Ведьма из "Заречного"

1

Воздух в этом забытом богом месте был не просто холодным: он резал лёгкие, словно соткан из мельчайших осколков стекла. Кристина втягивала его короткими, прерывистыми глотками, чувствуя, как каждый вдох обжигает изнутри.

«А в городе смог, вот что действительно вредно», — мелькнула в голове ироничная, горькая мысль.

Она с усилием повернула обледеневшую железную ручку калитки. Та поддалась нехотя, с надсадным, протяжным визгом, будто протестуя против незваного вторжения. Звук эхом разнёсся по безмолвному пространству, заставив Кристину невольно вздрогнуть.

Под ногами громко хрустел снег, не как привычный городской, серый и утоптанный в грязную кашу, а нетронутый, сухой и звонкий. Он искрился тысячами невидимых кристаллов под тусклым, блеклым светом зимнего солнца. Кристина остановилась на мгновение, вглядываясь в эту первозданную белизну. Где‑то глубоко внутри шевельнулось странное чувство будто она переступила порог иного мира, где время течёт по‑другому.

Тишина вокруг стояла такая плотная и глубокая, что, казалось, ею можно было поперхнуться. Кристина обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но не от холода, а от нарастающего волнения.

Вот он. Дом.

Он предстал перед ней не как «родовое гнездо» из сентиментальных романов, а как старый, почерневший от времени и бесчисленных непогод сруб. Окна, словно слепые глаза, смотрели на мир пустыми, замёрзшими зрачками. Краска на ставнях облупилась клочьями, открывая древесину, изъеденную временем. Кое‑где проседала крыша, будто сгибаясь под тяжестью лет и снежных шапок.

Кристина медленно подошла ближе, всматриваясь в знакомые до боли очертания. В детстве этот дом казался ей огромным, полным тайн и чудес. Теперь же он выглядел усталым, но в этой угрюмой стойкости, в том, как он пережил ещё одну долгую зиму, чувствовалась непоколебимая, первобытная мощь.

Её пальцы, затянутые в перчатку, коснулись шершавой поверхности бревна. Дерево было ледяным, но Кристина словно ощутила слабое, едва уловимое тепло, будто дом узнал её и теперь осторожно пробуждался от долгого сна.

В голове роились воспоминания: смех матери на крыльце, запах свежеиспечённого хлеба, тёплые летние вечера на веранде. И тут же: резкие, болезненные картины: хлопающая дверь, крики, слёзы, поспешный отъезд.

«Смогу ли я снова почувствовать себя здесь дома?» — пронеслось в голове.

Ветер усилился, взметнув снежную пыль у её ног. Кристина вздрогнула, но не отступила. Она сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие этим колючим, чистым воздухом, и решительно направилась к крыльцу. Каждая ступенька под ногами отзывалась глухим стуком, словно отсчитывая удары её сердца.

Кристина достала из кармана ключ. Холодный металл больно обжёг пальцы. Кристина с усилием вставила его в скважину. Металл противно скрипнул, сопротивляясь, но наконец сдался с глухим щелчком, звуком капитуляции.

Наконец дверь со стоном подалась. В лицо ударил запах старости и забытья: смесь древесной трухи, пыли и чего‑то неуловимо родного. Кристина замерла на пороге, глядя в полумрак прихожей. Где‑то в глубине дома тихо скрипнула половица, будто приветствуя её возвращение.

Она переступила порог, и дверь за её спиной медленно, со вздохом закрылась, отрезая её от внешнего мира.

Кристина невольно задержала дыхание, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси тревоги и ностальгии.

— Ну, я дома, — тихо, почти беззвучно произнесла она, обращаясь к пустоте.

Слова повисли в морозном воздухе и растаяли, не найдя отклика. Никто не отозвался. Не высунулась с кухни улыбающаяся мама, не донеслось даже призрачного эха. Лишь тишина в ответ. Кристина обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. В груди разрасталась пустота.

Разгрузка машины заняла не больше пятнадцати минут. Два чемодана, вот и вся её новая, урезанная до минимума жизнь. Она занесла их через порог и торопливо, с силой захлопнула дверь. Прислонившись спиной к шершавой древесине, она закрыла глаза.

Облегчение? Безусловно. Но не лёгкое, не несущее освобождения, а тяжёлое, как камень, сброшенный с плеч прямо в топкое болото. Она сбежала. Признавала она это или нет, но факт оставался неумолимым: она сбежала от Артёма, от квартиры с панорамными окнами, от той безупречной картинки, что оказалась всего лишь фасадом, скрывающим бездонную, оглушительную пустоту.

Кристина медленно прошла по скрипучим половицам прихожей. Она остановилась у двери в гостиную, коснулась ручки, та поддалась с протяжным стоном. В комнате царил полумрак, лишь узкие лучи солнца пробивались сквозь запылённые стёкла, вычерчивая на полу причудливые узоры.

Вечер ушёл на безуспешные попытки включить котёл. Газ шумел, но тепло никак не хотело распространяться по дому. Наконец, когда в одной‑единственной комнате, спальне её матери, стало чуть теплее, Кристина опустилась на край кровати. Скрип пружин прозвучал в звенящей тишине оглушительно громко.

Она подтянула к себе колени, укуталась в одеяло, глядя в окно. За стеклом уже полностью стемнело, и весь посёлок утонул в почти чёрной, густой как смоль зимней тьме. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминания наплывали волнами.

Она уже начала проваливаться в тяжёлую дремоту, когда сквозь забытье слух уловил чью-то возню на чердаке.

Кристина резко выпрямилась, сердце заколотилось в горле. Она прислушалась, затаив дыхание. Звуки не прекращались.

2

Стук в дверь прозвучал, как гром среди ясного неба, разорвав вязкую тишину старого дома. Кристина вздрогнула и от неожиданности выпустила из рук пустую чашку; та с глухим стуком приземлилась на потёртый половик, чудом не разбившись.

Ночь выдалась слишком короткой. Она провела её в полудрёме, то и дело вздрагивая от каждого шороха, прислушиваясь к скрипам и вздохам дома. Ощущение, будто она совсем не сомкнула глаз, не покидало её: веки казались тяжёлыми, а в висках пульсировала тупая боль.

Кристина сгребла спутанные волосы в небрежный пучок, провела ладонями по лицу, пытаясь стряхнуть остатки тревожного полусна. Сделав глубокий вдох, она двинулась к двери.

— Крис, это я, Алёна! Открывай, я с пирогами! — звонкий голос подруги прорвался сквозь деревянную преграду.

Сердце Кристины отозвалось на этот голос резким, болезненным сжатием. Такой знакомый, такой пронзительно родной, несмотря на все прошедшие годы… В груди что‑то дрогнуло, будто заржавевший механизм вдруг ожил от лёгкого прикосновения.

Она откинула тяжёлую щеколду, распахнула дверь, и на порог, залитая слепящим светом отражённого от снега солнца, ступила Алёна.

Подруга выглядела как новогодняя фея, усыпанная искрящимся снежком. Её густые медные кудри, выбившиеся из‑под вязаной шапки, казалось, впитывали в себя всё скудное зимнее сияние. Россыпь веснушек на вздёрнутом носу стала ещё заметнее на раскрасневшихся от мороза щеках. Ярко‑зелёные глаза светились безудержной, чуть озорной радостью. В руках, покрасневших от холода, она сжимала пластиковый контейнер, завёрнутый в пуховый платок. С её губ, растянутых в широкой улыбке, срывалось парное, пушистое облачко.

— Ну что, стоишь, как будто я тебе чужая? Впускай, дуб ты стоеросовый! Замерзла ведь! — её голос звенел, как колокольчик, разгоняя сгустившуюся в доме тоску.

Не дожидаясь приглашения, Алёна впорхнула в дом, словно вихрь. Энергично отряхнулась, как мокрая собака после купания, сбрасывая с плеч снежную крошку. Затем окинула быстрым взглядом обстановку, и её лицо на мгновение омрачилось.

— Господи, тут как в гробу… Темно и пахнет тоской, — она сморщила нос, но тут же снова улыбнулась, будто отгоняя мрачные мысли. — Ладно, щас исправим!

Она прошла на кухню с таким видом, будто никогда и не уходила, будто не было этих долгих лет разлуки и подруга просто вышла в соседнюю комнату на минутку. Движения Алёны были уверенными, она ловко достала из контейнера ещё тёплый, душистый пирог с капустой, развернула и поставила на стол, а потом сразу принялась за чайник, водрузив его на конфорку плиты.

— Сиди, не мешай. Я тут всё знаю. Чайник у вас… тебя… всегда на этой конфорке лучше закипает, — бросила она через плечо, не оборачиваясь.

Кристина молча, словно зачарованная, уселась на стул. Её плечи опустились, а взгляд рассеянно скользил по знакомым до боли деталям кухни: по потёртой клеёнке на столе, по старым шкафчикам с облупившимися фасадами, по крохотной полочке с выцветшими иконами. Она чувствовала себя сторонним наблюдателем, зрителем в собственном доме. И это странное ощущение было… бесконечно приятным. Эта знакомая суматоха, бесцеремонное, почти материнское участие, уверенность, что кто‑то взял на себя бремя решения проблем, — всё это окутывало теплом, от которого на душе становилось и сладко, и больно одновременно.

Алёна расставляла на столе чашки: лёгкий, мелодичный звон фарфора разрезал тишину. Каждое её движение было наполнено энергией, контрастирующей с застывшей позой Кристины.

— Ну что ты как сонная муха? — продолжила Алёна, не глядя на подругу. Её голос звучал бодро, почти нарочито весело, будто она старалась заполнить собой всё пространство. — Рассказывай. Что случилось‑то? Сбежала?

Прямота вопроса, обрушившаяся на Кристину, застала её врасплох. Она потупила взгляд, сконцентрировавшись на разглядывании трещины в столешнице. Трещина извивалась, словно маленькая река на карте, и Кристина невольно проследила её путь от края до края, пытаясь собраться с мыслями.

— Нет, я… домой вернулась, — наконец произнесла она тихо, почти шёпотом.

— Ага, прямо перед свадьбой, — фыркнула Алёна, с шумом наливая в чашки крутой кипяток. Пар взметнулся вверх, на мгновение скрыв её лицо. — Бросила всё и махнула ко мне в Заречный. В разгар зимы. Это по‑твоему не побег?

Кристина сжала пальцами край стола. Под поверхностью спокойствия бурлили эмоции: страх, вина, облегчение. Она глубоко вдохнула, пытаясь найти слова, которые смогли бы объяснить то, для чего, кажется, не существовало определений.

— Может, и побег, — тихо, почти выдохнула она. — Но… не к тебе, а от них. От всех. От него.

В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением остывающего чайника и поскрипыванием старых досок под ногами. Алёна замерла, держа в руках чашку, её весёлое выражение лица сменилось на более серьёзное, внимательное. Она медленно подошла к столу, села напротив Кристины и, не говоря ни слова, накрыла её руку своей.

Кристина медленно обвела взглядом комнату, этот застывший, немой мирок, полный теней прошлого. Пылинки кружились в тусклом луче света, пробивавшемся сквозь зашторенное окно, словно крошечные призраки былого.

— А здесь… здесь время другое. Оно не давит, не бежит, — произнесла она тихо, и голос её дрогнул на последнем слове.

Алёна внимательно посмотрела на подругу. В её изумрудных глазах озорные искорки постепенно сменились на понимающую, безмолвную теплоту. Она отставила чашку, наклонилась вперёд, опершись локтями о стол, и мягко сказала:

— Ладно, не надо. Я ведь всё понимаю. Помнишь, как мы в детстве тут сидели, у твоей мамы? Она нам такие истории рассказывала… про домовых, про лесных духов. Мы потом боялись по ночам в туалет ходить.

Кристина невольно улыбнулась. Перед глазами вспыхнули яркие картины: тёплый свет керосиновой лампы, мамин голос, убаюкивающий и завораживающий, запах сушеных трав. Она ощутила на мгновение сладкий привкус далёкого детства, такой чистый, настоящий.