Вечерние тени

Часть 1. В проулках. Глава 1. Новичок

Проклятый дождь не желал заканчиваться – зарядив ещё на рассвете, он не стих к ночи, напротив, Летарду казалось, что он даже зазвучал яростнее и громче, будто бы мстил за что-то, беспощадно заливаясь за воротник уже прохудившегося плаща. Впрочем, тут и любой бы промок уже до нитки – даже самый лучший, из самой дорогой ткани, но Летарду это не казалось утешением, он отчаянно замёрз и проклял на три раза именем Рогатого всё на свете, начиная от самого заказа, выгнавшего его в этот дождь.

И даже тот факт, что дело увенчалось успехом и обернулось тихо и благополучно, не переполошив порядочных горожан, не утешало Летарда: в такую погоду порядочных горожан было мало, в основном суетились торговцы, которых Летард не уважал и сплошь считал ворами, наживающимися на голоде, да такое же отребье, к которому Летард, положа руку на сердце, сам себя относил, не строя никаких надежд по поводу своей жизни.

Иногда, конечно, ему взбредало в голову обвинить кого-нибудь в своей судьбе, но на мать у него не находилось дурного слова, а клясть отца, который в муках сошёл в могилу, сгорая от пульсирующих по всему телу чёрных язв, не хотелось – вроде бы отмучился тот. Да и потом, Летард уже тогда был двенадцати лет отроду, и кто, кроме него, во имя всего благого, мог взять на себя ответственность за судьбу? Он мог пойти в деревню, наняться на тяжёлый и честный труд, или податься за лукавой удачей в столицу, да пойти по дворам – кому-нибудь пригодился бы прислужник в трактире или подмастерье!

Но он пошёл в Лигу, пошёл осознанно, смиренно дождался, когда его примет Альбин и попросился к нему на службу, и, конечно, получил работу. У Альбина вообще было легко найти работу, труднее было на ней удержаться – поставить себя как надо, чтобы соратники не тронули, да и потом – путь Летарду предстоял недолгий, по замыслу Альбина он должен был стать вором – быстрым, ловким, одним из десятка, что орудовали на рынках, скрывая свои намерения за жалостливым попрошайничеством…

Впрочем, чего уж о прошлом? Нет там тепла, нет таких воспоминаний, что укрыли бы от этого проклятого дождя!

Летард предпочёл бы путь верхом, но нельзя – на место надо прибывать незаметно, а лошадь выдаёт. Нет, надо быть тенью, что прижимается к стенам, следует за названной жертвой, и неважно Летарду кто это и что сделал – ему заплатили не за это, ему заплатили за короткий вскрик и быстрый удар, а ещё лучше, когда и до вскрика не дойдёт – один шумный вдох.

Дождь был ему даже на руку. В проулке вода быстро разойдётся с кровью, смоет и смешает грязь – не останется ничего от его следов, и Летард успеет уйти задолго до того, как кто-то неосторожный и несчастливый свернёт сюда и обнаружит тело.

Дождь был ему нужен, но как же Летард продрог! Он знал, конечно, что дождь ему друг в такие вечера и ночи, но ненавидел его в эти минуты, последние минуты, отделяющие его от Пристанища Лиги.

Найти его в дождливом полумраке было той ещё задачей, не ходи, пожалуй, Летард сюда годами, потерпел бы позорное поражение. Но он жил такой жизнью большую часть осознанной жизни и прекрасно ориентировался в ночи.

На первый взгляд – это отстранённая от проезжей части таверна, один Господь знает какими силами не закрытая ещё, но кто знает, тот не задаётся вопросом, почему она ещё существует, так далеко расположившись от Тракта. Тут Пристанище.

Впрочем, даже забредшему сюда доброму путнику это может так и не открыться – всё зависит от того, кого он встретит в этом Пристанище, далеко не все горят желанием убивать ради самого убийства.

Условленный стук, услышали бы, черти, за дождём, но нет, громыхнуло засовом.

– А, это ты…– его узнали, конечно, чужакам здесь не рады, да и с новичков требуют пароль. Откровенно говоря, нехорошо, что так доверяют и своим, но пока не дошло до Альбина, так и будет.

Но тепло! Пряное, жгучее, смешанное с запахами теста, подгорелого супа, капусты, дешёвого вина и пота. Любой приличный человек, по мнению Летарда, тут бы задохнулся, но Летард себя к приличным не относил.

Коротко кивнув знакомым, не желая пока разговоров, он просто стянул промокший плащ, повесил его поближе к огню. Наученный горьким опытом, вывернул его прежде наизнанку – иначе ткань может съёжиться…

– Чего подать? – Онвер, бессменный управляющий Пристанища, без сомнения, заметил его приход.

– Горячего. Побольше и побыстрее, – буркнул Летард. Говорить не хотелось, хотелось согреться и есть. В сапогах хлюпало от воды, и, по-хорошему, надо было бы и их просушить, но Летард не хотел здесь задерживаться надолго. Кое-как приладив непокорные волосы, промокшие под несчастным дождём, Летард нашёл себе незаметный уголок. Нет, само собой, кому надо, тому надо – заметит, увидит, а то и вовсе уже заметил и увидел. Благо, что мало кому его присутствие надо: кто-то пьёт, кто-то играет в кости, кто-то уже пригрелся у огня и похрапывает – Пристанище всех своих детей видит в сотне обличий, но ни от одного не отрекается.

Зато Онвер не подвёл. Летард ещё растянуться как следует не успел, а перед ним уже поставили в глиняной чашке горячую чорбу – настоявшийся на кипятке и выжимке из забродивших отрубей, разбавленный репой, морковью, картофелем, перцем и малым кусочком курицы суп.

Что ж, после холодного дождя это было прекрасно. Летард, вообще не любивший супы, считавший их пустой жижей, выхлебал до дна всю чашку – проголодался и продрог.

Глава 2. Славный малый

Тело ломило после позднего ужина и холодного дождя. Летард уже не был юнцом и то, что легко удавалось ему пережить в начале своей карьеры, а бывали и голод, и холод, и дожди, и самое дешёвое, опасное для употребления вино – он выносил. Господь миловал его душу, придерживал для чего-то, но теперь годы брали своё. Он был ещё в расцвете лет, но первая тоска, первые тени надвигающейся осени жизни уже маячили перед его внутренним взором.

В тяжёлые дни, в дни забвения Пристанища, а то и всей Лиги, Летард задавался вопросом: к чему идёт его жизнь? По всему выходило, что кончиться она должна была вроде бы как уже давно. Но вот не кончилась. Он не добился высот, и, хотя был мастер определённых дел, всё-таки чувствовал, что большего ему не достигнуть. И это было обидно. Годы шли какой-то пустотой, он не научился жить честно, да и не видел в этом особенного смысла. Чего-то хотеть? У него не было мечты. Кров есть? Да, жалкая лачуга, которую периодически заливало во время сильных ливней так, что по углам плясала и чернилась плесень, нельзя было назвать кровом, но Летард не роптал на это. Пища у него была даже в те дни, когда он был без заказов. А большего?..

Летард смутно помнил, что когда-то, когда он был легче на подъём и веселее, когда солнце было будто бы ярче и опаснее светило, ему хотелось многого. Казалось – будь у него возможность, он бы развернулся не на шутку. Теперь не было ничего от этих наивных грёз. Ну хорошо, почти ничего, сожаление всё-таки оставалось.

Летарду когда-то чудилось, что он может подняться и прогреметь если не на страну, то на родной край. Оказалось что не может. Не было в нём ничего особенного, а его происхождение не давало ему ни связей, ни богатств и то единственное, в чём преуспевал Летард, приходилось таить от огласки, чтобы избежать виселицы.

Виселица! Вероятнейший исход для любого лигианца! Ну, как альтернатива – пьяная драка или дешёвое вино, или провал в каком-нибудь налёте. До старости доходили редко. До мудрой старости, которую можно уважать, чтобы сохранялись в этой старости и разум, и память – ещё реже.

– И это моя жизнь… – Летард ни к кому не обращался. Уныние находило на него волнами, такой же ломотой, какая властвовала в его теле, налетала на душу, губила. Пожаловаться было некому. Да и не принято было в эти годы жаловаться – все жили неровно, нервно.

Летард не торопился подняться. Под тонковатым, пропахшим сыростью одеялом было хоть какое-то спасение. Да и лежать, глядя в сереющий от дыма потолок было приятно. Так день вроде бы шёл не начавшись. А что было бы в этом дне? Что нового? Хорошего?

Но встать всё-таки пришлось. Кто-то постучался в его каморку. Постучался прицельно, зная, что он дома. Летард напрягся – час был неподходящим для дружеского визита, да и мало кто знал где ночует Летард – лачужек, где ему выделяли то комнату, то уголок, в городе было три. И это не считая Пристанища.

Так кто пришёл?

Кинжал в рукав – если что, он свою жизнь продаст подороже. Вылезти из-под одеяла оказалось страшнее, чем открывать возможной смерти: утренний холод, который не перебила бы даже жалкая печушка, обогревавшая этот убогий дом целиком, пробрался под одежду Летарда.

Быстрым и резким движением, готовый драться, если придётся, Летард распахнул дверь. Драться не пришлось, на пороге стоял ночной знакомец – новичок Лиги – Симон.

Рожа у него в свете дня и правда была наглая. Ещё наглее чем в полумраке Пристанища. Слишком он был молод и какой-то непотрёпанный? Редкое сочетание для наёмника.

– Какого…– Летард меньше всего хотел видеть именно новичка. Не произвёл на него Симон хорошего впечатления, да и заявился нагло. Прирезать его что ли?

Так, из вредности. На улицах ныне много кто пропадает бесследно. Всем Летард, если чего, скажет, что в глаза Симона не видел…

Мысль была забавная. Но Летард представил сколько придётся возиться с этим мерзавцем и махнул рукой, пусть живёт. Судьба сама ставит наглецов на место.

– Мне сказали, что тебя можно найти здесь, приятель, – Симон нарочито оглядел кусок лачуги, которую мог видеть за спиной Летарда. Всем своим видом он выражал пренебрежение к самому Летарду, к его жизни и показывал как тяжело даётся ему этот визит.

Летард пропустил «приятеля» мимо ушей. Далось это ему с трудом. Нашёлся же! Приятель! Да какие они приятели, если у Летарда руки чешутся надавать наглецу зуботычин?

– Кто сказал? – вместо зуботычин, которыми не всегда можно было заканчивать диалог, Летард перешёл к главному.

– Альбин, – с удовольствием ответил Симон.

Час от часу нелегче! Если не лжёт мерзавец, то Альбин хорошо отнёсся к Симону, раз выдал ему нахождение Летарда.

– Чего нужно? – от этих размышлений Летард пришёл в мрачность ещё большую, чем от пробуждения. Вообще, утро – уже висевшее пасмурным предвестием, не давало ничего хорошего подступающему на смену дню.

– Письмо тебе, – снизошёл Симон и грубо всунул в руки Летарду конверт. Из плотной бумаги, запечатанный личной печатью Альбина: стрела, увитая змеёй и буква «Л».

Это было странно. Если Альбину нужно было с кем-то поговорить, он обычно или посылал за кем-то или посылал кого-то. А письмо? Что-то новое. Не обманка ли? Печать правдивая, но сам факт…

– Ты читать-то умеешь? – Симон продолжал нарываться.

Глава 3. Разговор

Ещё никогда у Летарда не было столько свободного времени сразу. Обычно он был занят или подготовкой к какому-нибудь делу, или наблюдением, или обдумыванием деталей грядущего своего деяния.

Но сейчас наблюдать было не за кем, обдумывать было нечего и готовиться тоже. Оставалось лишь бродить по городу, не зная чем себя занять. Странное это было ощущение – абсолютная свобода и…такая же абсолютная ненужность. Куда деть себя? Куда деть прорву свободного времени? Он больше не занимался ничем, только своей службой в Лиге. А тут Лига сказала ему сидеть на месте, пока не соваться ни во что и даже дала ему что-то вроде жалования за это свободное время.

Летард понимал, что будь он умнее или желай чего-нибудь от жизни, он бы как-то иначе распорядился такой редкой, воистину чудесной возможностью и что-то бы сделал полезное. Но у него не было ничего в мыслях, он ни в чём не нуждался, довольствуясь тем немногим что имел. И куда ему было деться?

Неспешно позавтракав в дурном трактирчике, отличном от Пристанища Лиги, Летард всерьёз заскучал. Шёл только первый день его отставания от Лиги, а он уже не знал чем себя занять! Позорище и стыдоба!

Ещё и от сытного завтрака: рагу из речной рыбы с овощами, круто заваренной каши из кукурузной муки и доброго куска жёлтого сыра – желудок отяжелел и захотелось спать. Спать как можно дольше и…

И что? Это всё, на что теперь был способен Летард? Ему стало смешно и печально от того, что так бездарно пошло его время. Нет, он не тешил себя иллюзиями и понимал, что жизнь его сама по себе смешна и печальна, и нет в ней ничего великого и неоткуда этому великому взяться. Но обычно у него была работа, которую надо было выполнить, и в неё можно было спрятать безо всякого труда самые тяжёлые мысли.

Летард покинул трактирчик и вышел на улицу. Тут всё было по-прежнему, то есть так, как выцепил его взгляд ещё вчера: малолюдно и тревожно. Люди торопились пройти быстрее, поскорее разрешить свои дела и не останавливались поболтать. Может оно и было правильным, но Летард испытал только раздражение при виде этого зрелища. Он не понимал их страха. Что, от простой беседы, война начнётся? Она, если Люси – известная трепальщица права – и без того начнётся. Так зачем тревожиться заранее?

Он шёл по улицам, особенно не зная куда идёт. Ноги его хорошо изучили город. Правда, в свете дня город выглядел иначе. Он-то привык держаться вечера, а то и доброй ночи. А теперь всё было слишком ярко и дома, те или иные лавчонки, имели в себе что-то новое, и сам город казался почти другим.

Но ноги знали дорогу, правда, не знали куда эту дорогу вести.

Невольно Летард провалился в свои мысли. Сначала – в обиду на Лигу. Зачем они его отстранили? Проверять? Разве за долгие годы преданной службы он не показал себя тем, кому можно доверять? Или этого мало Альбину? Впрочем, а сам бы он на его месте разве бы доверился?

И потом, Летард ведь не знает всех деталей обстоятельств. Он знает что Гуго – славный малый, его товарищ и соратник, мёртв. Убит, вернее. И что он замешан в подозрительных делах. Могло ли такое быть? Могла ли гибель Гуго быть связана с его делами? Легко и просто ответить – да.

Более того, скорее всего именно так и было, а иначе оно и не сплелось бы.

Гуго был умён, и ему нравилось жизнь, и нравились удовольствия. Погнался бы он за деньгами, если бы мог? Да легко. Летард готов был бы поверить в это, но у него не было перед глазами прямых доказательств и невозможно было уже спросить Гуго, а потому смысла терзаться вопросом: мог или нет – Летард не видел.

На этом его мысль об отставке из Лиги, пусть и краткой, пришла к немоте. Чего тут ещё думать, когда всё понятно? Сам же Летард, спохватившись, понял, что достиг Королевского Сада. Стражник неодобрительно покосился на него, ожидая, войдёт Летард или нет, но ничего не сказал. Люди тут гуляли часто, разрешался доступ всем, ну, кроме отребья, проституток и пьянчуг, что и на ногах не держатся. Но Летард был одет хоть и бедно, всё-таки по-городски и походил на какого-нибудь мелкого лавочника или ремесленника, и потому стража не чинила бы ему препятствий при входе.

Оставалось только самому решить – а входить ли? Вход стоил пять монет, их нужно было бросить в специальный деревянный ящик, и за этим стража следила строго. Но сад… стоил ли он того?

Летард решил, что живёт он один раз, и сколько его жизнь продержится ему неясно, и потом всё равно непонятно что ему ещё делать, потому без труда нашарил пять монеток и бросил их в отшлифованную прорезь.

Стража и глазом не повела. Они, бедолаги, не знали, что сами пропустили в Сад убийцу и наёмника Лиги. Впрочем, Летард и не производил впечатление кого-то опасного. Он был бедно одет и ещё – он страшно робел перед вратами и всем убранством Сада. Здесь ему не доводилось бывать. Обычно он проходил мимо, рассудив, что негоже наёмнику обращать на себя лишнее внимание, но теперь он был свободен, пусть и ненадолго, своей же Лигой.

Внутри Сада, за вратами, его особенно поразили клумбы. Летард и не знал, что на свете есть столько дивных, медово пахнущих, самых разных цветов. Они возвышались в изящным каменных кладках, на которых были выложены камнями и плитками узоры, они качали головами – круглыми, треугольными, плоскими и причудливо-пышными… а сколько яркости!

Цветной ковёр великолепия и ароматов ослепил Летарда и оглушил. Он не был никогда большим любителем природы, но теперь почувствовал себя несчастным и счастливым одновременно. Гуляя между клумб, не замечая редких прохожих, он смотрел в клумбы, вдыхал ароматы и поражался тому многообразию, которое создала природа.

Глава 4. Пепел

– Люси, ты должна немедленно сдать письмо Альбину, так ты избавишь себя от неприятностей и подозрений. И вообще, зачем тебе ввязываться в дела, которые свели в смерть Гуго? Ты смыслишь в его делах? Нет! Ну так и не будь дурой… – речь была простенькая, но Летард всё равно очень волновался и пока шёл до Люси репетировал что именно ей скажет. Он не помнил утра, не помнил завтрака – все его мысли занимал вечерний разговор с Люси.

Нет, ну надо же было оказаться такой дурой? Если у тебя есть письмо от того, кого подозревает в дурных делах Лига, так отдай письмо, не раскрывая, главе Лиги и избавься от головной боли! Зачем тебе лишние проблемы?

Летард бы так и поступил, а Люси почему-то решила по-другому. Летард этого не понимал. Зачем лезть туда, где не смыслишь? Впрочем, Люси всегда была такой: она любила сплетни, особенно те, что шли о королевской семье, обсуждала их жизни, и крутилась рядом с теми, кто разделял её увлечения. Иногда это забавляло, иногда помогало, а иногда злило. Да, Люси никогда не отказывалась поделиться сплетней про какого-нибудь человека, которого нужно было подловить в определённом месте по заказу Лиги, но вот в остальном…

Нет, в остальном Летард этого не понимал. Он твёрдо верил в то, что жить нужно своим, понятным миром и не лезть туда, где есть люди, что сильнее, умнее и хитрее. Люси для сильного мира ничто. Это в Лиге её знают, кое-где прикроют, где-то прислушаются, да и то больше от того, что она состоит в Лиге, под началом Альбина, а не от того, что она присматривает за уличными девками.

И всё-таки, одно дело сплетни, а другое – намеренное укрывательство письма от Гуго!

– Нет, нельзя говорить ей что она дура, – рассуждал Летард сам с собою, – она обидится. Надо сказать ей, что она умная женщина и должна понимать всю степень опасности… нет, не опасности. Ответственности. Да! Она умная женщина и должна понимать всю степень ответственности перед Лигой и лично перед Альбином. И раз она её понимает, то сейчас в её руках… нет, как бы повернуть?

Летард не считал себя дамским угодником, да и вообще дипломатом. Но сейчас ему по-человечески было жаль Люси. Похоже, она заигралась. И ещё, вероятно, поверила в своё могущество. Напрасно, весьма напрасно. Кто-то должен спустить её на землю, остеречь, пока это не зашло слишком далеко.

Нет, Летард знал, что он ей не обязан. Но теперь уже висела новая опасность, уже над ним – если Люси где-нибудь сболтнёт о том, что он знал о письме Гуго и не донёс Альбину, будет худо уже самому Летарду. И потом – жалость к Люси, к этой неплохой, надёжной в общем-то соратнице, Летард тоже не исключал.

Словом, разговор должен был быть тяжёлым и Летард готовился к нему, подбирал выражения получше, поудачнее, так, чтобы у Люси не осталось никакого иного выхода, кроме как согласиться с его выводами и самой сдать письмо Гуго.

Пока не поздно.

Пока он шёл, разные мысли отвлекали его. Один раз даже почудилось, что у неё вовсе нет никакого письма от Гуго и она просто играется и бесится, совсем запутавшись в иллюзиях своей значимости для страшного и сильного мира. Мысль была соблазнительная, но он всё равно пошёл дальше, потому что получить подтверждение этой мысли было бы лучшим подарком, а так – оставаться в сомнениях? Ну уж нет!

Люси жила за Торговой Площадью, почти на краю города. Профессиональная, чтоб её, скрытность! Но и ещё одна причина – у неё нередко бывала на передержке какая-нибудь из сильно пострадавших уличных девок. Люси лечила их за свой счёт, приводила в нормальное состояние и снова отправляла работать.

Отрабатывать потраченное.

Но это было относительно тихое место, далёкое от трактиров, от дороги, да и далёкое от безопасности. Из лигианцев тут жила не одна Люси. Способствовал такой скрытности и лесок, который расстилался практически сразу за последним рядом жиденько-слабых домиков, назначенных тем, кто не смог найти приюта получше. Зато земля в леске была хорошо изучена и удобрена – Летард и сам прилагал руку к этому.

Но Люси! Следовало застать её дома. Вечером она, вернее всего, уйдёт работать – присмотр за девками – это тяжёлый и требующий постоянной бдительности труд. Днём её тоже едва ли поймаешь, она либо даёт отчёт Альбину, либо окучивает какую-нибудь дурёху вступить на путь уличной работы, либо приводит кого-то в порядок. Идеальное время – это утро. Не раннее, когда Люси ещё может и не приползти в свои владения, но утро.

Кое-как повторив свою заготовку про себя, Летард наконец постучал в хлипкую дверь, скрывающую приют Люси. От двери тут была больше формальность, чем реальный факт, но всё же…

Ответа не последовало.

– Люси, открывай! – громыхнул Летард. Он уже начинал нервничать против воли, хотя, казалось, разве мог он распоряжаться решениями других людей и их желаниями губить себя?

Тишина. Страшная, тяжёлая тишина отдалась тревогой где-то в желудке Летарда.

– Нету её! – дверь соседнего домишки распахнулась, являя миру настоящую громадину. Как только в дом вместился? – А… Летард!

– Альдо! – Летард улыбнулся и даже искренне. Альдо, несмотря на свою устрашающую внешность, сложенную из высокого роста и грубых, словно из камня вырубленных черт лица, был весьма дружелюбен. По крайней мере, по отношению к Летарду. Да и специализация у него была довольно родственная – Альдо был из тех, кто либо устраивал налёт на груз, либо сопровождал его – в зависимости от задания Лиги. Если случалось нападать, не зверствовал, убивал быстро, отточенными движениями, женщин не трогал и детей тоже – за это над ним посмеивались, за спиной, конечно и не все, а самые отчаянные и слабосильные. Но бывало.

Глава 5. Потеря контроля

– Во-первых, никто тебе не велел приходить, – недовольство Альбина было плотным, казалось, его можно даже потрогать. Сам воздух словно загустел у его головы, омрачая и без того довольно мрачную с точки зрения репутации фигуру Главы Лиги.

– Я прошу прощения, – Летард склонил голову. Он знал, что Альбин не обрадуется его визиту, знал и то, что у него будут на это все права – его же отправили на отдых, а он чего вернулся? Но скрывать больше происходящего он был не в силах, а потому напросился на аудиенцию под внимательными взглядами своих же соратников, и рассказал про всё, что случилось с Люси, про её смерть и про письмо. Ему казалось, что Альбин будет удивлён настолько, что скроет своё недовольство и примется за дело, и, по меньшей мере, вернёт Летарда в ряды Лиги. Но рассказ кончился, а лицо Альбина ожесточилось.

Но это бы ещё Летард пережил спокойно. Было и другое обстоятельство, которое его весьма озадачило.

Его не было здесь давно, но не настолько чтобы не помнить, что раньше в этом священном помещении и близко не наблюдалось столько книг со зловещими чёрными обложками и ещё…стольких разных предметов. Теперь здесь жарко горели свечи, и это при том, что и без того в комнате поддерживали постоянно огонь, и повсюду лежали какие-то тёмные бутылочки разного вида, единые в небольшом размере.

Но и это было ещё не всё!

Летард стерпел бы это легко – мало ли чем занят и над чем размышляет Глава Лиги? В конце концов, всё развивается и всё не стоит на месте. Лига тоже перенимает мир. Не так давно на вооружении у Лиги, правда, у трактирных девок, да и то не у всех, а у тех, что покрасивее и поумнее, появился порошок, который гостя выбивает из реальности в сон сразу.

– Чтоб не уставали! – посмеивались в Пристанище.

Но это не удивило и не расстроило Летарда. А вот то, что во время назначенной ему аудиенции присутствовал дерзкий и раздражающий новичок Симон…

– Я просил о личном разговоре, – заметил Летард, когда удивление его рвануло через край. Он всё ещё был уверен в том, что Альбин услышит про случившееся и уймёт свой гнев и оттого речь повёл круто. Но Альбин неожиданно и неприятно заметил:

– Симон брат тебе, так что говори при нём зачем потревожил нас, когда тебе было дано прямое повеление не появляться, или же убирайся.

И вот это Летарду не понравилось больше всего. Симон, конечно, вёл себя вроде бы тихо и покладисто и даже не лез с замечаниями, но сам факт его присутствия вызывал вопросы, настораживал и раздражал.

За Альбином прежде такого доверия к своим не водилось. Если просили у него личную беседу, то и вёл он её лично, а его приближённые дожидались за дверью. А тут Симон! Новичок!

Но Летард рассказал всё при Симоне, понимая, что не лучший момент для спора. И всё же – не угадал.

– Не перебивай, – велел Альбин, легко прерывая неловкую попытку Летарда оправдаться. Не нужны были ему оправдания Летарда! Ровно как и его нелепые объяснения и факты, которые казались ему, наёмнику, невероятными, но для Альбина не были ни тайной, ни мраком. – Во-вторых, зачем ты полез в это дело?

– Я хотел уговорить Люси передать вам письмо от Гуго. Она…она не хотела. Думала как бы им распорядиться, – закладывать соратницу, пусть мёртвую и дорвавшуюся до своей смерти практически осознанно, не хотелось. Но пришлось. Всё равно он уже поведал всю историю.

– И ты не мог написать мне этого? – усмехнулся Альбин. – Обязательно было показывать Лиге, что ты не чтишь моих повелений, напрашиваться на разговор со мной, роняя и свой авторитет, и мой?

С такой позиции Летард на ситуацию не смотрел. Но упрёк был справедливым. Что это за Глава Лиги, которого ослушался его лигианец? Заговорят, всё равно заговорят о его поступке… но ему казалось важным, казалось правильным прийти и рассказать, а не получилось, не вышло!

Вернее, вышло ещё хуже.

– А он умеет? – и тут Симон, с существованием которого Летард тщетно пытался смириться и не замечать его, отмер и подал голос. Тихий, без насмешки с вроде бы настоящим любопытством.

– Да ни пса он не умеет! – тут же обозлился Альбин. – Ни писать, ни думать, ни слушать!

Летарда тряхнуло. Он отвык от тех дней, когда его поступки вызывали недовольство Альбина. Он был мастером своего дела, наёмником, причём хорошего уровня, лишённый «мусора» – как говорили в Лиге, в виде ненужного укора совести или внезапного прилива вины. Но оказалось, что в жизни, где его не нанимают и не поручают ему дела, в жизни, где ему не нужно выслеживать потенциальную жертву или готовится к обороне груза, он простак, и что хуже – совершенный ребёнок, вызывающий отвращение сам у себя.

Чего он так всполошился? Чего впутался? Сложно было посидеть несколько дней в своём логове? Сложно было развлечь себя сном, вином и девками? Нет, надо же, и того не смог! Прав Альбин в своём гневе, ой как прав. Только вот загладить это как и чем теперь? Исправится ли это? Всё-таки не двадцать лет ему, опыт и вес Лиги на его плечах…

А всё как юнец! Тьфу!

Ему самому от себя стало тошно и это успокоило Альбина. Он вздохнул:

– Ладно, что сделано то сделано, назад не повернёшь. Но в последний раз тебе говорю – сиди в Пристанище, тебя позовут как понадобишься. Сиди и не лезь ни во что и никуда, нечего тебе мараться и думать о том, до чего голова у тебя не назначена. Если очень уж надо с парнями передай. Письмом бы, но ты ж и правда не умеешь, так ты на словах. А лучше не гневи меня больше!

Глава 6. Тени окружают

Лигианец, распростёртый на полу, не вызывал никакого гнева, более того – он вызывал что угодно, кроме гнева. Была ли это больше жалость к чужой неловкости, за которую теперь этому лигианцу пришлось заплатить, или же простое отвращение, смешанное с сочувствием?..

Но долг был долгом, и перед его лицом следовало забыть о чувствах. Тем более, Симон сильно сомневался в том, что эти его чувства продержатся долго, что в конце концов, этот лигианец значил? Он был одним из тех, чья песенка была коротка, паршива и спета. Следовало закончить с ним, но прежде, как и настаивал Альбин, объяснить причину этого сходящего жестокосердия.

Симон предпочёл бы всё закончить гораздо быстрее, без лишних размышлений и борьбы с остатками совести, но Альбин настаивал:

– Он должен понять свою вину. Прожить её. И только тогда, когда он её проживёт, когда поймёт, что мой приговор справедлив, тогда и заканчивай с ним.

Можно было бы и наплевать на это, и даже освободить себе время для личных делишек, что-нибудь мимолётно соврав Альбину, но Симон твёрдо придерживался правила: там где можно действительно сделать без последствий для себя – сделай, а где нельзя – солги.

Какое, откровенно говоря, могло быть тут последствие? Разве дорого стоит для Симона четверть часа, во время которой нужно донести одну единственную мысль? Зато каков будет отчёт Альбину! В красках! И эта исполнительность, в этом Симон не сомневался ни минуты, конечно же будет отмечена!

– Ты готов слушать? – допытывался сейчас Симон у жалкого лигианца, каким и сам мог бы стать в любой момент. Впрочем, он в это не верил. Он верил в свой ум и в свою хитрость, зато совсем не верил в судьбу, и полагал, что обойдёт все ловушки этого мира легко, без забот.

Лигианец не мог говорить. Дыхание его сбивалось, он с трудом жил, но жил! – как и приказывал Альбин, зато не мешал своими возражениями.

– Ну так вот, о чём это я? – Симон поморщился, всё-таки ему не нравились кровавые дела. Он уже повидал на своём веку, пусть и недолгом, но алчном до крови. Чего только стоили его морские путешествия, где приходилось не всегда промышлять одним только законом! Кто спросит у моря как оно там было на самом деле, да кто куда плыл, да чего вёз…

Море надёжно хоронит следы.

– Я о том, мой дорогой друг, что ты не оправдал нашего доверия. Да, не оправдал! Что Лига тебе поручила? Не отвечай уже, не отвечай. Я сам скажу. Лига поручила тебе убить эту жадную тварь – Люси. А ты? Нет, ты её убил. Но твои рыбье мозги, верно, забыли, что в поручении тебе было несколько раз пояснено, что сделать это надо аккуратно. Было дело?

Лигианец что-то попытался сказать, но Симон только наступил на тело сверху тяжёлым сапогом, не позволяя оправданиям коснуться своего слуха. По урокам жизни Симон крепко знал – услышать врага – это первый шаг к тому, чтобы понять врага, а понимание уже слишком близко к состраданию, а это уже гибель. Прозреешь ненароком и узнаешь, что нет у тебя врага в том, кто стоит напротив, а за спиной твоей враг, где-то среди союзников.

А это путь к падению. Нельзя слушать.

– Да ты молчи уже лучше, молчи, – участливо подсказал Симон, – толку не будет, всё уже решено. Ты смирись, а перед тем как всё кончится, дослушай. Я не мастер на речи, но скажу уж как умею. Ты должен понять, что убить её надо было без шума. Либо наоборот, с шумом, но так, чтобы казалось, что это кто из мужиков или девок её. Или разборка. А вот приходить к ней домой не надо было. Беспорядок оставил. Ясно же – посторонний не нашёл бы того жилья. А ты нашёл. А вдруг тебя кто видел? Нет, брат, так дела не делаются, подвёл ты нас, всю Лигу подвёл!

Вдохновение неожиданно обняло душу Симона и слова полились сами.

– Добро бы я один тебя просил о деле, я бы и простил твою ошибку. А так? Нет, Альбина подводить нельзя, и надо было сразу усечь – если он просит, то сделать надо как сказано, а не как получилось или как уж получится, а то вон чего у нас с тобой вышло! Думаешь, не жаль мне тебя? По-человечески жаль, да только прежде человека я – лигианец, а за Лигу и её интересы я кого угодно порву!

Вдохновение, словно испугавшись, отступило от Симона и его короткая, но неожиданно пылкая речь, удивившая, надо сказать, и его самого, несклонного к монологам, оборвалась как-то неловко, словно и не было сказано ничего важного. На деле же Симон не знал как закончить и потому решил для себя, что и без того уже достаточно донёс нужную мысль до лигианца, жизнь которого выплясывала последние минуты.

Да и просьбу Альбина уже выполнил.

Чего оставалось делать? Движение руки было уже отточенным, твёрдым. Симон знал – вся его значимость содержится в твёрдости руки, и если позволит он рукам задрожать, то не быть ему в Лиге и никем уж не быть – не потерпят слабости даже бывшие его товарищи. От того Симон и в море не употреблял лишнего, даже когда выбор стоял между дурной тухлой водой и свежим весёлым пойлом, и сейчас старался меру держать, и если пил, то разбавлял водою, да и пил маленькими глотками.

Но рука зато не подводила ещё и сейчас она верно скользнула к горлу лигианца, жизнь которого не имела никакого больше значения для Лиги и даже не заметила веса зажатого рабочего кинжала. Кинжалом этим Симон гордился по праву – он был изящен и короток, но при этом имел небольшую хитрость – его чуть скошенное влево лезвие позволяло ранить не так глубоко, но рана оставалась куда глубже и противник терял много крови. В драке незаменимая вещь! А вот в полевых условиях Симон опасался выходить с одним кинжалом, впрочем, в полевых условиях ему пока не доводилось работать в полной силе.