
И вот здесь она почувствовала себя собой.
Она перелистнула страницу.
Даты. Поставки. Суммы.
Внутри неё включился механизм.
«Нет разделения по направлениям. Всё в одной книге. Слишком удобно для манипуляции».
Она пролистнула дальше.
«Три убыточных рейса подряд. Маловероятно, если маршруты стабильны. Проценты растут. Кредиторы те же. Слишком аккуратно растут».
Она не произнесла ни слова.
— Кто вёл книги после смерти мужа? — спросила она спокойно.
— Господин Риттер, — ответил Оскар. — Он сказал, что вам… не стоит утруждаться.
Хелена подняла глаза.
— Понятно.
Внутри неё было холодно.
«Он перетянул управление. Убытки — возможно фиктивные. Долги — инструмент давления».
Она подошла к окну.
С высоты кабинет казался отрезанным от мира. Только море и ветер.
«Если я здесь — мне придётся играть по этим правилам. Без рассказов о будущем. Без демонстраций. Только факты».
Она медленно накручивала локон на палец.
— Завтрак накрыт в столовой, госпожа, — осторожно сказала Герта.
— Я хочу есть на кухне.
Пауза.
— На кухне?
— Да. И вместе с вами.
Герта замерла.
— Но…
— Это приказ? — мягко спросила Хелена.
Оскар кивнул первым.
— Как скажете.
Кухня была тёплой. Очаг потрескивал. Воздух пах хлебом, дымом и солёной рыбой.
На столе — чёрный хлеб, масло, миска с копчёной рыбой, кувшин с элью.
Хелена села.
Герта поставила перед ней тарелку и отошла в сторону.
— Садитесь, — повторила Хелена.
Они медленно сели.
Тишина была напряжённой.
Она взяла хлеб. Отломила кусок.
Вкус плотный, грубый. Рыба — пересолена.
«Хранение долгое. Значит, сушёная треска — основной товар».
— Вы готовите сами? — спросила она.
— Да, госпожа.
— Хорошо.
Герта растерялась.
— Хорошо?
— Да.
Она посмотрела на Оскара.
— Сколько долгов?
Он замялся.
— Много, госпожа.
— Сколько — много?
Он назвал сумму.
Хелена не вздрогнула.
Внутри — быстрый расчёт.
«Если треть фиктивная — можно оспорить. Если половина реальная — нужна оборотка».
— Мы справимся, — сказала она спокойно.
Слуги посмотрели на неё иначе.
После завтрака она спустилась к морю одна.
Песок был влажным, прохладным под ногами.
Ракушки блестели. Мидии лежали кучками у кромки воды.
Она наклонилась.
Подняла одну.
Тяжёлая. Плотная.
В нескольких шагах — краб, запутавшийся в водорослях.
И мысль вспыхнула мгновенно.
«Бесплатный ресурс. Маржа — максимальная. Живые деньги — сейчас».
Она выпрямилась.
Ветер трепал её светлые волосы. Голубые глаза стали твёрже.
— Посмотрим, — сказала она тихо.
Шок отступал.
На его место приходила привычная вещь.
Стратегия.
И в этом юном теле, которое никто не воспринимал всерьёз, уже просыпался ум, который умел считать быстрее, чем мужчины успевали улыбнуться.

Глава 2.

Глава 2

Море кормит смелых
Утро на вилле начиналось не звонком часов, а звуком ветра в ставнях и ровным дыханием моря внизу.
Хелена проснулась раньше остальных.
Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя на потолочные балки, и позволила себе роскошь не думать. Тело было лёгким, но уже не чужим. Мышцы отзывались слабой, приятной усталостью — вчерашний день прожит, не пережит.
Потом мысли вернулись.
Любек.
Год после смерти Генриха.
Клаус Риттер.
Долги.
Суд.
И — мидии.
Она села, спустила ноги с кровати. Пол был холодным, но этот холод больше не пугал. Он бодрил.
Хелена подошла к окну и распахнула створку. В лицо ударил солёный воздух. Волны шли тяжело, без суеты, будто знали, что им никуда не нужно спешить.
— А мне нужно, — тихо сказала она.
Она заплела волосы в тугую косу — практично. Потом замерла на секунду перед сундуком, где лежали платья. Ткани плотные, тёмные, траурные. Генрих умер год назад, но след траура ещё держался в гардеробе.
Хелена выбрала самое простое — серо-голубое, без излишней вышивки. Подчеркнуть положение можно потом. Сейчас ей нужна была свобода движения.
На кухне уже шуршала Герта. Огонь трещал, от очага шёл тёплый свет.
— Вы рано, госпожа, — сказала Герта, но в голосе не было упрёка.
— Работа не любит сон, — ответила Хелена и поймала себя на том, что эта фраза звучит так, будто её произнесла не она, а кто-то из её прошлой жизни.
Оскар заносил в кухню связку дров. Томас стоял рядом и смотрел, как правильно уложить их в поленницу.
— Доброе утро, — сказала Хелена.
Томас резко кивнул. Марта, появившаяся следом, опустила глаза.
— Сегодня нам нужно на берег, — сказала Хелена. — Всем.
Герта остановилась с кувшином в руках.
— Госпожа… вы опять…
— Да, — спокойно сказала Хелена. — И вы пойдёте со мной. Нужно понять, что море даёт нам бесплатно.
Оскар прищурился.
— Море ничего бесплатно не даёт, — сказал он.
Хелена посмотрела на него внимательно.
— Даёт. Но не тем, кто боится наклониться.
Он медленно кивнул.
После короткого завтрака — хлеб, остатки вчерашней лапши, немного эля — они спустились к берегу.
Песок был влажным, плотным. На горизонте виднелись тёмные силуэты судов — торговые, медленные, тяжёлые.
Томас первым побежал вперёд и почти сразу закричал:
— Здесь! Много!
У кромки воды действительно лежали мидии, раковины устриц, водоросли с мелкими рачками.
Хелена опустилась на колени. Подол платья намок, но она не обратила внимания.
— Отбираем только целые, — сказала она. — Если створки приоткрыты и не закрываются — выбрасываем.
— Откуда вы знаете? — спросил Томас.
Она посмотрела на него.
— Знаю.
Он кивнул. Ответ его устроил.
Марта собирала аккуратно, как будто боялась лишний раз коснуться. Герта всё ещё морщилась, но уже не спорила.
— А крабы? — спросил Оскар.
— Ловим. Осторожно. И сразу в ведро.
Томас засмеялся, когда краб попытался щёлкнуть его за палец.
— Не играй, — спокойно сказала Хелена. — У него работа — защищаться.
Они наполнили два ведра.
Хелена смотрела на добычу и мысленно считала.
«Если продавать порцию за…» — она прикинула возможную цену по местным меркам, опираясь на то, что знала о стоимости рыбы и хлеба. — «Даже половина города может позволить себе попробовать из любопытства».
— Госпожа, — сказала Марта, — в городе есть трактир у Луизы Беренд. Она не из гильдии. Она… сама по себе.
Хелена подняла голову.
— Сама по себе?
— Вдова. Муж погиб в шторм. Она держит дом для купцов. Говорят, она смелая.
«Смелая вдова», — отметила Хелена.
— Ты её знаешь?
— Немного. Я помогала ей стирать раньше.
Хелена кивнула.
— Хорошо. Сегодня мы попробуем ещё раз. А завтра — ты отнесёшь ей попробовать.
Марта замерла.
— Просто так?
— Нет. С условием.
На кухне работа закипела быстрее, чем вчера.
Герта уже не спорила. Она подавала воду, приносила ножи, даже сама разделывала часть мидий — осторожно, но уверенно.
— Если это продавать, — пробормотала она, — нужно, чтобы было одинаково каждый раз.
Хелена улыбнулась уголком губ.
— Именно.
Она показала, как сделать соус гуще. Как добавить немного бульона от мидий, чтобы вкус стал глубже. Как разложить лапшу аккуратно, не навалив кучей.
— Красота — это тоже торговля, — сказала она.
— Торговля? — переспросила Герта.
— Люди платят не только за вкус. Они платят за ощущение.
Она поймала себя на том, что снова думает словами двадцать первого века. Но вслух говорила проще.
— Если на тарелке порядок — человек думает, что и в доме порядок.
Оскар, стоявший в дверях, хмыкнул.
— В доме-то порядок, госпожа. А вот в книгах…
Она повернулась к нему.
— В книгах тоже будет.
Она не повышала голос. Но Оскар поверил.
Когда блюдо было готово, Хелена отложила одну порцию отдельно.
— Это для Луизы, — сказала она.
Марта взяла тарелку осторожно, как будто несла ребёнка.
— И что сказать?
Хелена вытерла руки, посмотрела на неё.
— Скажи, что это новое. И если ей понравится — я готова говорить о поставках. Но только со мной.
— А если она откажется?
Хелена пожала плечами.
— Тогда найдём другую.
Она не добавила, что всегда есть план Б.
После полудня Хелена поднялась в кабинет.
Солнце пробивалось сквозь облака, ложилось на стол полосами света.
Она открыла книги учёта снова.
Вчера она смотрела поверхностно. Сегодня — глубже.
«Вот здесь — подпись Генриха. Ровная, уверенная. После его смерти — подпись Риттера. Чуть крупнее, как будто хочет занять больше места».
Она листала медленно.
«Поставка соли из Люнебурга. Убыток. Почему? Цена стабильная. Значит, либо недовес, либо фиктивная продажа».
Она нашла запись о продаже трески.
«Три корабля. Три убыточных рейса. Совпадение? Нет. Это схема».
Она накручивала локон на палец и отпускала.
В голове выстраивалась цепочка.
«Если он занижал доход, чтобы показать убытки, значит, реальная прибыль уходила в сторону. Вопрос — куда».
Она закрыла книгу.
«Суд».
Слово не пугало её. В её прошлой жизни суд был процедурой. Неприятной, но предсказуемой.
Здесь — другое время. Но логика людей не меняется столетиями.
Она подошла к окну.
Внизу Марта возвращалась от ворот. Лицо её было возбуждённым.
Хелена спустилась.
— Ну?
Марта перевела дух.
— Она попробовала. Сначала… смеялась. Потом… замолчала. Сказала, что такого не ела. И… хочет встретиться.
Хелена кивнула.
— Когда?
— Завтра. В городе.
Герта ахнула.
— Госпожа, вам нельзя… вы только оправились…
Хелена посмотрела на неё спокойно.
— Если я не поеду в город — город приедет ко мне.
Оскар усмехнулся.
— И не с мидиями.
Она кивнула.
— Подготовьте тележку. И лучшие образцы. Не много. Достаточно, чтобы заинтересовать.
Она повернулась к Марте.
— И скажи Луизе, что я приеду сама.
Марта кивнула.
Когда слуги разошлись, Хелена на мгновение осталась одна во дворе.
Ветер играл подолом платья. Море было чуть темнее, чем утром.
Она чувствовала лёгкую дрожь — не от страха. От предвкушения.
Город. Люди. Взгляды.
Она знала, как смотрят мужчины на молодую вдову. Снисходительно. С интересом. С расчётом.
Пусть.
Она позволит им смотреть.
А потом — говорить по делу.
Она провела ладонью по поясу платья, выпрямилась.
— Начинаем, — повторила она тихо.
И теперь в её глазах было не только намерение.
В них было спокойное, почти холодное удовольствие от того, что игра начинается — и она больше не жертва в ней.

Глава 3.

Глава 3

Кирпич, печати и соль
Хелена проснулась от холода, который залез под одеяло не как беда, а как обычное утро у моря: ткань влажновата, воздух свежий, и под подошвами пола — такая прохлада, будто камень ночью пил ветер.
Она открыла глаза и некоторое время лежала, не двигаясь. В комнате было полутемно: ставни закрыты не плотно, узкая полоска серого света пролезала в щель и падала на край сундука. На столике стояла свеча, огарок нагаром чернел сверху — вчера вечером она гасила его пальцами, привычно, как когда-то закрывала ноутбук одним движением.
«Сегодня город», — сказала она себе. И в голове сразу пошли задачи: товар, встреча, бумаги, повестка, юрист. Слова были сухие. Тело — нет. Тело ещё было слабым. Слабость ощущалась не драмой, а биологией: лёгкая дрожь в руках, тяжесть в плечах, слишком быстрый пульс после простого поворота на бок.
Она села, свесила ноги. Пол холодил ступни. Хелена натянула на себя шерстяные чулки — плотные, грубые, но тёплые, — и только потом встала.
Одежда лежала на крышке сундука — она приготовила всё ещё ночью, чтобы утром не метаться. Платье тёмно-синее, плотное, с аккуратной вышивкой по вороту и на манжетах. Не траурное до конца, но достаточно сдержанное, чтобы никто не решил, что вдова уже пляшет на чужой могиле. Под платье — рубаха, льняная, чистая, выглаженная так, как умеют гладить здесь: не утюгом, а руками и тяжестью времени, когда ткань лежит ровно и терпеливо.
Она оделась без помощи — медленно, проверяя завязки, чтобы ничего не тянуло и не мешало. Застёжки были непривычные: шнуры, крючки, узлы. Пальцы справлялись, но она поймала себя на злой мысли: «Сколько времени люди тратили просто на то, чтобы одеться». Сразу же отрезала эту мысль. У неё нет времени на раздражение.
Косы она сделала две и уложила на затылке. Так удобнее в дороге, и так меньше шансов, что ветер раздерёт причёску и заставит выглядеть жалко. Сверху — платок тонкий, светлый, только на первое время, пока они не доедут до города; в Любеке она наденет капюшон плаща.
Плащ был тяжёлый, серый, из плотной шерсти. Когда Хелена накинула его на плечи, она почувствовала приятную вещь: вес. Он помогал держать осанку, будто напоминает телу, что оно не тростинка.
Внизу уже хлопотала кухня. Оттуда тянуло дымом и чем-то мучным. Хелена спустилась и остановилась на пороге: Герта месила тесто, локти у неё работали уверенно, на лбу выступили мелкие капли пота. Томас чистил мидии, сосредоточенный, язык чуть высунут от усердия. Марта складывала ткань в корзины и поправляла плетёные ручки. Оскар стоял у стола и аккуратно перекладывал в отдельный мешочек бумаги, перевязанные шнуром.
Он поднял глаза.
— Госпожа. Всё готово.
Хелена кивнула.
— Сколько корзин?
— Две, как вы велели. И маленькая — отдельно.
— Маленькая — для Луизы?
— Да.
Герта, не отрываясь от теста, сказала:
— Я сделала лапшу тоньше. И хлеб… чтобы не было пусто.
Хелена подошла ближе, посмотрела на нарезанные полоски. Они действительно стали ровнее. Герта ждала реакции, как ребёнок ждёт оценки.
— Хорошо, — сказала Хелена. Одним словом.
Герта расправила плечи, и в этом движении было почти смешное достоинство. Хелена отметила: простое «хорошо» здесь — валюта не хуже серебра.
— Томас, — сказала она. — Не дави на створки. Они должны остаться целыми.
— Я аккуратно, госпожа, — быстро ответил мальчик и поднял на неё глаза. Глаза были серьёзные, взрослые.
— Верю, — сказала Хелена.
Томас будто стал выше на целый палец.
Оскар протянул ей мешочек с бумагами.
— Это письма, что остались. И несколько записей из книги. Я переписал, как мог.
Хелена взяла мешочек. Он был тяжёлый. Не физически — смыслом.
— Ты переписал правильно?
Оскар чуть нахмурился, оскорблённый сомнением, но сдержался.
— Как умею. Я не писец.
— Ты сделал достаточно, — сказала Хелена. — Я проверю.
Оскар кивнул. Он предпочитал такие разговоры: короткие, без лишних эмоций. Ему было проще уважать хозяйку, которая не кричит и не плачет, а ставит задачи.
Марта подошла с корзиной, глаза её блестели тревогой.
— Госпожа… в городе люди… они…
Хелена подняла на неё взгляд.
— Что именно?
Марта сглотнула.
— Они любят смотреть.
— Пусть, — сказала Хелена.
Она не добавила вслух, что в её прежней жизни тоже смотрели. Только тогда это были совещания, камеры наблюдения, проверяющие взгляды мужчин в костюмах. Здесь — плащи, капюшоны, привычка считать женщину чем-то второстепенным. Принцип один и тот же: недооценка — удобный вход.
Оскар кашлянул и сказал, будто между прочим:
— Я поеду с вами. Марта тоже. Герта остаётся. Томас остаётся.
Хелена кивнула.
— Да. И ещё. — Она посмотрела на Герту. — Никого в дом не пускать. Если приедет Риттер — сказать, что я в городе.
Герта побледнела.
— Госпожа, он…
— Скажи так, — повторила Хелена. — Без объяснений.
— Да, госпожа, — выдохнула Герта.
Хелена взяла плащ плотнее, натянула капюшон и вышла во двор.
Тележка стояла готовая: лошадь рыжеватая, крепкая, упряжь чистая, ремни подтянуты. Колёса в грязи — вчерашняя сырость не ушла. Оскар проверил оглобли ещё раз, положил под сиденье мешочек с монетами и кусок ткани, чтобы прикрыть корзины от брызг.
Марта забралась на тележку осторожно, как будто боялась её сломать. Хелена села рядом, ровно, спина прямая, руки на коленях — так, чтобы не выглядеть ни испуганной, ни вызывающей.
Оскар щёлкнул вожжами, лошадь потянула. Колёса скрипнули и пошли по дороге.
Дорога от виллы к Любеку была не длинной, но разной. Сначала — рыхлая земля, где колёса вязли, и лошадь тянула тяжело. Потом — участок с камнем, булыжник мелкий, неровный, так что тележку потряхивало, и Хелена держала равновесие, напрягая мышцы живота — тело ещё не привыкло к таким нагрузкам.
Вдоль дороги стояли деревья — голые, ветви тёмные, с каплями влаги. На обочине лежали водоросли, принесённые ветром, и какая-то мелкая щепа. Воздух пах мокрой землёй, дымом из далёких печей и солёной водой, которая держалась в ноздрях, даже когда море уже не было видно.
По дороге попадались люди: крестьяне с телегами, вязанки дров, женщины с корзинами, мужчины с сетями. Они смотрели на тележку, на Оскара, на Марту, а потом — на Хелену. Взгляд задерживался чуть дольше, чем ей хотелось. Она держала лицо спокойным. Не отворачивалась. Не улыбалась.
«Смотрят на возраст. На светлые волосы. На ткань плаща. Пытаются определить статус», — думала она. — «Статус — это безопасность. Но слишком высокий статус — это приглашение к нападению».
Оскар ехал молча, только иногда подгонял лошадь коротким щелчком. Марта сидела, вцепившись в край корзины, и время от времени теребила край платка — нервно.
Хелена заметила и сказала тихо:
— Руки отпусти.
Марта моргнула.
— Простите?
— Если держать так, руки потом будут болеть. Держись за край сиденья.
Марта послушалась. Лицо стало чуть спокойнее.
Через некоторое время дорога пошла вдоль канала. Вода была тёмной, неподвижной. На берегу стояли низкие дома — деревянные, крыши соломенные. У некоторых — маленькие огороды, заборы из жердей. Из труб шёл дым. Пахло кислой капустой, мокрой шерстью и рыбой.
Дальше начали попадаться каменные строения. Кирпич, красноватый, с тёмными швами. Окна узкие, с деревянными ставнями. На перекрёстке — столб с вырезанными знаками, крест и какой-то герб.
— Это уже Любек? — спросила Хелена.
Оскар кивнул.
— Предместье. До ворот недалеко.
Впереди появились первые признаки большого города: плотнее стало движение, чаще встречались люди в плащах получше, с кожаными сумками, с мешками зерна. Два мальчишки пробежали мимо, крича что-то друг другу. Их голоса резали воздух, как нож.
Марта потянулась ближе к Хелене и прошептала:
— В городе будут спрашивать… почему вы…
Хелена не посмотрела на неё.
— Если спросят, ты молчишь.
— А если…
— Ты молчишь, — повторила Хелена. Тихо, но так, что Марта кивнула сразу.
У ворот стояла стража. Мужчины в кожаных доспехах, с копьями. Один из них подошёл к тележке, посмотрел на корзины.
— Куда?
Оскар назвал имя и адрес городского дома фон Штайнов. Стражник поднял бровь, взгляд скользнул к Хелене.
— Госпожа? — спросил он, будто проверяя, не шутка ли.
Хелена подняла голову.
— Да.
Слово короткое. Без объяснений.
Стражник посмотрел на её лицо, на руки, на плащ. Потом на Оскара.
— Проезжайте, — сказал он. И добавил громче, чтобы слышали другие: — Не задерживаться у ворот.
Оскар кивнул и повёл лошадь дальше.
Хелена почувствовала, как внутри сжалось что-то неприятное: город принимал их не как обычных жителей, а как объект внимания. Её фамилия работала. Пока.
Улицы Любека были узкие, но чистые по меркам того времени. Под ногами — булыжник, местами скользкий от сырости. По краям — стоки, вода в них тёмная, с мусором. Пахло всем сразу: дымом, сырой древесиной, навозом, рыбой, кислыми овощами, мокрой шерстью. Иногда поверх этого пробивался запах свежего хлеба — тёплый, сладковатый. И тогда на секунду было легче дышать.
Дома стояли тесно. Кирпичные фасады поднимались вверх ступенчатыми фронтонами, и Хелена отметила: кирпич здесь — гордость. Он ровный, красивый, и люди показывают им своё богатство так же, как в её времени показывали стеклом и металлом.
На дверях лавок висели знаки: деревянная бочка — у пивовара, кусок ткани — у торговца полотном, рыбина — у рыбника. Над одной дверью — пучок трав, и оттуда пахло сушёными листьями и чем-то горьким.
Тележка ехала медленно. Оскар ругался себе под нос, когда приходилось объезжать грязные лужи или телеги других купцов. Марта то и дело оглядывалась, будто боялась потеряться, хотя сидела на месте.
Хелена смотрела и запоминала.
«Вот улица, где много лавок — значит, торговая. Вот направление к воде — значит, порт. Вот люди в одежде лучше — значит, ближе к ратуше или гильдии».
Они проехали мимо рынка. Там было шумно. Женщины торговали капустой, луком, яйцами. Мужчины — рыбой. Рыба лежала на деревянных столах, блестела мокрой чешуёй. Один торговец держал в руках угря, и угорь скользил, как мокрая верёвка.
У одной лавки пахло специями — резко, сладко. Там стояли мешочки с чем-то коричневым, красным, жёлтым. Хелена почувствовала в горле лёгкое жжение.
«Специи — дорогие. Значит, если у Луизы есть доступ к специям, она сможет превратить морепродукты в роскошь».
Она не сказала этого вслух.
Оскар повернул на улицу потише. Дома стали выше, двери — массивнее, на некоторых — железные накладки. У одного двора стояли две бочки, и оттуда пахло солью и рыбой.
— Это дом господина? — спросила Хелена.
— Да, — сказал Оскар. — Городской. Под залогом.
Слова «под залогом» прозвучали тихо, но тяжело.
Дом был кирпичный, с широкими воротами во двор. Над воротами — герб, вырезанный на камне: что-то вроде щита с простыми линиями. Двор внутри был узкий. В глубине — складские двери. Одна половина двора была пустая. Другая — завалена ящиками, которые выглядели так, будто давно стоят без движения.
Оскар остановил тележку. Слез первым, открыл ворота пошире, чтобы они могли заехать. Внутри пахло сыростью, пылью и старым деревом.
— Здесь… редко открывали, — тихо сказала Марта.
Хелена кивнула.
«Если дом под залогом, здесь могут появляться люди кредитора. Нужно быть осторожной».
Она сошла с тележки. Земля во дворе была влажной, и под подошвами чуть чавкало. Хелена подняла подол ровно настолько, чтобы не испачкать платье, и не больше.
Из дома вышел мужчина — невысокий, с тонким лицом, в одежде аккуратной, но не богатой. В руках — связка ключей.
— Оскар? — спросил он.
Оскар кивнул.
— Госпожа приехала.
Мужчина посмотрел на Хелену, глаза его расширились.
— Госпожа фон Штайн? — голос был осторожный.
— Да, — сказала Хелена.
— Я Вильгельм. Я… сторож. Мне велели следить за домом. Господин Риттер…
Хелена подняла ладонь.
— Кто вы по договору?
Вильгельм растерялся.
— По… договору?
— Кто вам платит?
Вильгельм заморгал, потом пробормотал:
— Господин Риттер… он приносил деньги. Иногда.
Хелена кивнула.
— Понятно. Вы откроете кабинет моего мужа. И покажете все сундуки, которые здесь.
Вильгельм сглотнул.
— Но… госпожа… мне говорили…
— Вы откроете, — повторила Хелена. Без угрозы. Просто как факт.
Вильгельм кивнул быстрее, чем нужно.
Оскар и Марта начали заносить корзины. Хелена вошла в дом.
Внутри было прохладно. Каменный пол в коридоре, стены кирпичные, местами побелка. Запах старого дерева и пыли. Двери тяжелые. Ставни закрыты, свет проникал узкими полосами.
Хелена прошла по коридору и остановилась в комнате, которая, судя по мебели, была гостиной: стол, лавки, шкаф. На стене — тканый ковёр с простым узором. Ткань потускнела, но всё ещё держала цвет.
— Здесь давно не топили, — тихо сказал Вильгельм.
— Топили, — коротко сказала Хелена. — Но не для хозяев.
Она поднялась по лестнице. Дерево скрипнуло под ногой. Вильгельм вздрогнул, будто скрип был укором.
На втором этаже дверь в кабинет была закрыта на ключ.
Вильгельм возился с ключами, руки у него дрожали. Хелена стояла молча. Она смотрела не на руки, а на его лицо. Тонкие губы, влажный лоб. Этот человек боялся не её. Он боялся Риттера. Значит, Риттер умеет давить.
Наконец ключ повернулся.
Дверь открылась.
Кабинет в городском доме был похож на кабинет на вилле, но здесь было больше следов движения. На столе — пятна чернил. В углу — сундук, полузакрытый. На полке — пачка бумаг, перевязанная лентой. В воздухе — запах пергамента и сырости.
Хелена медленно вошла, не садясь. Она прошла вдоль стола, коснулась пальцами поверхности. Пыль была, но не толстая. Значит, кто-то здесь недавно был.
Она повернулась к Вильгельму.
— Кто сюда заходил?
— Я… я иногда убирал… и господин Риттер приходил.
— Когда последний раз?
Вильгельм замялся.
— Неделю назад.
Хелена кивнула.
— Оскар, — сказала она громко.
Оскар вошёл, шаги его были уверенные.
— Да, госпожа.
— Ты видел это? — Хелена кивнула на сундук.
Оскар подошёл, посмотрел, нахмурился.
— Его открывали.
— Открой, — сказала Хелена.
Оскар поднял крышку. Внутри лежали бумаги — часть аккуратно, часть смятая. Оскар вытащил пачку, положил на стол.
Хелена взяла верхний лист.
Письмо с печатью.
Она прочла первые строки, и внутри у неё поднялось то самое чувство, которое она знала в своей прежней жизни: документ говорит больше, чем человек.
«Требование. Уведомление. Сроки».
Она не показала эмоций лицом. Только пальцы чуть сильнее сжали край листа.
— Марта, — сказала она. — Ты идёшь со мной к Луизе. Оскар остаётся здесь и смотрит, что ещё есть в сундуках. Вильгельм — остаётся под присмотром Оскара.
Вильгельм побледнел.
— Под… присмотром?
Хелена посмотрела на него.
— Вы не уйдёте и никого сюда не впустите, пока мы не вернёмся.
— Да, госпожа.
Хелена взяла с собой только маленький мешочек с письмами и одну пачку наиболее важных документов — то, что она уже успела выделить взглядом: бумаги с печатями, даты, подписи.
Она спустилась вниз. Во дворе было шумнее: рядом проехала телега, кто-то крикнул. Город жил своей деловой жизнью.
Марта стояла у тележки, держась за край корзины, глаза её бегали.
— Идём, — сказала Хелена.
Они пошли пешком. Так было лучше: тележка мешала бы в узких улицах, и Хелена хотела видеть город не из-под капюшона на сиденье, а изнутри, рядом с людьми.
Они вышли на торговую улицу, и шум накрыл их. Гомон, стук деревянных колес, ругань, смех. Запахи — густые, тяжёлые. Где-то жарили рыбу, и в воздухе стояла жирная волна. Где-то продавали хлеб, и рядом пахло дрожжами. У лавки с тканями пахло сухой шерстью и красителями.
Марта шла чуть позади, как положено. Хелена шла ровно, не ускоряя шаг. Она чувствовала взгляды на себе — особенно мужские. Кто-то смотрел с интересом, кто-то с насмешкой. Один мужчина, проходя мимо, сказал громко своему спутнику:
— Молодая вдова. Долги у неё, говорят. Пальцы тонкие, считать не умеет.
Спутник хохотнул.
Хелена не остановилась. Не повернула голову. Только внутренне отметила: «Слух уже пошёл. Значит, Риттер работает не только бумагами, но и языками».
Марта побледнела.
— Не слушай, — сказала Хелена тихо, не меняя шага.
— Они… — Марта едва слышно.
— Они говорят для себя, — коротко сказала Хелена.
Дом Луизы Беренд находился ближе к порту. Это чувствовалось: в воздухе стало больше смолы и дегтя, запах мокрых канатов был сильнее, а на улицах попадались матросы — широкоплечие, в грубой одежде, с натянутыми капюшонами. У многих — серьги в ухе. На руках — следы соли и работы.
У самого дома Луизы стояли две бочки и вывеска — деревянная, с простым знаком, похожим на кружку и рыбу рядом. Дверь была открыта, и оттуда тянуло теплом и запахом еды.
Марта остановилась, нервно сглотнула.
— Она строгая, — прошептала.
— Это хорошо, — сказала Хелена.
Они вошли.
Внутри было полутемно, но уютно: столы из тёмного дерева, лавки, очаг в углу, откуда шёл жар. За столами сидели мужчины, пили, ели. Кто-то поднял голову и посмотрел на Хелену. Взгляды задержались.
Из-за стойки вышла женщина лет сорока с лишним. Крепкая, с прямой спиной, волосы убраны под чепец. Платье простое, но чистое и добротное. Глаза серые, внимательные.
— Марта, — сказала женщина. — Это ты.
— Луиза… — Марта торопливо. — Госпожа фон Штайн.
Луиза перевела взгляд на Хелену. В этом взгляде не было восторга. Было оценивание — быстрое, точное.
— Молодо, — сказала Луиза без улыбки. — Я ожидала… другую.
Хелена ответила спокойно:
— Вдовы бывают разными.
Луиза усмехнулась.
— Это правда. Что принесли?
Марта быстро подала корзинку. Луиза сняла ткань, вдохнула запах и замолчала. Её лицо стало серьёзнее.
— Это… то самое, — сказала она тихо.
Хелена кивнула.
— Да.
— И вы хотите, чтобы я это продавала?
— Да.
Луиза подняла глаза.
— За сколько?
Хелена не торопилась. Она назвала цену — не максимальную, но с расчётом. Чтобы Луиза захотела торговаться, а не отвернулась. Луиза прищурилась.
— Дорого.
— Это новый товар, — сказала Хелена. — И вы получите тех, кто платит за новое.
Луиза откинулась чуть назад, будто примеряя слова.
— Мои люди едят кашу и мясо. Купцы едят то, что привычно. Ты предлагаешь мне ракушки.
Хелена смотрела на неё прямо.
— Они уже попробовали. И вам понравилось.
Луиза усмехнулась снова, но теперь с уважением.
— Ты говоришь так, будто это факт.
— Это факт, — сказала Хелена.
Луиза наклонилась ближе.
— Условие?
Хелена ответила ровно:
— Морепродукты вы берёте у меня. Я даю вам рецепт и показываю подачу. Вы платите за поставку. Если вы хотите на этом сделать имя — я не мешаю. Но вы не покупаете у других.
Луиза хмыкнула.
— А если другие будут дешевле?
— Тогда они будут хуже, — сказала Хелена. — И вы потеряете клиентов. Это будет дороже, чем разница в цене.
Луиза смотрела на неё долго, затем сказала:
— Ты умеешь говорить. Откуда?
Хелена не улыбнулась.
— Я умею считать.
Луиза рассмеялась коротко.
— Ага. Считать. Хорошо. Сколько ты можешь поставлять?
Хелена назвала объём. Луиза подняла брови.
— Много.
— Это начало, — сказала Хелена. — Потом будет больше.
Луиза прищурилась.
— Потом — это когда?
— Когда будет человек, который ловит не для себя, — сказала Хелена. — А для дела.
Луиза кивнула.
— У меня есть знакомые рыбаки. Но они берут много.
— Я не покупаю воздух, — сказала Хелена. — Я покупаю товар. Мы договоримся.
Луиза опёрлась руками о стойку, наклонилась вперёд.
— Ладно. Я возьму первую партию. Скидка?
Хелена не стала улыбаться. Она сказала спокойно:
— Для первого заказа — скидка. Тридцать процентов. Потому что вы первая, кто согласился.
Луиза моргнула, будто не ожидала такого.
— Тридцать?
Хелена кивнула.
— Да.
Луиза медленно выпрямилась.
— Ты либо сумасшедшая, либо уверенная.
— Уверенная, — сказала Хелена.
Луиза посмотрела на неё и вдруг улыбнулась — впервые за разговор, но улыбка была без мягкости, деловая.
— Ладно, госпожа фон Штайн. Я беру. И хочу, чтобы ты показала, как это подавать. Не на словах. Руки — лучше слов.
— Сегодня, — сказала Хелена. — У вас есть место?
Луиза кивнула на стол у стены.
— Туда.
В этот момент один из мужчин за соседним столом поднялся и подошёл ближе. Он был крупный, с бородой, в одежде купца.
— Луиза, — сказал он громко. — Ты что, серьёзно будешь продавать это? Ракушки? Люди смеяться будут.
Луиза повернула к нему голову. Взгляд был спокойный, но холодный.
— Сядь, Карл. Если ты хочешь смеяться — смейся в своём доме.
Карл фыркнул.
— А это кто?
Луиза посмотрела на Хелену.
— Это та, кто будет приносить мне деньги. А ты — будешь либо платить, либо молчать.
Карл открыл рот, потом закрыл. Он отступил.
Хелена отметила: Луиза умеет держать людей. Это важно.
Они устроили показ просто и быстро. Хелена не превращала это в театр. Она показала, как раскладывать лапшу, как класть мидии, как поливать соусом, как оставить лимон, как подать вино — не “для роскоши”, а чтобы вкус был завершён.
Луиза смотрела внимательно. Её пальцы запоминали движения. Это было не кокетство, а работа.
— У тебя руки точные, — сказала Луиза, когда они закончили.
— Это привычка, — коротко ответила Хелена.
— Марта сказала, ты ешь на кухне со слугами, — неожиданно сказала Луиза, понижая голос.
Хелена подняла глаза.
— Марта много говорит.
Луиза усмехнулась.
— Марта говорит, когда ей страшно. А ей, видно, страшно.
Хелена ответила ровно:
— Мне тоже. Но это не повод делать глупости.
Луиза посмотрела на неё, как на равную, и сказала:
— В городе тебя будут давить. Гильдия не любит, когда женщина делает деньги. Особенно молодая.
— Я знаю, — сказала Хелена.
— Не говори “я знаю”, — фыркнула Луиза. — Так говорят люди, которые потом плачут.
Хелена посмотрела на неё спокойно.
— Я не плачу, — сказала она.
Луиза хмыкнула. Потом махнула рукой.
— Ладно. Мне нужен договор. Писец есть рядом, у ратуши. Но он с гильдией. Он будет нос воротить.
— Мы найдём другого, — сказала Хелена.
Луиза кивнула.
— Найди. И ещё… — она наклонилась ближе. — К тебе приходили из суда?
Хелена не ответила сразу. Она сказала честно:
— Нет. Но придут.
Луиза вздохнула.
— Придут. И принесут бумагу так, будто это милость. А это повод залезть тебе под кожу.
Хелена кивнула.
— Спасибо.
Луиза усмехнулась.
— Не за что. Ты мне скидку дала — я тебе слова.
Хелена поднялась.
— Завтра первая партия.
— Жду, — сказала Луиза.
Марта выдохнула, будто всё это время держала дыхание.
Они вышли на улицу.
Порт был совсем рядом. Это чувствовалось по звукам: скрип канатов, стук дерева о дерево, короткие команды, выкрики, ругань матросов. В воздухе висела смола и деготь, мокрая шерсть, рыба, соль. Здесь запах был плотнее, тяжелее, и к нему примешивалась влажная древесина — запах трюма.
Хелена остановилась на мгновение и посмотрела на порт.
Корабли стояли вдоль причалов — не огромные, но крепкие. Мачты тянулись вверх. Паруса были свернуты, как плотные рулоны ткани. Люди двигались быстро, потому что здесь время было не философией, а грузом: не успеешь — потеряешь.
— Здесь всё решается быстро, — сказала Марта.
Хелена ответила тихо:
— Быстро решаются только ошибки. Остальное — делается.
Марта не поняла, но кивнула. Она привыкла к тому, что госпожа говорит коротко.
В этот момент сзади раздался голос:
— Госпожа фон Штайн?
Хелена повернула голову.
К ним подходил мужчина в одежде городского служащего: плащ аккуратный, на груди — знак, в руках — свёрток бумаги с лентой и печатью.
Марта побледнела.
— Госпожа… — прошептала она.
Хелена стояла ровно. Не сделала шага назад.
— Да, — сказала она.
Мужчина протянул свёрток.
— Вам предписано явиться в суд гильдии на слушание по делу долгового обязательства и жалобы кредитора. Срок — через четыре дня.
Хелена взяла бумагу. Печать была тёмная, воск плотный.
— Кто кредитор? — спросила она.
Мужчина моргнул, не ожидая вопроса сразу.
— В документе указано.
— Я спрашиваю: кто кредитор? — повторила Хелена. Голос ровный.
Мужчина проглотил слюну.
— Хайнц Крюгер. Через представителя.
Хелена кивнула.
— Где заседание?
— У ратуши, зал гильдии. Вам объяснят.
Хелена посмотрела на него.
— Вы свободны.
Мужчина, явно ожидавший эмоций, поклонился и быстро ушёл.
Марта схватилась за край плаща.
— Госпожа… четыре дня…
Хелена развернула бумагу, прочла. Пальцы держали ровно. Лицо не изменилось.
Внутри у неё уже работал расчёт.
«Четыре дня — мало, если у тебя нет юриста и нет доступа к оригиналам. У меня есть оригиналы. Мне нужен человек, который знает местные процедуры. Не чтобы он думал за меня — чтобы он говорил правильными словами там, где слова важнее смысла».
Она свернула документ.
— Мы идём к юристу, — сказала она.
— Сейчас? — Марта моргнула.
— Сейчас, — ответила Хелена.
Юриста в этом городе называли по-разному: поверенный, советник, человек, который “умеет с бумагами”. Марта знала дорогу — не к самому влиятельному, а к тому, кто не живёт на подачки гильдии.
Они шли через улицы, и Хелена запоминала названия, которые Марта бросала по дороге: Рыбный переулок, улица Ткачей, площадь у ратуши. Названия были простые — от ремёсел. Город говорил о себе работой, а не украшениями.
У ратуши было многолюдно. Здание массивное, кирпичное, с высокими окнами. Перед входом стояли мужчины в плащах получше, разговаривали коротко, жестами, будто слова стоят дорого. Хелена заметила, как один из них взглянул на неё и что-то сказал другому. Тот повернул голову, усмехнулся.
Она не ускорила шаг.
Марта шла ближе, плечи напряжены.
Юрист — поверенный — сидел не в ратуше. Он сидел в доме рядом, в узкой улице, где было тише. Дверь была деревянная, без вывески. Только маленький знак с пером.
Внутри пахло воском, старой кожей и чернилами. Свет был тусклый, но чистый. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, худой, с уставшими глазами. На носу — небольшие очки, что здесь было редкостью. Он поднял голову, увидел Хелену, взгляд стал внимательным.
— Чем могу служить?
Хелена положила на стол повестку.
— Меня вызывают в суд гильдии. Я вдова Генриха фон Штайна.
Мужчина не изменился лицом, но глаза стали острее.
— Фон Штайн… — он произнёс фамилию осторожно. — Да. Слышал.
Хелена не спросила “что слышали”. Она спросила другое:
— Какие у меня права как у вдовы?
Мужчина моргнул, будто оценил вопрос.
— Право представлять дом… зависит от того, как оформлено наследование и какие договоры были заключены при жизни мужа. И от того, кто именно предъявляет иск.
— Крюгер, — сказала Хелена. — Через представителя.
Мужчина кивнул.
— Хайнц Крюгер — ростовщик. Он любит проценты.
Хелена кивнула.
— Мне нужна рассрочка и прекращение давления до решения суда. Я готова платить по графику, если долг подтверждён. Но я хочу видеть оригиналы договоров.
Мужчина смотрел на неё так, будто пытался понять, кто перед ним. Молодая вдова говорит слишком ровно, слишком точно.
— Вас зовут? — спросил он.
— Хелена фон Штайн.
— А меня — Герхард Шульц, — сказал он. — Поверенный. Вы понимаете, что суд гильдии… не любит, когда женщина спорит?
Хелена ответила спокойно:
— Я не спорю. Я прошу документы.
Герхард выдохнул коротко, почти улыбнулся.
— Это правильнее.
Он взял повестку, прочёл, щёлкнул пальцем по печати.
— Срок короткий. Вам нужно: доказать, что вы дееспособны как представитель дома, показать, что вы не уклоняетесь, и попросить о милости… — он замялся, — потому что они любят слово “милость”.
Хелена кивнула.
— Я попрошу о милости. И приложу расчёт.
Герхард поднял брови.
— Расчёт?
Хелена положила перед ним один из переписанных Оскаром листов.
— Это часть учёта. Я вижу несоответствия. Я хочу проверить, кто вёл книги после смерти мужа.
Герхард взял лист, пробежал глазами.
— Почерк… — он нахмурился. — Это не ваш муж.
— Это управляющий, — сказала Хелена. — Клаус Риттер.
Герхард тихо присвистнул.
— Риттер… Да. Он давно крутится возле этого дома.
Хелена посмотрела на него.
— Вы можете представлять меня в суде?
Герхард не ответил сразу. Он оценивал риск. Гильдия может ему перекрыть доступ к работе.
— Могу, — сказал он наконец. — Но это будет стоить денег.
Хелена кивнула.
— Я заплачу.
Герхард посмотрел на её лицо, на руки.
— У вас есть деньги?
Хелена не стала врать.
— Есть немного. И будет оборот.
Герхард усмехнулся.
— Вы говорите как купец.
— Я вдова купца, — сказала Хелена.
Герхард кивнул.
— Хорошо. Тогда первое: вы не должны рассказывать в суде, что вас обманывали. Вы должны говорить: “я прошу разъяснить”, “я прошу представить”, “я прошу дать срок”. И всегда — с уважением.
Хелена кивнула.
— Я умею.
— Второе: вам нужен документ о праве вести дела. Есть ли завещание?
Хелена ответила честно:
— Я ещё не видела всё.
— Тогда сегодня вы идёте в городской дом, находите завещание или договор, который подтверждает ваши полномочия. Если нет — мы будем просить суд временно признать вас управляющей, потому что иначе дом рушится.
Хелена кивнула.
— Я принесу.
— Третье: вы должны показать, что уже начали работать. Суд любит видимость порядка.
Хелена сказала спокойно:
— У меня есть договор поставки.
— С кем?
— С хозяйкой дома для купцов. Луиза Беренд.
Герхард поднял брови.
— Луиза? Она известная.
— Она будет платить, — сказала Хелена.
Герхард усмехнулся.
— Тогда у вас есть шанс.
Он взял перо.
— Я составлю вам бумагу о том, что вы наняли меня. И письмо для суда о просьбе рассрочки. Но помните: там будут говорить неприятные вещи. Они будут напоминать, что вы женщина.
Хелена посмотрела на него ровно.
— Это не факт. Это мнение.
Герхард замер на секунду, потом тихо рассмеялся — коротко, без веселья.
— Вы опасная, госпожа фон Штайн.
Хелена не улыбнулась.
— Я просто хочу жить.
Герхард кивнул.
— Тогда принесите мне завтра всё, что найдёте. И держитесь в городе осторожно. Риттер узнает, что вы здесь.
Хелена встала.
— Он уже узнает, — сказала она. — Это не вопрос.
Марта выдохнула, будто только сейчас поняла, что всё происходит по-настоящему.
Они вышли на улицу. Шум города снова ударил. Но теперь у Хелены было то, что она любила: процедура. Чёткая последовательность действий. Опора на бумагу.
— Госпожа, — тихо сказала Марта, — вы… совсем не боитесь.
Хелена посмотрела на неё.
— Я боюсь, — сказала она. — Но страх не платит долги.
Марта опустила глаза и кивнула.
Когда они возвращались к городскому дому, Хелена чувствовала, как на них смотрят иначе. Не потому что они изменились. Потому что в руках у Хелены теперь была повестка, а в голове — план.
У входа в дом стоял мальчишка, делал вид, что просто проходит мимо. Когда Хелена подошла ближе, он резко отвернулся и пошёл быстрее. Хелена отметила это спокойно.
«Наблюдение. Донесение».
Она не сказала ничего Марте.
Во дворе Оскар встретил их хмурым взглядом.
— Госпожа. Риттер был здесь.
Марта побледнела.
Хелена остановилась.
— Когда?
— Пока вы были у Луизы. Он заходил, спросил, где вы. Вильгельм сказал, что вы в городе. Он усмехнулся и ушёл. Но… он смотрел.
Хелена кивнула.
— Что с бумагами?
Оскар протянул ей свёрток.
— Нашёл это. Завещание не нашёл. Но нашёл договор — печать Генриха. Там сказано, что в случае его смерти вы можете вести дела дома до решения гильдии.
Хелена взяла свёрток, развернула. Печать была старая, но целая. Подпись Генриха — ровная, уверенная.
Внутри у неё было облегчение — не эмоциональное, а функциональное. Как когда находишь нужный документ в папке, которую считали пустой.
— Хорошо, — сказала она.
Оскар выдохнул.
— И ещё. Вильгельм сказал, что Риттер оставил письмо. Для вас.
Оскар протянул конверт. Печать — простая. Подписи нет снаружи.
Хелена не открыла сразу. Она положила письмо в мешочек.
— Позже, — сказала она.
Она поднялась в кабинет и закрыла дверь. Оскар остался снаружи.
Хелена разложила на столе: договор с подписью Генриха, повестку, бумаги Риттера, письма поставщиков. Всё — ровными стопками. Порядок на столе был не эстетикой, а оружием.
Она открыла письмо Риттера.
Почерк размашистый, уверенный. Слова вежливые, но под ними чувствовалась улыбка человека, который уверен в своей власти.
Он писал, что обеспокоен её здоровьем, что суд — неприятное место, что он готов “помочь”, если она подпишет доверенность на управление торговым домом, “чтобы избавить госпожу от лишних тягот”.
Хелена дочитала до конца, сложила письмо и положила в отдельную стопку.
Внутри поднялся сухой сарказм — короткий, как щелчок.
«Забота. Доверенность. Полное управление. Отличный способ назвать кражу заботой».
Она накрутила локон на палец и отпустила. Потом взяла чистый лист и начала писать — медленно, аккуратно, подражая местному стилю, чтобы не выделяться.
Письмо поверенному Герхарду Шульцу: что у неё есть документ о праве вести дела; что есть письмо Риттера; что она просит подготовить ответ и позицию для суда.
Она писала ровно. Не эмоционально. Но внутри ощущала, как в этом молодом теле, в этом городе, среди кирпича и соли, всё становится на свои места.
Тем же вечером, в другой части Любека, в доме, где пахло не рыбой и дымом, а чистой тканью и дорогим вином, мужчина по имени Эрик Ланге получил короткое донесение.
Его люди умели говорить мало. Он ценил именно это.
— Вдова фон Штайн приехала в город, — сказал человек у двери. — Была у Луизы Беренд. Ей принесли повестку. Потом пошла к поверенному Шульцу.
Эрик поднял глаза от стола. Лицо у него было спокойное. Волосы каштановые, в свете свечи отдавали рыжиной. Глаза — серо-голубые, холодные.
— Молодая? — спросил он.
— Очень, — ответил человек. — Говорят, выглядит как девочка.
Эрик не улыбнулся.
— А что делает?
— Не плачет, — сказал человек. — Идёт туда, куда надо.
Эрик помолчал. Потом сказал коротко:
— Завтра хочу её увидеть. Не подходить. Смотреть.
Человек кивнул и вышел.
Эрик остался один. Он не строил догадок вслух. Он просто отметил: вдова фон Штайн не ведёт себя так, как ждут от вдовы. Значит, рядом с ней будет движение. А движение в торговле — это шанс. Или угроза.
Он поднял бокал, сделал глоток и поставил обратно.
Свеча потрескивала. В комнате было тихо.
Эрик не любил шум. Шум мешал слышать главное.
А главное уже прозвучало: вдова приехала. И вместо просьб пошла к тем, кто умеет держать бумаги.
Хелена спустилась вниз уже в сумерках. В доме пахло сыростью и дымом. Оскар сидел у стола, Герта принесла в узле еду — чтобы не светиться на кухне, где могли быть уши.
— Мы возвращаемся на виллу, — сказала Хелена.
Оскар поднял голову.
— Сегодня?
— Сегодня. Мне нужно думать в тишине. А здесь много глаз.
Оскар кивнул. Марта побледнела от усталости, но не спорила.
Хелена смотрела на них и отмечала не словами, а внутренним расчётом: люди держатся. Значит, у неё уже есть опора.
Она не улыбалась. Но когда накинула плащ и почувствовала на лице влажный воздух, ей стало легче дышать.
Город показал зубы. И дал инструменты.
Теперь нужно было сделать главное: не дать себя втянуть в чужую “заботу” и прийти в суд не с просьбой, а с бумагой, которая говорит громче любого голоса.
Она села на тележку, руки сложила на коленях. Оскар тронул лошадь.
Колёса пошли по булыжнику. Город остался позади, и шум постепенно растворился.
Хелена не думала о том, как всё несправедливо. Она думала о сроках, печатях и людях, которые ошибаются, когда считают молодую женщину пустым местом.
На пустом месте иногда строят дом.
Только не словами. Делом.

Глава 4.

Глава 4

Цена слова
Утро на вилле было серым и влажным. Ночь прошла без сна — не от страха, а от работы мысли. Хелена лежала, глядя в темноту, и по очереди прокручивала в голове: повестку, договор с подписью Генриха, письмо Риттера, лицо поверенного Шульца, глаза Луизы.
Когда за окном посветлело, она встала без колебаний.
Сегодня нужно было не просто вернуться в город. Сегодня нужно было показать, что она там не случайная фигура.
Она оделась иначе.
Платье — тёмно-зелёное, с плотным лифом и более строгой линией плеч. Ткань тяжелее, чем вчерашняя, и держит форму лучше. На манжетах — аккуратная вышивка, не кричащая, но заметная, если присмотреться. Пояс — кожаный, с металлической пряжкой. Не украшение, а практичная деталь.
Волосы она уложила строже — коса тугая, ни одного выбившегося локона. Сегодня она не хотела выглядеть мягче, чем есть.
Внизу Герта уже ставила на стол хлеб и сыр.
— Вы опять в город, госпожа? — спросила она тихо.
— Да, — сказала Хелена. — И сегодня мы вернёмся позже.
Оскар стоял у двери, ждал. В его руках — свёрток с бумагами. Томас тёр глаза — он встал рано, потому что хотел быть полезным.
— Я поеду с вами? — спросил мальчик.
Хелена посмотрела на него внимательно.
— Нет. Сегодня ты останешься. И будешь считать, сколько мидий мы собрали. Записывать — ровно.
— Я умею считать, — быстро сказал Томас.
— Проверим, — ответила она спокойно.
Томас вспыхнул от серьёзности задания.
Марта уже стояла во дворе. Сегодня она выглядела менее растерянной — вчерашний успех с Луизой придал ей уверенности.
Тележка тронулась.
Дорога в город теперь казалась короче — не потому что изменилась, а потому что у Хелены внутри уже не было растерянности. Она смотрела на деревья, на поля, на людей, и всё это складывалось в схему.
В схеме главное — кто принимает решения.
У ворот города стражник был другой. Он посмотрел на неё внимательнее, чем вчера.
— Опять вы, госпожа?
— Опять, — сказала Хелена.
Он хмыкнул, но пропустил.
Город сегодня был шумнее. Рынок кипел. Из лавок доносились выкрики. Один торговец громко спорил с покупателем о цене на соль. Женщина с корзиной яблок чуть не столкнулась с ними.
— Смотри под ноги! — крикнула она на Марту.
Марта вспыхнула, но Хелена тихо сказала:
— Идём.
Она не собиралась ввязываться в уличные сцены. Её время стоило дороже.
У городского дома их ждал Вильгельм. Лицо его было бледнее обычного.
— Госпожа… — он замялся. — Сегодня утром приходил человек от Крюгера. Сказал, что в суде будут… строгие.
Хелена посмотрела на него ровно.
— В суде всегда строгие, — сказала она. — Для этого их туда и ставят.
Вильгельм не понял, шутка ли это, но кивнул.
В кабинете она разложила бумаги снова. Герхард Шульц должен был прийти сам — он обещал зайти, чтобы просмотреть оригиналы.
Она ждала, стоя у окна. С улицы доносились голоса. Два мальчишки спорили, кто быстрее донесёт мешок. Лошадь фыркнула.
В дверь постучали.
Герхард вошёл, снял плащ, аккуратно повесил.
— Госпожа фон Штайн.
— Господин Шульц.
Он сел, не спрашивая разрешения — привычка человека, который работает, а не кланяется.
— Показывайте.
Она разложила перед ним документы: договор с подписью Генриха, записи Риттера, письмо с предложением доверенности.
Герхард долго молчал, перебирая бумаги.
— Он хотел, чтобы вы подписали это? — спросил он, поднимая письмо.
— Да.
— И вы…?
— Нет.
Герхард хмыкнул.
— Разумно.
Он ткнул пальцем в договор.
— Это хорошо. Здесь чётко сказано, что вы можете управлять домом до решения гильдии. Это даёт вам голос.
— Мне нужен не голос, — сказала Хелена. — Мне нужен срок.
Герхард посмотрел на неё.
— Вы не боитесь, что они откажут?
— Боюсь, — ответила она. — Но если я не попрошу — откажут точно.
Герхард усмехнулся.
— Ваша логика мне нравится.
Он взял перо.
— Мы составим ходатайство о рассрочке. И запрос на предоставление оригиналов долговых договоров. Вы не обвиняете. Вы просите разъяснить.
— Я не обвиняю, — сказала Хелена. — Пока.
Герхард задержал на ней взгляд.
— Пока — хорошее слово.
Когда бумаги были составлены, он поднялся.
— Я подам это сегодня. И буду в суде рядом.
— Спасибо, — сказала Хелена.
— Не благодарите раньше времени, — ответил он сухо.
Он ушёл.
Хелена осталась в кабинете. Она чувствовала усталость — но не растерянность. Это была рабочая усталость.
— Госпожа, — тихо сказал Оскар, — к вам посетитель.
— Кто?
— Не представился. Сказал, что по делу поставок.
Хелена кивнула.
— Пусть войдёт.
Через несколько секунд в дверях появился мужчина лет тридцати пяти. Каштановые волосы с рыжим отливом, аккуратно подстриженные. Плащ добротный, не показной. На ногах — кожаные сапоги, чистые. Взгляд — спокойный, серо-голубой, внимательный.
Он поклонился ровно настолько, насколько нужно.
— Госпожа фон Штайн.
— Да.
— Эрик Ланге.
Имя прозвучало спокойно, без пафоса.
Хелена кивнула.
— Чем могу быть полезна, господин Ланге?
Он прошёл в кабинет, огляделся быстро, но не нагло.
— Слышал, вы запускаете новый товар. Морепродукты.
— Слышали быстро, — сказала Хелена.
— В порту слухи ходят быстрее кораблей.
В его голосе не было насмешки. Было лёгкое любопытство.
— И что вы хотите? — спросила она.
— Посмотреть, — ответил он.
— На меня?
— На дело, — сказал он.
Пауза.
Он не пытался улыбаться шире, чем нужно. Не говорил лишнего.
— Я занимаюсь перевозками, — продолжил он. — И треской. Ваш муж был моим конкурентом.
— Был, — спокойно сказала Хелена.
— Теперь вы.
— Теперь я.
Он чуть приподнял бровь.
— Вы уверены?
— В том, что я управляю домом? Да.
Он медленно прошёлся по комнате, остановился у стола, но не коснулся бумаг.
— Вы понимаете, что рынок трески насыщен?
— Да.
— И что морепродукты — риск?
— Да.
— И всё равно?
— И всё равно.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Почему?
Хелена ответила спокойно:
— Потому что риск дешевле бездействия.
Он усмехнулся едва заметно.
— Интересный ответ.
Он помолчал, затем сказал:
— Я хотел бы купить первую партию. С условием.
— Каким?
— Я беру пробную поставку. Если товар продаётся — мы обсуждаем перевозку на более дальние рынки.
— Куда?
— В Бремен. И дальше.
Хелена не изменилась лицом, но внутри отметила: «Он мыслит шире, чем порт».
— Цена? — спросила она.
Он назвал цену ниже той, что она предлагала Луизе.
Хелена не стала торговаться сразу. Она посмотрела на него ровно.
— Вы хотите скидку?
— Я хочу увидеть, стоит ли это вложений.
— Тогда вы платите полную цену, — сказала она. — За первую партию.
Он усмехнулся.
— Смело.
— Вы пришли ко мне, — сказала она. — Не я к вам.
Пауза.
Он кивнул.
— Двадцать процентов скидки, — сказал он.
— Пятнадцать, — ответила она.
Он посмотрел на неё дольше, чем нужно. Не с интересом мужчины к женщине — с интересом купца к партнёру.
— Хорошо. Пятнадцать.
Она протянула ему руку. Он на секунду замер — рукопожатие здесь не было привычным между мужчиной и женщиной. Но он пожал.
Рука у него была тёплая, крепкая. У неё — холодная, сухая.
— Договор будет письменный, — сказала она.
— Разумеется, — ответил он.
Он развернулся к выходу, но на пороге остановился.
— В суде будет неприятно, — сказал он спокойно. — Они любят давить.
— Я не люблю, когда на меня давят, — ответила она.
Он чуть склонил голову.
— Тогда нам будет интересно наблюдать.
Он вышел.
Оскар посмотрел на Хелену.
— Это Ланге?
— Да.
— Он серьёзный.
— Я тоже, — сказала она.
Оскар хмыкнул.
— Он не из тех, кто жалеет.
— Мне не нужна жалость, — ответила она.
Она подошла к окну. На улице Эрик Ланге уже разговаривал с кем-то, потом повернулся и, словно случайно, бросил взгляд вверх — к окну кабинета.
Их взгляды встретились на секунду.
В его глазах не было насмешки. Не было снисходительности. Был интерес.
Хелена не отвела взгляд первой.
Потом он отвернулся и ушёл.
Она медленно выдохнула.
— Госпожа? — тихо спросила Марта.
— Работаем, — сказала Хелена.
И в её голосе было то самое спокойствие, за которым прячется расчёт.

Глава 5.

Глава 5

Соль на пальцах
Хелена проснулась не от звука, а от ощущения — холодная полоска воздуха коснулась щеки, как бывает, когда ставня закрыта неплотно. Она открыла глаза и несколько секунд смотрела в темноту под потолочными балками, пока сознание окончательно не собралось. Тело лежало спокойно, но внутри уже шёл перечень дел: берег — сбор — сортировка — первая партия Луизе — пробная партия Ланге — письмо Шульцу — бумаги — люди — еда.
Она села, потёрла ладонью затылок. Волосы ночью немного распушились, и это раздражало больше, чем хотелось признавать. В двадцать первом веке она бы просто собрала их резинкой, а здесь каждая мелочь требовала времени: шнурок, лента, шпильки. Время тут было другим — не медленным, а вязким.
Хелена оделась без помощи. Платье выбрала простое, рабочее, серо-синее, плотное, чтобы держало тепло и не жалко испачкать. Под него — льняная рубаха. На ноги — чулки и кожаные башмаки, уже привычно жёсткие. Плащ оставила на крючке: до берега недалеко, а ей нужно было чувствовать руки и воздух, чтобы голова работала яснее.
Внизу было слышно, как Герта возится у очага: скрип деревянной лопатки, глухой стук крышки по котлу. Хелена спустилась, остановилась на пороге кухни.
Герта стояла у стола, волосы убраны под платок, рукава закатаны. Томас сидел на лавке с дощечкой и угольком, старательно выводил цифры. Марта резала ткань на полосы — аккуратно, ровно, как будто боялась сделать лишний надрез. Оскар у двери чинил ремень для корзины, протягивал через пряжку и проверял, чтобы не треснула.
— Доброе, — сказала Хелена.
Томас поднял голову первым.
— Я записал вчерашнее, — выпалил он, и щеки у него порозовели. — И сегодня тоже буду записывать.
— Покажи, — сказала Хелена.
Он протянул дощечку. Цифры были неровные, но читабельные. Он старался, не хитрил.
— Хорошо, — сказала Хелена.
Томас резко выпрямился, словно ему выдали медаль.
Герта фыркнула, но в глазах у неё было довольство — тихое, без слов.
— Поесть надо, — сказала Герта, ставя на стол миску с кашей. — На берег голодной не ходят. Там голова кружится.
— Я поем, — коротко ответила Хелена и села.
Каша была густая, тёплая. Хлеб — вчерашний, но не черствый. Хелена ела медленно, прислушиваясь к телу: слабость уходила, но полностью не исчезла. Её это устраивало. Слабость заставляла не суетиться.
Оскар поставил рядом корзины, проверил ещё раз ручки.
— Сегодня много брать? — спросил он.
— Сегодня — столько, чтобы Луиза не сказала, что мы играем в детские забавы, — сказала Хелена. — Но чтобы не сгнило по дороге.
— Сгниёт — выбросят, — мрачно согласился Оскар.
Герта, не поднимая головы, добавила:
— И чтобы мне потом не слышать, что я “вдовье угощение испортила”. Я их, знаешь, в котле утоплю.
— Герта, — сказала Хелена ровно.
— Я молчу, — буркнула Герта. Но уголки губ у неё дрогнули.
Хелена отметила: сарказм Герты — полезная вещь. Он снижал напряжение.
После завтрака они пошли на берег. Корзины несли Оскар и Марта. Томас бежал впереди, но Хелена остановила его взглядом — и он замедлил шаг, будто вспомнил, что бегать без причины здесь не принято.
Песок был влажный, прохладный. У кромки воды лежали водоросли и ракушки. Мидии блестели темнотой, когда их смачивала волна.
— Только целые, — напомнила Хелена.
— Я знаю, — быстро сказал Томас и тут же добавил, уже более сдержанно: — Госпожа.
Хелена присела, взяла первую мидию, провела пальцем по створкам. Солёная вода холодила кожу. Она подняла взгляд на Марту.
— Ты вчера видела, как смотрели на тарелку?
— Да, госпожа, — кивнула Марта. — Они сначала смеются, потом едят.
— Вот и сегодня будет так же, — сказала Хелена. — Только смеяться будут громче. В городе громко смеются, когда хотят что-то отнять.
Марта побледнела, но промолчала.
Оскар собирал молча, быстро. Он делал это так, будто считал не мидии, а дни до зимы: без лишних движений, без разговоров. Томас копировал его темп, но иногда всё равно отвлекался — то на краба, то на чайку. Хелена пару раз коротко сказала:
— Томас.
И этого хватило, чтобы мальчик снова становился серьёзным.
Когда корзины наполнились, Хелена выпрямилась, встряхнула руки. Пальцы были холодные, пахли солью.
— Возвращаемся. Герта, котёл готов?
— Готов, — сухо сказала Герта. — Я не первый день на кухне, госпожа.
— Я и не спорю, — ответила Хелена.
Герта посмотрела на неё быстро и отвела взгляд. По выражению лица было видно: ей нравится, когда с ней разговаривают как с человеком, а не как с мебелью.
На кухне началась работа. Герта кипятила воду. Марта чистила стол, расстилала ткань для корзин. Томас промывал мидии под присмотром Хелены — не потому что она не доверяла, а потому что один испорченный мешок мог стоить дороже, чем кажется.
— Не дави, — сказала Хелена, когда Томас слишком крепко сжал створки.
— Я аккуратно, — пробормотал он.
— Аккуратно — это когда ты не доказываешь, что ты аккуратный, — ответила Хелена.
Томас замер, потом кивнул и стал работать тише. Оскар хмыкнул — коротко, в сторону.
— Что? — спросила Хелена, не поднимая головы.
— Ничего, госпожа. Просто… я бы хотел, чтобы мне так говорили в детстве. Было бы меньше шишек.
— Было бы больше упрямства, — ответила Хелена.
Оскар усмехнулся и снова замолчал.
Герта готовила лапшу. Сегодня она делала её уже без постоянного взгляда на Хелену, но каждый раз, когда брала соль или вино, всё равно задерживала руку, будто ждала подтверждения.
— Делай как вчера, — сказала Хелена.
— Я помню, — ответила Герта и небрежно добавила: — У меня голова не только платок держит.
— Я это заметила, — сказала Хелена.
Марта фыркнула, зажала рот ладонью, чтобы не засмеяться громко. Томас сделал вид, что не слышит, но уши у него покраснели.
Хелена работала рядом. Она не бегала по кухне и не делала из процесса спектакль. Просто делала то, что нужно: бульон — в отдельную миску, чтобы не потерять вкус; лимоны — тонкими ломтиками; зелень — в конце, чтобы не превратилась в мокрую тряпку.
Когда первая партия была готова, Хелена отобрала тарелки для Луизы: аккуратные, одинаковые. Потом — отдельный мешочек с мидиями и крабом для Ланге: меньше, но качественнее, чтобы его люди не сказали «пища для бедняков».
— Оскар, — сказала она, — поедем вдвоём. Марта — с нами. Томас остаётся с Гертой.
Томас открыл рот, хотел возразить, но вспомнил вчерашний тон и молча кивнул. Герта посмотрела на него и сказала:
— Не дуйся. Мужики в порту тебя всё равно в бочку посадят, если полезешь под ноги.
Томас нахмурился, но промолчал.
Они выехали к городу ближе к полудню. Погода была ровная: не холодно, но сыро. Дорога вела через те же места, но Хелена теперь замечала больше. Слепленные глиной стены в предместье, узкие окна, деревянные навесы. Встречные телеги с бочками — пахло рыбой и солью. Женщины, несущие бельё, — пахло мокрой тканью и дымом.
Хелена держала руки на коленях, пальцы сцеплены. Она не любила, когда её руки выдают нервозность.
У городских ворот их задержали дольше, чем вчера. Стражник посмотрел на корзины.
— Что везёте?
Оскар открыл рот, но Хелена сказала сама — ровно, без объяснений:
— Товар.
Стражник посмотрел на неё внимательнее.
— Товар вдовы фон Штайна?
— Да.
— Говорят, вы теперь сами торгуете.
— Говорят много, — сказала Хелена.
Стражник хотел улыбнуться, но не решился. Пропустил.
В городе было оживлённо. На рынке кричали. У лавки с тканями спорили. На площади у ратуши стояли люди в одежде лучше — плотная шерсть, меховые оторочки, кожаные сумки. Мимо прошёл человек с свитком, печать висела на ленте — очередная бумага, очередная власть.
Хелена не задерживалась. Они направились к трактирам у порта.
У Луизы было полно людей. На пороге стояла служанка — та самая Анна, и пыталась вынести поднос, не разлив суп.
— Осторожно, — сказала Луиза громко. — Ты носишь, как будто тебе за это не платят.
Анна вспыхнула и ускорилась, отчего чуть не споткнулась.
Луиза увидела Хелену.
— А вот и вы, — сказала она, и в голосе было удовлетворение. — Быстро.
— Я не люблю затягивать, — ответила Хелена.
— Я тоже. Это дорого, — Луиза махнула рукой, и люди у ближайшего стола повернули головы.
— Это она? — спросил один купец, не скрывая любопытства.
— Она, — ответила Луиза. — И если ты хочешь говорить — говори со мной, а не про неё.
Купец усмехнулся, но замолчал.
Хелена поставила корзину на стол, сняла ткань. Запах моря ударил сразу — свежий, чистый.
Луиза вдохнула и сказала тихо:
— Это хорошо.
— Сколько вам нужно на сегодня? — спросила Хелена.
— Сколько есть, — ответила Луиза. — Сегодня они ели так, будто я им мясо бесплатно раздаю. И знаешь что? Один из них попросил “ещё”. Это слово мне нравится.
Хелена чуть приподняла бровь.
— Кто?
Луиза кивнула на стол у окна. Там сидел купец в дорогом плаще, рядом — молодой человек, видимо, помощник. Купец держал вилку осторожно, как будто боялся испортить впечатление.
— Он из гильдии? — тихо спросила Хелена.
— Он из тех, кто любит чужие деньги, — ответила Луиза. — А гильдия у него в кармане. Но он ест. И платит. Пусть ест дальше.
Хелена кивнула.
— Оплата?
Луиза вытащила мешочек, положила на стол. Монеты звякнули глухо.
— Считай, — сказала она.
— Не обязательно, — ответила Хелена.
Луиза усмехнулась.
— Не обязательно? Это ты зря. Здесь “не обязательно” обычно заканчивается “ой, а я не заметила”.
— Я замечаю, — сказала Хелена и взяла мешочек.
Луиза посмотрела на неё внимательно.
— Ты не улыбаешься, когда берёшь деньги.
— Я улыбаюсь, когда деньги не пахнут бедой, — ответила Хелена.
Луиза расхохоталась — коротко и громко.
— Вот! Вот за это мне ты нравишься. Сухая, как соль, а людей щиплет.
Хелена не улыбнулась, но глаза у неё стали мягче на секунду.
— Ты сегодня останешься? — спросила Луиза, переходя на деловой тон. — Мне нужно, чтобы ты показала ещё одну подачу. Они хотят “как у тебя”.
— Сегодня я не могу, — ответила Хелена. — У меня ещё один заказ.
— Ланге? — прищурилась Луиза.
— Да.
Луиза подняла брови.
— Быстро он. Ты ему понравилась.
— Ему понравился товар, — спокойно сказала Хелена.
Луиза наклонилась ближе.
— Женщина, ты себя слышишь? “Товар”. Ну-ну. Иди. Но помни: мужчина может покупать мидии, а смотреть будет всё равно на тебя.
Хелена подняла взгляд.
— Пусть смотрит, если это помогает ему не думать о скидке.
Луиза прыснула.
— Хорошо сказано. Забирай. И приходи завтра. У меня уже очередь.
Хелена вышла из трактира, и шум порта накрыл её сразу. Канаты, бочки, ругань, стук дерева. Запах смолы, дегтя и рыбы был густой, в нём было трудно различить отдельные ноты. Хелена шла уверенно, не торопясь. Она не хотела выглядеть человеком, который ищет.
Оскар вёл тележку ближе к складам. Он шепнул:
— Ланге обычно бывает у своих людей у соляных складов, ближе к реке.
— К Траве? — спросила Хелена.
Оскар удивлённо посмотрел.
— Да. Откуда вы знаете?
— Я умею читать карты, — ответила Хелена.
Оскар кивнул. Ему нравились такие ответы: короткие, без лишних объяснений.
Они нашли склад — кирпичный, с широкими воротами, рядом бочки, люди в одежде крепкой, рабочей. Один из них заметил тележку, подошёл.
— Кого ищете?
— Эрика Ланге, — сказал Оскар.
Рабочий посмотрел на Хелену.
— Это вы — вдова фон Штайн?
— Да, — сказала Хелена.
Рабочий усмехнулся.
— Он говорил, что вы придёте. Ждите.
Хелена ничего не ответила. Ждать — значит, ждать. Она не собиралась демонстрировать раздражение.
Пока они ждали, она смотрела по сторонам. Как грузят бочки: двое мужчин перекатывают, третий фиксирует клинья, чтобы не скатились. Как натягивают канат: узлы простые, но надежные. Как ругаются: коротко, без лишних слов, потому что в шуме длинные фразы теряются.
Марта стояла рядом, стараясь держаться спокойно, но пальцы её то и дело тянули край платка.
— Не трогай, — тихо сказала Хелена.
Марта сразу убрала руку.
Через несколько минут появился Эрик Ланге. Он шёл без спешки. Плащ у него был тёмный, добротный, без лишней отделки. На ремне — нож в ножнах, обычная вещь здесь. Волосы каштановые с рыжим отливом, глаза серо-голубые. Он посмотрел на Хелену не сверху вниз, не с усмешкой — просто внимательно.
— Госпожа фон Штайн, — сказал он.
— Господин Ланге.
— Вы привезли?
— Да.
Оскар подал мешочек с мидиями и крабом, тщательно упакованный в ткань.
Эрик взял, приоткрыл, вдохнул запах и кивнул.
— Свежие.
— Да.
— Вы знаете, как их хранить по дороге? — спросил он.
— В тени, в прохладе, с влажной тканью, — ответила Хелена. — И без задержек.
Эрик приподнял бровь.
— Многим это приходится объяснять дважды.
— Я не люблю повторяться, — сказала Хелена.
Один из его людей, стоявший рядом, усмехнулся.
Эрик бросил на него короткий взгляд — и тот сразу стал серьёзным.
— Вы были у Луизы, — сказал Эрик.
— Да.
— Она довольна?
— Она считает деньги, — ответила Хелена. — Это обычно означает довольство.
Эрик чуть заметно улыбнулся — без тепла, скорее как признание точности.
— Мне нужна пробная партия в Бремен. Небольшая. Я хочу понять, кто будет покупать.
— Бремен — не Любек, — сказала Хелена.
— Поэтому и пробная.
— Я дам, — сказала Хелена. — При одном условии.
Эрик задержал взгляд.
— Слушаю.
— Вы не будете говорить, что это “кухня вдовы”. Вы будете говорить, что это ваш новый товар. И если он пойдёт — вы будете забирать его у меня регулярно.
Эрик молчал секунду.
— Вы хотите, чтобы я сделал вам имя?
— Я хочу, чтобы вы не портили мне товар словами, — сказала Хелена. — Товару всё равно, кто вдова. Ему важно, чтобы его купили.
Один из людей Эрика снова усмехнулся, но в этот раз не громко.
Эрик посмотрел на Хелену и сказал спокойно:
— Хорошо. Я скажу, что это мой новый товар. И что беру его у проверенного дома.
— Дом под залогом, — сказала Хелена без выражения.
— Дом — это не стены, — ответил Эрик. — Дом — это тот, кто держит слово.
Хелена посмотрела на него прямо.
— Слово — плохая валюта, — сказала она. — Слова часто подделывают.
Эрик не обиделся. Он наклонил голову чуть в сторону.
— Тогда договор.
— Тогда договор, — согласилась Хелена.
Эрик жестом позвал человека с кожаной сумкой. Тот вынул перо, небольшой свиток, чернила. Они устроились на бочке. Эрик диктовал коротко, по делу. Хелена следила за формулировками. Писец старался писать аккуратно, но чернила расплывались на грубой бумаге.
— Сроки, — сказала Хелена.
— Три недели, — ответил Эрик.
— Две, — сказала Хелена.
Эрик поднял взгляд.
— Две — риск.
— Риск — это когда вы не знаете, что продаёте, — сказала Хелена. — А вы хотите проверить спрос. Проверка не длится месяц.
Эрик помолчал.
— Две недели, — согласился он. — Но если в Бремене задержка — вы не обвиняете меня в порче товара.
— Я обвиняю только тогда, когда вижу факт, — сказала Хелена.
— Договорились.
Он подписал. Хелена подписала. Писец поставил отметку.
Эрик положил свиток в свою сумку и сказал:
— Вам нужен человек на суд.
— У меня есть поверенный, — ответила Хелена.
— Шульц? — уточнил Эрик.
Хелена не показала удивления.
— Да.
— Он осторожный, — сказал Эрик. — Это хорошо. Но осторожность не всегда помогает, когда в зале сидят люди, которые хотят, чтобы вы испугались.
— Я не обязана им нравиться, — сказала Хелена.
— Нет, — согласился Эрик. — Но им нравится ломать тех, кто молчит.
Хелена посмотрела на него.
— Я не молчу, когда это нужно.
Эрик кивнул.
— Я заметил.
Пауза была короткая, но плотная. В шуме порта она ощущалась сильнее: вокруг кричали, стучали, ругались, а между ними — спокойные слова, которые не надо повышать.
— Ещё вопрос, — сказал Эрик. — Вы сами собираете это?
— Пока да.
— Это не дело для вдовы купца, — заметил один из его людей, не удержавшись.
Эрик повернулся к нему медленно.
— Ты хочешь обсудить, чем должна заниматься вдова? — спросил он ровно.
Мужчина замялся.
— Я… нет, господин.
Эрик снова посмотрел на Хелену.
— Вам нужна помощь. Люди. Рыбаки. Я могу дать контакт.
— Не бесплатно, — сказала Хелена.
— Не бесплатно, — подтвердил Эрик. — Но честно.
Хелена кивнула.
— Дайте.
Он назвал имя — старого рыбака, который ловит у северного берега, и имя человека, который возит рыбу в город. Хелена запомнила.
— Спасибо, — сказала она.
Эрик чуть заметно усмехнулся.
— Вы говорите “спасибо” так, будто это расписка.
— Так и есть, — ответила Хелена.
Оскар, стоявший рядом, кашлянул, скрывая улыбку.
Эрик взглянул на Оскара.
— Он ваш?
— Он мой эконом, — сказала Хелена.
— Умный, — коротко сказал Эрик.
— Упрямый, — поправила Хелена.
Оскар нахмурился, но промолчал.
Эрик посмотрел на Хелену и сказал уже другим тоном — всё так же спокойно, но чуть мягче:
— Вы сегодня едете обратно на виллу?
— Да.
— В городе лучше не задерживаться одной.
— Я не одна, — сказала Хелена.
Эрик кивнул, будто принимая ответ. Он не стал спорить.
— Тогда до завтра, — сказал он.
— До завтра, — ответила Хелена.
Он ушёл к своим людям. В толпе его плащ быстро смешался с другими. Хелена стояла ещё секунду, чувствуя на пальцах соль, а в голове — не только задачи, но и странное, непривычное ощущение: в этом городе есть мужчина, который разговаривает с ней как с деловым человеком, не делая скидку на её возраст и лицо.
Марта тронула её за рукав.
— Госпожа… он… он вас уважает.
Хелена не посмотрела на неё.
— Он уважает то, что приносит ему прибыль, — сказала она.
Марта замолчала. Потом тихо добавила:
— А всё равно… он смотрел не так, как другие.
Хелена вздохнула.
— Марта. Если ты хочешь жить спокойно — не делай из взглядов выводов.
— Я не делаю, — быстро сказала Марта. — Я… просто говорю.
Хелена повернула к ней голову.
— Тогда говори только то, что может быть полезно.
Марта кивнула, прикусив губу.
Они вернулись к тележке и поехали обратно к воротам. Город шумел, но Хелена уже не чувствовала, что шум давит. Он был частью среды. Как ветер у моря.
У ворот стражник снова посмотрел на них.
— Опять вы, госпожа?
— У вас богатый день на вопросы, — сказала Хелена ровно.
Стражник моргнул, потом ухмыльнулся.
— Говорят, вы теперь кормите порт ракушками.
— Говорят, вы теперь любите слушать слухи, — ответила Хелена.
Оскар едва заметно усмехнулся, но сделал вид, что поправляет упряжь.
Стражник хмыкнул и махнул рукой, пропуская.
Дорога назад была тише. Марта устала и молчала. Оскар ехал, не торопясь. Хелена смотрела на поля, на деревья, на узкие каналы, и думала не о процентах и бумагах, а о простых вещах: как сделать так, чтобы Герта не падала от работы; как найти ещё пару людей на берег; как не дать Риттеру сунуть руки туда, где они уже были.
На вилле их встретили запахом хлеба. Герта вышла во двор, руки в муке, лицо строгое.
— Ну? — спросила она.
— Луиза взяла всё, — сказала Хелена.
Герта выдохнула, потом, будто вспомнив, что она хозяйка кухни, фыркнула:
— А куда бы она делась. Если люди начали просить “ещё”, их потом не остановишь.
— Ты права, — сказала Хелена.
Томас выбежал следом, глаза сияют.
— Я всё записал! И ещё… я нашёл место, где мидий больше. Там камни, и вода уходит… — он заговорил быстро, захлёбываясь.
Хелена подняла ладонь.
— Медленно.
Томас сглотнул и сказал уже спокойнее:
— Там, где камни. Если идти левее, за кусты. Там их много.
— Хорошо, — сказала Хелена. — Завтра покажешь.
Томас расправил плечи.
Оскар снял корзины, занёс в дом бумаги, которые нужно было спрятать. Марта пошла к корыту — стирать ткань, на которой лежали мидии.
Хелена осталась на кухне с Гертой. Герта смотрела на неё внимательно.
— Ты сегодня говорила с мужчиной из порта? — спросила она, нарочно грубо, чтобы не выглядеть любопытной.
— Да, — ответила Хелена.
— И?
— Он купил, — сказала Хелена.
Герта скривилась.
— Купил… Мужики всегда покупают. Вопрос — что потом хотят.
Хелена посмотрела на неё спокойно.
— Потом они хотят ещё купить, — сказала она. — Если мы всё сделаем правильно.
Герта фыркнула, но в глазах у неё было облегчение.
— Ладно. Ешь. Я тебе похлёбку поставлю. И не спорь — ты сегодня опять не ела нормально.
Хелена хотела сказать, что ела, но решила, что это пустая трата сил.
— Ставь, — сказала она.
Они сели за стол. Герта наливала похлёбку, Томас пододвинул хлеб, Марта присела на край лавки, Оскар молча разломил кусок хлеба и положил рядом.
Хелена ела, чувствовала, как тепло разливается по телу. В голове было не пусто, но и не шумно. Усталость стала ровной, спокойной.
— Завтра, — сказала она, — мы попробуем сделать мидии иначе. Не только в лапше. Луиза сказала, что купцы любят “на закуску”. Значит, сделаем маленькие порции.
Герта подняла бровь.
— Маленькие? Это же… они скажут, что их обманывают.
— Они скажут, что это редкость, — ответила Хелена. — И заплатят больше.
Герта помолчала, потом нехотя признала:
— Ты умеешь… людей крутить.
— Я умею людей читать, — сказала Хелена.
Оскар поднял глаза.
— А Риттер?
Хелена не поморщилась.
— Риттер — тоже человек.
— И тоже читает, — мрачно сказал Оскар.
— Пусть читает, — сказала Хелена. — Только пусть знает: у меня тоже есть глаза.
После ужина она поднялась к себе. Сняла платье, аккуратно повесила. Руки всё ещё пахли солью — запах въелся в кожу. Она вымыла их, но соль оставалась.
Хелена села на край кровати. В голове всплыл голос Луизы: “мужчина может покупать мидии, а смотреть будет всё равно на тебя”. Она не дала этой мысли разрастись. Не потому что боялась чувств, а потому что чувства без опоры в этом времени могли стоить слишком дорого.
Она встала, подошла к сундуку, достала бумаги, которые привезла из города: договор с Луизой, свиток с Ланге, письмо Шульцу. Разложила аккуратно.
Потом потушила свечу.
Лежала в темноте и слушала ветер в ставнях — ровный, без истерики. Её пальцы сами нашли локон, накрутили на палец и отпустили.
Завтра будет новый день. С тем же песком, той же солью и теми же людьми.
И теперь среди этих людей был мужчина с серо-голубыми глазами, который сказал: “Дом — это тот, кто держит слово”.
Хелена не улыбнулась в темноте. Она просто запомнила эту фразу. На будущее.