Вечный город Божественной любви

Глава I. Интриганка из дома Магдалины

“Если бы эти камни могли говорить, они сказали бы: "Этот человек воистину несчастен".

Виктор Мари Гюго, “Собор Парижской Богоматери”

Дон Саккетти был великим любителем всех искусств, но особенно его сердце было захвачено музыкой. Поэтому как бы ни были суровы взгляды церкви, дон мечтал отдать своего сына в церковный хор как кастрата. Но донна Саккетти, будучи женщиной, знающей цену рождения детей, просто запретила супругу использовать первых двух сыновей в своих развлечениях. Поэтому Андреа, рождённый третьим сыном, сразу же был лишён материнской защиты и отдан на потеху родному отцу. Дон Саккетти был человек верный своим самым странным идеям, поэтому если бы Андреа не родился действительно одарённым голосом и слухом, дон Саккетти бы заставил сына стать гением в любом случае. Но так как Андреа уже соответствовал начальным требованиям, дон Саккетти воспринял это как знак свыше, что сам Господь благоволил великим планам дона Саккетти, сделать своего сына главной достопримечательностью Ватикана. Поэтому сначала юный Андреа был представлен рядом с каждым церковным хором, дабы кто-то из хора Сикстинской капеллы заметил этот неогранённый алмаз, а в одиннадцать лет Андреа был покусан одним из охотничьих псов. Укус не был серьёзен, вопреки рассказам дона Саккетти, на Андреа уже к утру не осталось и царапины от клыков (Андреа к тому же так часто играл с псами, что не воспринимал их укусы как что-то страшное), но всё же это стало весомой причиной оставить Андреа навсегда ангелом сопрано.

Живой, талантливый и внешностью списанный точно юная версия того красавца из дневников Казановы, Андреа в возрасте пятнадцати лет смог попасть в оперу, пусть и не на роль Орфея, но на роль кавалера Рамиро. Но всё же, по велению отца, гораздо больше Андреа тяготел к церкви и старался получить место в церковном хоре. В возрасте двадцати лет их мечта всё же сбылась. И когда Андреа наконец ощутил, что стал частью церкви, он обратил внимание на монахиню, что смотрела на него своими ярко-зелёными глазами во время каждой службы.

— Заметил? — она спросила это, когда он покинул церковь в тот же день, как увидел её. — Приятно?

— А должно быть?

— Я слышала о тебе, Галлус, прекрасный юноша с ангельской внешностью из оперы. Но что ты делаешь здесь, куда люди приходят за иного толка развлечением?

— Откуда ты знаешь, что я Галлус?

— Я многое знаю, — она улыбнулась. — О, не обманись этими одеждами, я не монахиня.

— Тогда кто?

— Просто воспитанница, не более. А теперь отвечай ты.

— Я искал более духовной жизни.

— Ну... надеюсь, ты мне врёшь.

— Почему?

— Потому что звучит скучно. Хотя... надеюсь, даже если это правда, мы ещё развлечёмся, дон Галлус.

— Постой, твоё имя!

— Уже очарован?

— Ладно, неважно.

— Переменчивый Вы у нас, дон Галлус. Я Аддолората. Надеюсь, ты запомнишь меня.

Аддолората была одной из воспитанниц в доме Магдалины, уже как девять лет. Андреа узнал это у одной из монахинь. Обычно никто не задерживался настолько долго в статусе воспитанницы, ведь или девушка стремилась вернуться домой, или находила свой дом в церкви, становясь монахиней. Но не Аддолората. Причину знала только настоятельница монастыря, который заведовал тем домом Магдалины, остальные же могли лишь делиться догадками.

— Зачем ты здесь? — однажды Андреа заметил Аддолорату у входа в церковь стоящую в одиночестве.

— А дон Галус как думает? — она усмехнулась. — Может быть, тут весело?

— В доме Магдалины?

— Ну-ну, моя кожа ведь бела и нежна, разве ты не видишь. И келья у меня отдельная в отличие от других. Поэтому не переживайте.

— Может, ты какая-то французская инфанта, спрятанная родителями от разъярённых республиканцев?

— Ох, а ты даже веселее, когда заговариваешь. Быть может. Коли так считаешь, приклонись же.

— Простите, Ваше Высочество, но раз Вы здесь, Вы больше не Высочество.

— Но деньги на содержание моё же есть! Быть может, уже завтра во Франции возвратятся Бурбоны!

— Тогда я ни в коем случае не поеду во Францию, опасаясь за свою голову.

— Хорошо, дон Галлус, я учту это и к Вам явятся мои лучшие наёмники.

И всё же она не была похожа на обычную воспитанницу дома Магдалины, и дело не только во внешности, Аддолората была больно игривой, воспитанницы обычно были слишком заняты физическим трудом и изучением Библии, но Аддоларата словно просто гостила в церкви. И всё же она была достаточно весёлой, чтобы Андреа продолжал с ней общаться.

— Хочешь знать ведь почему именно ты? — она однажды спросила это просто так, без какой бы то ни было причины.

— Ну... да?

— Впервые вижу кастрата, чей голос соответствует его лицу, — Аддолората улыбнулась. — Все кастраты и сейчас и раньше выглядят как обычные мужчины. Но смотрю на тебя и словно очарована. Ах, как давно я не была в опере, но увидеть твоего Орфея я бы хотела. Влюбилась бы в тебя. Безумно.

— Прошу тебя, не стоит переводить разговор к подобному... Всё же могут возникнуть проблемы даже от того, что мы просто так наедине общаемся.

— Глупец, значит. Дон Галлус, видишь ли, я здесь имею право на всё. Никто бы не стал следить за мной все десять лет.

— Я тогда ещё меньше понимаю вой смысл нахождения здесь.

— Наверное, уже привычка?

— Привычка?

— Знаешь, я и сама не знаю, почему всё так затянулось, но мне кажется, это даже к лучшему, ведь в постоянстве есть определённое удобство, верно?

— Возможно, но тогда за что ты тут?

— Да так, многое случилось. Но то дела давно минувшего.

Аддолората была необычной, Андреа ещё не решил для себя хорошо это или плохо, но это был факт. И первые два года они могли спокойно общаться, но всё стало меняться в роковой день, когда в Италию вернулась из Англии Кэрол.

Приёмная дочь дона Ченчи Болоньетти уже достигла возраста 27 лет и должна была вернуться для брака с ожидавшим её последние два года женихом, Чезаре.

Глава II. Три часа вечера

В тот июньский день Джон был весь на взводе и без промедления направился к Лирио. Называть Лирио родственником было сложно из-за слишком сильной дальности их семей, но всё же человек сам определяет для себя важность близких людей, поэтому Джон всегда считал Лирио словно своим братом. Поэтому он ворвался в его особняк и сразу же принялся искать.

— Что с тобой? — когда Джон появился на пороге игральной комнаты, Лирио действительно подумал, что кто-то ужасно умирает и Джон спешил сообщить эту новость.

— Ничего особенного, — Джон гордо выпрямился и заговорил самым оскорблённым в мире голосом. — Никогда не вкладывай в женщину даже толику своих эмоций и чувств. Я хотел тебе это сказать.

— Что же тебя так сильно обидело? — Лирио усмехнулся и ещё удобней устроился в кресле, в котором сидел.

— Не верь этим рассказам об их нежности и чувственности! Они лишь стремятся вырвать на это поприще тебя, нарядить в шутовской колпак и смотреть, как ты будешь пытаться заботиться о них, падая всё ниже. Но вот стоит тебе попытаться увидеть хоть сколько-то эмоциональную сторону у них, как ты сразу же подлец и злодей! Тот час же им неприятен!

— Если честно, никогда не видел тех тёмных красавиц, по которым ты так убиваешься, — Лирио взял сигару. — И хотя это и не должно меня волновать, но видеть тебя каждый раз таким воспалённым, всё же весьма интересно. Но, я так понимаю, сейчас ты её ненавидишь и надеешься больше никогда не видеть?

— Верно.

— Жаль... подумал сначала, что мог бы попросить Кьяру познакомить нас, но тут же представил себе этот кошмар, если Кьяра вдобавок к своим нынешним... кхм! достоинствам, научится чему-нибудь ещё и от твоей губительницы.

— Верно, лучше забудь о ней, как и я.

— Ты говоришь так примерно раз один или два месяца, потом тут же находишь себе новую пассию, вновь убиваешься по ней и снова ищешь новую. Я не спорю, что миф о женской невинности преувеличен, но уверен, что твоя проблема в том, что твой вкус попросту ужасен. Ну или тебе нравится страдать.

— Не хочу слышать наставлений от того, кто любит Кьяру.

— Ну хотя бы только Кьяру, ты же, кажется, решил собрать истории любви с самыми неприятными женщинами со всей Италии.

— Возможно, но всё же... в конце концов, да убоится жена мужа своего, неужели ни одна из них не способна вспомнить эту истину?

— Ну да не то чтобы ты им муж, а слушаться каждого мужчину уж точно не стоит.

— ... Действительно... — Джон сжал губы, ощущая себя слишком неприятно.

— День солнечный, может, сходим на прогулку? — Лирио потянулся, из-за чего его голые руки под пиджаком даже стали заметны.

— Ты имеешь в виду просто по улице?

— А почему бы и нет?

— Лучше погуляй с Кьярой, вдруг это свидание сможет сбить с неё желание прыгнуть на очередного красавца.

— Было бы всё так просто, я бы не прикрывал с ней свиданий и прямо на одном, звал её на следующее. Но беда в том, что тогда она, видите ли, устаёт от меня. И даже не знаю было бы лучше, если бы она сказала прямо, что я ей неприятен, или что она страдальчески опускает глаза в пол и вздыхает.

— На твоём месте, я бы уже давно разорвал эту помолвку.

— Пусть человек, который через мгновение после расставания с одной горгоной, тут же находит себе такую же, не даёт мне советов.

Джон цыкнул языком и наконец сел. Он стал копаться пальцами в своих кудрях и чуть царапать кожу под ними от напряжения.

— Кстати, как там Кэрол? — вдруг спросил Лирио. — Просто ты так страдаешь, что стало интересно, а родная сестра хоть воспитана?

— Я... как-то не думал про это, если честно. У неё есть вполне довольный всем жених, если то-то пойдёт не так — я узнаю.

— Разве твоя задача как старшего брата, не пресекать недостойное поведение ещё на корню.

— Ну... думаю, да. Но Кэрол на удивление хорошая девочка, думаю, даже её окружение на ней плохо не скажется.

— Надеюсь, — Лирио помрачнел. Всё же Кьяра и Кэрол дружили.

— Ладно, мне стало легче, — Джон встал. — Сегодня не хочешь прийти к нам на обед?

— Нет, извини, как-то не хочется.

— Тогда до свидания, — Джон направился домой.

С одной стороны, он всегда верил в благовоспитанность Кэрол, а с другой прямо сейчас спешил домой, вспоминая, что не так давно она пригласила домой мужчину. Да, это их кузен и на самом деле это кастрат (кажется, ещё и церковный), но всё же за время жизни в Англии Джон понял, что сложнее жениться на сестре вашей покойной жены, чем получить благословение священника на инцест. И нет, кастрация не спасала Кэрол от подозрения, даже наоборот, а салонах неоднократно Джон слышал обсуждения самых странных предпочтений у людей, и кастраты в женской фантазии были идеальны: близость без каких-либо рисков — ну не чудный ли любовник? Хотя и мужчины порой их обсуждали. Джон на мгновение представил себе, что если Чезаре тоже находит Андреа симпатичным? Вот уж точно объединение семьи будет.

И когда Джон вернулся в особняк, он увидел там Андреа.

— Что он тут делает?

— Он наш кузен и, кажется, сегодня во время прогулки ему стало плохо, — Кэрол была удивлена внезапному осуждению в тоне брата.

— Какой ещё прогулки?

— Мы с Чезаре гуляли по городу, Чезаре был увлечён Андреа, ещё когда он выступал в опере, поэтому был рад, если бы Андреа присоединился к нам. Что это за взгляд? Я понимаю, что вы с Андреа в детстве не были близки, но это всё ещё наш родственник и, мне кажется, ему сейчас нужна поддержка.

— Да, конечно, уважаемая Тереза Евстафия.

— Что у вас с Лирио там случилось?

— Всё то же, что всегда.

— Джон, матушка рада видеть Андреа, он всё ещё её племянник. Будь добр, когда мы сядем за стол, ты вежливо улыбнёшься и я не услышу даже намёка на какие-то ваши с Лирио очередные проблемы.

— Наши "очередные проблемы"? Будь добра, не говори подобного, когда про мои проблемы ты ничего не знаешь а поведению Кияры сама же потакаешь.