Веление крови

Глава первая. Тот, кто пришел в мир

Вот стоят за окном горы, заслонив собою небо – к их вершинам надо идти отчаянно и упрямо, пока хватит сил. Вот река шумит глубоко внизу под каменной стеной - по ней надо плыть через горы и ущелья до теплого синего моря. Вот дорога вьется среди лугов и полей - по ней надо шагать далеко и неутомимо. Горы сменятся лугами и лесами, дальше встанут города, раскинутся поля, и откроется весь мир, насколько хватит глаз. Ведет судьба людей по этому миру, среди гор и полей, среди городов и рек, и встречают они на перекрестке путей того, кого ищет душа, для кого хранятся в сердце лучшие слова!

Но это все для людей, а Риата – не человек. Какие горы и реки, когда она не в силах твердо стоять на ногах? Какие слова, когда она не может издать ни звука? Пещера в глубине Укрывища, узкое окно с железной решеткой, да источник, бьющий из каменной стены, – вот и весь мир, который предназначен ей судьбой.

Волны тумана скользнули между прутьями решетчатого окна, сгустились в пышные белые клубы, заполнили всю пещеру. Священный Туман услышал ее мысли! Туман слышит всех, он не различает хороших и плохих, людей и зверей – божество, хранящее жизнь, покровительствует всем живым существам. И даже уродина, которую из милости оставили в живых настоящие люди, не вызывает у него отвращения. Он отзывается на ее мысли и говорит с ней без слов, показывая картины мира, который она не может увидеть. Они рождаются из тумана так же, как те двойники-филианы, которых он создает для лечения больных-просителей.

Какой филиан он покажет ей сегодня? Вчера было море и прибрежные леса Сегдета, как жаль, что Риата никогда не увидит этой пышной красоты! Осьмицу назад в волнах тумана появилась кухня с ларем для хлебной щепы, полками с головицей и бочкой с квашеными самоспелами – тоже интересно, надо же знать хотя бы, как топят печку! Хорошо бы еще и попробовать ее растопить хоть раз, но в пещере печки нет, зимы в Кортоле теплые. А может быть, сегодня будет книга - старинный учебник для целителей или научный трактат о передаче мыслесилы? Но тогда надо будет попросить у Тумана филианы листов сонника, чернил и кистей, чтобы она могла записать что-нибудь! Конечно, филианы неживых вещей держатся не больше трех часов, но за это время можно много чего выучить наизусть или просто запомнить.

Вот странно – сестра Ивита настоящий человек, она сильная, смелая, красивая, а научиться грамоте толком не смогла. Мать ее пять лет учила, но дальше букваря дело так и не пошло. А Риата с детства пишет быстро и красиво, даром что уродлива и не может говорить. Мать и Ивита этого не знают, как вообще не знают об ее ученье, но это даже хорошо, потому что ее и за меньшее бьют до полусмерти. Вот если бы Риата когда-нибудь смогла стать человеком!

Но сейчас надо браться за работу. Мать с сестрой собирались вернуться во втором часу дня, к этому времени надо хотя бы разложить ростовик для двух новых оплечий. Который теперь час?

В белом вихре тумана показались блестящие бронзовые часовые круги и яркая синяя стрелка с красными эмалевыми цветами. Круги с цифрами слегка повернулись, напротив стрелки оказались «Утро» и цифра «три», а потом филиан часов растаял в тумане. Вот странно! Три часа утра, а так темно, что без светляка не обойтись, и тучи такие, будто снег из них сейчас пойдет. Надо начинать работу, пока хоть что-то видно!

Сначала заплести косы. Мать говорит, что у Риаты волосы должны быть всегда распущены, но она и сама не знает, зачем это нужно. Риата, конечно, слушается, но не тогда, когда растит оплечья – распущенные кудри до колен просто не дадут ей работать.

А теперь – листья. Листьев ростовика оставалось на два оплечья: два больших черных листа и целая охапка мелких красных. Черное оплечье будет с серебряными узорами, а красное – с золотыми. С трудом опустившись на колени, Риата расстелила листья на чисто вымытом полу возле источника, а на них разложила узорами серебристые цветы светосбора и золотистые тычинки златоцвета. В Кортоле испокон веков мыследеи так растят оплечья из растений, а у Риаты получаются такие оплечья, что на альванских Торгах с другого конца ярмарки прибегают покупатели и мастера, чтобы на них посмотреть. Ивита в прошлый ярманный день выручила за каждое по десять сегдетских золотых! Риате, конечно, этого не говорили, но она слышала из своей пещеры, как сестра рассказывала матери.

А теперь главное – найти слабые места оплечий, как при лечении больных, прощупать их руками и прочувствовать мыслесилой. Непослушные пухлые пальцы ощупали будущее оплечье. Вот и слабые места - на стыке листьев чувствуется легкое покалывание в ладонях и на кончиках пальцев. А вот сюда надо вставить колышки, чтобы потом остались петли для пояса. Оплечье без пояса не носят, потому что бока никогда не сращивают, треугольные перед и спинка свободно свисают с плеч. Белая струя тумана проскользнула между прутьев решетки, закружилась вихрями на листьях и нитях, охватила руки жаром. Отлично, сегодня Священный Туман помогает Риате растить оплечья, значит, можно будет их не удобрять!

В теплых струях тумана, плывущих над полом, замелькали золотые и серебряные узоры из цветов, острые концы листьев поросли пышной бахромой. Мать говорила, что в старину, когда Укрывище было настоящим храмом Тумана, в нем жили ученые Сочетатели, которые носили каменные оплечья. Интересно, что это такое? У матери есть узкий браслет из каких-то светящихся голубых камешков, про который она говорит, что это часть каменного оплечья. Она никогда не снимает эту нитку с камнями, и даже Ивите не дает в руки.

Жаль, что самой Риате никогда не придется носить никакого оплечья. Но что поделаешь – для оплечья нужны стройные ноги и красивые руки, которые будут видны по бокам. А для уродины предназначена длинная рубаха с рукавами, чтобы своим видом она не оскорбляла взор настоящих людей.

Глава вторая. Воспитание

Быстрые шаги, легкое дыхание, пахнущее солеными горскими корешками – и вот сестра стоит перед Риатой с ящерной плетью в руке, гордая и прекрасная, как может быть прекрасен настоящий человек, презирающий уродов.

Удар плети обжег плечо Риаты, и она тяжело поднялась на ноги. Ну да, она не человек, но почему ее непременно надо бить? Маленький белосвет проснулся и сел на чешуйчатой шкурке, удивленно глядя на Ивиту.

Опять плетью по шее, а теперь еще и по руке! Ящерам хорошо, у них чешуя… Риата вжалась в деревянный бок часов.

- Вот тупая! Ее бьешь, а она будто не чувствует!

Риата не тупая, но плакать она не собирается, пусть Ивита хотя бы этого удовольствия не получит!

- Смотри, не убей ее, доченька! – круглое лицо матери с маленьким острым носом показалось из-за плеча сестры. – Сегодня просителей много будет, мне она под алтарем нужна!

Маленький белосвет с писком подбежал к ногам Ивиты и сделал лужу, махая пушистыми белыми крылышками. Легкая струйка тумана завилась вокруг малыша, быстро убирая за ним беспорядок. Может быть, сестра не заметила?

- Ты еще гадить здесь будешь, тварь?

Удар плети, тонкий писк и красный след на белом пуху… Бить белосвета? Риата бросилась вперед, подставляя под удары руки и плечи. Туман Священный, помоги!

- А ну, прекратить! – загремел в приемной страшный голос, и сноп огня рванулся навстречу Ивите. Белосвет с писком прижался к ногам Риаты. Она оглянулась: дракон-воин, ростом под потолок, раскрашенный черными узорами по рыжей чешуе, распахнув крылья и дыша огнем, шел на Ивиту. Запахло горелым, край оплечья на ней задымился.

- Брось плеть! – загремел дракон.

- Ты не настоящий, ты филиан! – выкрикнула Ивита, замахиваясь на дракона плетью. – Исчезни!

Дракон-филиан грозно дыхнул, и поток самого настоящего огня устремился на воительницу, а ее плеть задымилась. Неужели Священный Туман хочет сжечь Ивиту драконовским огнем? Но она же человек, может быть, не надо сжигать? Мать выбежала на середину приемной, подняла руки к дракону и захлебываясь, затараторила молитву.

- День приходит и уходит,

После полдника закат,

Холода к печи приводят,

Годы чисто улетят…

Это была песня сегодняшнего филиана, похожая на нее не больше, чем разбитый горшок на целый. Разумные слова заменены глупыми, как будто песню давно забыли, а потом присочинили, что смогли. Неудивительно, что Туман не слушает мать, и дракон снова бьет огнем! Ивита нырнула за алтарь, испуганные светляки взлетели на крышку часов, мать присела за спинку кресла. Священный Туман, может быть, уже хватит?

Мы судьбу свою находим

Или нас судьба найдет?

Жизнь своим путем проходим,

Только время нас ведет.

Песня, спетая в мыслях, подействовала сразу, и дракон расплылся в волнах белого тумана. Риата без сил опустилась на пол, обхватив руками избитые плечи. Под пальцами было горячо и мокро, от левого рукава рубашки остались одни дыры, и заращивать прорехи не было сил. Белосвет устроился рядом с ней, зализывая то свою рану, то разбитое плечо Риаты теплым, мокрым языком. Мать наклонилась к белосвету и в испуге схватилась за голову.

- Ой, Ивиточка, ой, доченька, что же ты натворила! Ты же Священный Туман обидела! Туман благословил нас белосветом, а ты его плеткой!

- Да ладно, подумаешь! Пусть скотина знает, кто здесь хозяйка!

Мать облегченно засмеялась, глядя на Ивиту.

Риата встала на четвереньки и поползла под черный плоский камень, положенный на восемь других наподобие крышки стола. Белосвет, обогнав ее, устроился в пыльной глубине между камнями, осветив темное пространство под алтарем. Чего здесь только здесь нет, оказывается! И обрывки листьев сонника с выцветшими от времени буквами, и позеленевшая медная чашка, и осколки разбитого горшка!

Глава третья. Просители

В ворота постучали – раз, другой, третий, потом забарабанили изо всех сил. Что там такое? Риата подползла к щели между камнями и выглянула в приемную.

- Доченька, посмотри, кто там? Если что, мы в Укрывище случайно, от грозы прячемся, закона не нарушаем! - шепотом проговорила мать. Она подтащила к алтарю старое кресло и загородила им лаз, через который забиралась под алтарь Риата.

- Да кому он нужен, этот закон! Про эту помойку все давно забыли! - проворчала Ивита, направляясь к маленькой калитке в резной створке ворот. Она заглянула в щель и открыла калитку, ловко прячась за ней. Мать торопливо села в кресло, а в черном проеме калитки, тяжело шагнув через порог, появилась нелепая фигура. Внизу виднелись крепкие человеческие ноги, обутые в грязные кожаные сапоги. Выше виднелись торчащие в стороны светлые перепончатые крылья и свисающие длинные ноги, а над ними – две головы, одна светлая, другая темноволосая.

- Помогите, хозяева! – прохрипела темноволосая голова. – Летун в лесу разбился, лечить надо!

Странная фигура дошла до алтаря и разделилась - та часть, где были крылья, опустилась на пол, а другая оказалась коренастым и смуглолицым молодым человеком. Риата во все глаза разглядывала лежащего на полу летуна. Он был худой, светловолосый и совсем юный, лет семнадцати. Риате всегда хотелось увидеть летуна вблизи, но лечиться летунам, как говорила мать, было запрещено, а писем в Укрывище крылатые гонцы не носили. Остроносое лицо с закрытыми глазами было бледно до прозрачности, левое крыло залито грязью, по груди рубашки расползлось черное пятно крови, а дышал он часто, будто после долгого бега. Как можно скорее надо найти слабые места в мысленных токах его тела, но как? Если бы Риата была человеком, она бы вышла, чтобы ощупать больного, но ей нельзя показываться в приемной. Где же Священный Туман? Только он может связать Риату с больным! Скорее позвать его!

День приходит и уходит,

Полдню вслед идет закат,

И весну зима приводит -

Годы быстро пролетят.

И волосы надо распустить, если это хоть немного поможет! Риата дернула тяжелые вьющиеся пряди, потянула в разные стороны и расчесала пальцами, а прозрачный туман уже затягивал приемную. Вот широкая струя скользнула по телу летуна и нырнула под алтарь, сгустившись пышными белыми клубами под алтарем и вокруг летуна. Тепло побежало по спине и рукам Риаты, в ладонях слегка закололо, клубы тумана закружились вокруг летуна. Так, вот три ребра сломаны справа, двумя из них пробиты легкие, и токи жизни здесь едва заметны, пальцы едва чувствуют их в волне тумана. А этот вихрь, слева? Лучше, но в четырех ребрах есть трещины, а вот тут, пониже, разбито и порвано то, что в филиане учебника для целителей называлось селезенкой. Риата уже лечила такие разрывы в прошлом году у сына мельника, упавшего с дерева. Теперь руки, ноги, крылья – тут легкое покалывание указывает на ушибы, а голова полностью в порядке. В том учебнике было сказано, что настоящие мыследеи передают свою мысленную силу больному. Может быть, передать ему, пока Священный Туман еще не сделал филиана для крылатого юноши? Риата сосредоточилась.

Радость сменится печалью,

Но и горе вновь уйдет.

За горами будут дали,

За падением полет.

Руки Риаты стали горячими, туман вихрем закружился вокруг них, охватывая белыми струями больного. Кажется, Священный Туман услышал ее мысли и уже начинает лечить – вот он снял с него кожаную сумку гонца, освободил от одежды и окутывает все избитое и изломанное тело белыми клубами. Но передать мыслесилу все равно надо. В пальцах закололо, и Риата замерла под алтарем. А кто это там говорит с матерью таким серьезным низким голосом? А, так это смуглолицый спутник летуна!

- Спасибо вам, почтенные хозяйки, что так быстро начали лечить гонца!

- А кто лечит? - вслух удивилась подошедшая Ивита. Мать, не сходя с кресла, пнула ее ногой в вышитой туфле.

- Да почему же не лечить, мы же не звери! - пропела она сладким голосом, каким всегда разговаривала с просителями. - Но стихи для прошения Священному Туману ты уж сам сочини! А стоить лечение будет десять золотых, сам понимаешь, как трудно лечить, если больной не человеческого рода!

- А деньги у крылатого есть? – проговорила Ивита.

- Я за него расплачусь, и стихи сложу тоже! – ответил смуглолицый гость.- Какие стихи надо сочинить, чтобы договориться со Священным Туманом?

Обычно мать требовала, чтобы просители обязательно сами обращались к туману в стихах, она говорила им, что слова нужны для того, чтобы лечение подействовало. На самом деле стихи только помогали больным успокоиться, а для лечения нужен был только Священный Туман и Риата, слушающая мысленные токи больного. Она снова начала беззвучно петь старинную песню филиана-человека, и горячий туман сгустился вокруг раненого летуна в прочную белую оболочку. Белосвет проснулся и потянулся носом к щели, Риата обхватила его обеими руками. Не хватало еще, чтобы он выбежал в приемную при посторонних!

- А какие деньги у тебя, если ты сам не человек? – тем временем допрашивала гостя Ивита.

Как это не человек? Риата пригляделась к просителю. Смуглолицый, темноглазый, ростом невелик, но коренастый и крепкий, а движется так быстро и ловко, как у самой Риаты никогда не получится. И что в нем нечеловеческого?

- Деньги у меня - сегдетские золотые, вылечишь – получишь! – объявил смуглолицый.

- А ты не врешь, убогий? Покажи деньги! – потребовала Ивита, берясь за меч.

Глава четвертая. Письмо

Ноги матери в вышитых мягких туфлях шагнули к алтарю и остановились.

- Ну, где же пряжка, Туман ее удави! А, вот она! - пробормотала мать. Риата осторожно переползла к щели, которая была ближе к креслу. Маленький белосвет мирно продолжал спать в углу под алтарем. Хорошо, что он не видел убийства!

А что мать будет делать с чужими письмами? Вот она села в кресло с открытой сумкой в руках. На пряжке сумки был виден пилейский герб – грозный хозяин скал с поднятыми крыльями, открытым клювом и ящерицей в когтях – а под ним какая-то надпись.

- Служба гонцов княжества Пилея и Кортола, – по слогам прочитала мать. Как Риата раньше не замечала, что мать, хоть и учит Ивиту писать, сама не особенно грамотна? – Стало быть, и впрямь гонец, слуга княжеский.

Мать пошарила в сумке, достала синюю тетрадь, перелистала, потом вытащила свиток из дорогого белого сонника с золоченым шнуром.

- Вот жалость-то какая, тетрадка пустая, и письмо всего одно, может, в нем и нет ничего интересного. Как бы его развязать?

Ивита, стуча сапогами, вбежала в калитку и подскочила к матери.

- Еще чего! – Ивита развернула свиток и начала разбирать написанное, шевеля губами и водя по строчкам пальцем. Прочитав две или три строчки, она сунула свиток матери.

- На, если тебе торгаши интересны!

Мать долго разбирала строчки, водя по ним пальцем и шевеля губами. Дойдя до середины, она вздрогнула, побледнела, а потом покраснела так, что это было видно даже в неярком свете тумана.

- Слушай! – мать развернула свиток во всю длину и принялась читать с самого начала, то и дело запинаясь. – Купеческой дочери Стине-от-Каменных-стен из Альваны от купца Сеандра из Град-Пилея привет с пожеланием здравствовать. Просимые тобой выделанные горюньи меха запоздают на две осьмицы, в виду военных действий, однако к середине месяца Дракона непременно будут доставлены. Зная твой интерес к делам государевым, опишу тебе, уважаемая Стина, дела последние. Две осьмицы назад, в Дедов день, княгиня Лидора Пилейская явилась в Нагорный Рошаель. Целью ее было объявлено поздравление князя Ленорка Четвертого, но вместо этого княгиня начала военные действия, в которых не преуспела и погибла в горах. Наследником княгини стал ее тайный муж, воевода Гошар, но на престоле Град-Пилея он пробыл всего три дня, после чего погиб в бою за рудодельское Подгорье. Теперь пилейский престол свободен, поскольку при жизни Лидора и Гошар истребили всю близкую родню. Теперь для опознания ее останков и поиска наследников по велению крови, вызваны известные мыслеслушатели, в том числе известный Фаериан Странник. Не знаю, как такое скажется на торговых делах, но уверен, что все это не к добру. С почтением, Сеандр из Град-Пилея, месяца Воительницы девятнадцатого дня.

За что воевода Гошар платил матери? Должно быть, Ивита его незаконная дочь, вот он и давал деньги на ее содержание, недаром же мать все время говорит про ее благородную кровь! Она точно дочь воеводы – чуть что, сразу за плеть или за меч.

Мать вскочила с кресла и зашуршала свитком на алтаре.

Что же она так громко, малыша разбудит! Риата и так знает, что просить Священный Туман должна именно она, потому что других он не станет слушать. Почему ей раньше не приходило в голову, что именно она находит слабые места больных и помогает Священному Туману лечить? Почему она не видела, что мать никого не лечит, а только собирает деньги? Сейчас Туман еще не отделил филиана от настоящего летуна и, как обычно, ждет, что Риата проверит выздоравливающего и даст ему знать, что отделать филиан можно. Кажется, слабых мест у летуна больше нет, во всяком случае, через волны тумана они не чувствуются, значит, пора отделять. Какой знак будет лучше? Старинная песня или просьба отделить, изложенная стихами? Наверное, все-таки просьба.

Крылья в небо пусть вернутся,

Вновь пусть очи распахнутся,

Пусть вернется в тело сила,

Глава пятая. Закрытая память

Торик не мог понять, где он находится. Над головой косо спускался дощатый потолок с облезшей побелкой, в него было врезано слуховое окно с помутневшим семикрыловым крылом вместо стекла. Торик пошевелился на постели. Старый тюфяк прорвался, и из-под протертого ростовика посыпалась пыль-трава. Торик чихнул, и рядом с постелью появился старый человек. Нет, не старый, а совсем древний - согнутый пополам, морщинистый, как вяленый самоспел, с прозрачными голубыми глазами, длинным острым носом и редкой седой бородой. Костлявой рукой он опирался на палку с витиеватой резьбой, а на худых, согнутых годами, плечах красовалось дорогое кортольское оплечье из белого ростовика. На каком языке с ним разговаривать? На сегдетца он вроде не похож…

- Здравствуй, почтеннейший! - вежливо поздоровался Торик по-пилейски. – Скажи, пожалуйста, что это за место?

- Постоялый двор простой,

Где пускают на постой.

Как и ты, я гость на время,

Равен я в пути со всеми.

Ого! Торик и сам умел слагать стихи, особенно когда переводил старинные летописи, но чтобы стихами поддерживать разговор? Такого он еще не видел и даже не слышал!

- Как ты хорошо стихами говоришь, почтеннейший! А как я сюда попал? И почему я этого не помню? - вопросы посыпались из Торика, как хлебная щепа из разорванного мешка. Но как тут удержаться, когда все надо узнать как можно скорее! Старик посмотрел на Торика немного сбоку – годы так согнули его, что он не мог толком поднять голову.

- Составлять стихи – не диво,

Но полезно и красиво.

Здесь другое удивляет –

Память цепкая бывает

У любого из гонцов,

Только ты найти концов

В ней не можешь, и где был -

И что делал - все забыл.

- Я не все забыл! - немедленно возразил Торик. – Помню, что я Торик, гонец и переводчик в службе гонцов Пилея! Помню языки – сегдетский, рудодельский, финнибиан, вот хочешь, сейчас что-нибудь скажу на финнибиане? А еще помню, что я нес письма в Альвану, и что в грозу попал, а вот потом ничего! А как тебя зовут, почтеннейший? И ты всегда говоришь стихами или прозой тоже можешь?

- Могу и прозой. Зовут меня Фаериан Странник, я странствующий целитель и мыслеслушатель. Для того, чтобы сосредоточиться на лечении, всегда полезны стихи, вот я и упражняюсь заранее. По крыльям твоим я вижу, что ты воевал и был неосторожен, а также любопытен не в меру, ибо и мечом ранен бывал, и носатихой отравлен, и под стрелы попадал. А, кроме того, в родных краях ты уже давно не живешь, ибо лечили тебя много и умело, а грозный князь Гориант, который правил летунами до последнего времени, это запрещал. Но самое удивительное, что на ребрах твоих ломаных, селезенке разбитой, и суставах ушибленных я слышу следы особенно мощной мыслесилы, вылечившей тебя только что, и память твою та же сила закрывала.

- А это разве не ты меня лечил, ученый брат Фаериан?

- Нет, я подобрал тебя в лесу без сознания, но уже исцеленным.

Старый целитель отставил в сторону палку и положил худые, хрупкие руки на голову Торика.

-Вспомни без сопротивленья

Все пути и злоключенья.

Расслабляйся, подчинись,

В память прошлую вернись.

Торика начало клонить в сон, в памяти поплыли воспоминания. Вот он в Град-Пилее, кладет в сумку два письма, свернутые в свитки. Вот он в Подгорье, отдает письмо рудодельскому советнику Дагору, и в сумке остается одно письмо, которое надо через горы Кортола отнести в Альвану, какой-то Стине-от-Каменных-стен. Вот он над горами, и кругом гроза, и дождь бьет по крыльям, а молнии будто нарочно целятся в лицо, и черная скала прямо перед лицом, а потом удар и такая боль, что хоть кричи! И запах сырой земли, и когтистые лапы у самой головы, и круглое темноглазое лицо парня, поднимающего Торика на ящера. Торик успел сказать, как его зовут, но больше он не помнил ничего.

- Да, дело странное, - сказал старик, сняв руки с его головы. Похоже, он и вправду мыслеслушатель!

- Слушал я тебя недаром,

Память ты не от удара

Потерял, и позабыл,

Где леченье получил.

За всю жизнь, поверь на слово,

Я не видывал такого.

Мыследея нет на свете,

Чтоб так быстро раны эти

Излечил за час-другой.

Знаю, кто это такой…

- А кто, если не мыследей? И сколько тебе лет, почтеннейший ученый брат? - Торик сел на постели.

- Лет мне триста четырнадцать, - ответил Фаериан. – А насчет того, кто тебя лечил, это тайна, причем не моя. Не скажу, какая, даже не проси.

Торик вздохнул. Ну ладно, не хочет говорить – не надо, но что-то же он может рассказать?

Глава шестая. Веление крови

Змей опустился во дворе Нагорной крепости и Торик перелетел на теплые, нагретые солнцем, камни серой крепостной стены. Со стены была видна вся округа – голубые луга, синие деревенские сады, черные леса на Громовой горе. Среди лугов бежала белая от пыли дорога из Растеряй-городка, а по ней катилась карета с золотым гербом на дверце, запряженная двумя парами черных многоногов. Десяток всадников на зеленых ящерах сопровождали ее. Кто это едет с такой охраной?

А вот и другая карета подъезжает со стороны моста – белая, с красно-бело-золотым пилейским знаменем и охранниками в красно-зеленых пилейских мундирах. Да что тут, государственные переговоры будут, что ли? Надо бы записать, да кисточка с чернильницей пропали, и он даже не помнит, где.

Обе кареты остановились. Белая пилейская поворачивала к воротам Лучниковой башни, золоченая рошаельская была дальше от ворот, но ее возница уже кричал на всю округу, что именно он должен ехать первым. Он был отчасти прав – в карете с гербом ехал член королевской семьи, а всем королевским родственникам, даже самым захудалым, подданные Рошаеля обязаны были уступать дорогу. Однако на белой карете было знамя Пилея, и в ней ехал не просто подданный именно этого княжества, а очень важное лицо, поэтому ее возница кричал еще громче и съезжать с дороги не собирался. Многоноги, запряженные в первых парах, уже рвались в драку, выставив вперед рога и воинственно задрав хвосты.

Ученый брат Фаериан, опираясь на палку, осторожно спустился на камни крепостного двора, ополченцы сняли с Дирта укладку, змей торжественно поднялся и сделал круг над дорогой. Вопли напуганных многоногов и брань возниц взлетели в заоблачные высоты, многоноги рванулись вперед и смешались в кучу, кареты с треском столкнулись боками, охранники закричали, а ящеры заревели.

Из пилейской кареты выбрался рослый, грузный человек средних лет в зеленом бархате с золотым шитьем, лицо его побагровело от жары, а лысина сверкала от пота. Ого, сам советник Вариполли! Еще недавно его едва не казнил воевода Гошар, а теперь он самое большое начальство и для Торика, и для всей службы гонцов, и для дворцовой Управы Град-Пилея. И для всего княжества Пилея и Кортола нет большего начальства, чем его милость советник Вариполли, потому что князя на пилейском троне нет.

- Если всех успокоить, то неурядица исчезнет сама собой, господин советник, – рассудительно проговорил небольшого роста лохматый и бородатый мыследей в коричневой хламиде, выбравшийся вслед за советником из кареты. Мыслеслушатель Сольгейн тоже приехал, что же это сегодня будет?

- Тишина лежит на всем,

В тихом поле тихий дом…

Сольгейн запел, и многоноги опустили хвосты, но смотрели злобно и рога не опускали. Князь-под-горой быстрым шагом вышел из ворот навстречу гостям, встал возле карет и подхватил успокоительную песню, которую всегда поют целители своим больным.

- В мир молчание идет,

Добрый сон с собой ведет,

Не нарушится покой,

В душу ляжет тишиной.

Теперь опустились не только хвосты, но и рога, а возницы, взяв многоногов под уздцы, принялись разводить упряжки в разные стороны, охранники и их ящеры рассеянно ждали. Даже Торик почувствовал, что сейчас заснет прямо на стене. Ну да, как он мог забыть! Ученый брат Сольгейн не только мыслеслушатель, но и весьма сильный внушатель, да и князь Дарион не обделен этим даром.

Дверца кареты с королевским гербом открылась, и из нее появился высокий статный человек. По сравнению с ним даже золоченый Вариполли и красавец Дарион выглядели скромными писарями из службы гонцов. Золотое шитье и драгоценные камни, кружева и перья сверкали и переливались на королевском родственнике, а он сам сверкал карими очами, встряхивал блестящими расчесанными кудрями и благоухал духами так, что даже Торику на стене захотелось чихнуть.

- Приветствую тебя, князь Питворк, приветствую, советник Вариполли, - невозмутимо произнес Дарион, кланяясь гостям вежливым поясным поклоном, они отвечали сдержанно, однако с уважением.

– Приветствую, ученый брат Сольгейн! – молодому мыслеслушателю Князь-под-горой только кивнул, и тот ответил полупоклоном. Судя по всему, он принимал такое обращение, как должное, но не обиделись ли на Князя-под-горой знатные гости из карет? Дарион встречал их в крепости, как хозяин, и вел себя, как настоящий князь, но на самом деле у него не было ничего - ни чина, ни звания, ни места. Правда, он уже две осьмицы жил в Нагорной крепости и командовал войском Нагорного Рошаеля, но ни княжеского, ни королевского указа об этом не имел.

Важные гости, приехавшие в каретах, не обижались, но обиженный все же нашелся. Молодой господин в черном бархате, подскакал на зеленом ящере во весь опор и гневно взмахнул тяжелой плетью.

– Ты что встал здесь, будто хозяин? – крикнул он на Князя-под-горой. Так это же князь Ленорк приехал, он-то как раз и должен был встречать важных гостей!

- Встречаю гостей, потому что хозяина в крепости нет, – невозмутимо объявил Князь-под-горой. Князь Ленорк хлестнул ящера и исчез в воротах Лучниковой башни, забыв поприветствовать пилейского советника и королевского родича, и все, знатные и простые, потянулись в крепостные ворота, а потом в главный зал - обедать. Обед оказался не совсем подходящим для важных особ, но особы не привередничали, а с увлечением отправляли в рот и квашеные самоспелы, и ящеричное жаркое с зеленчуками, и копченые ящеричные хвосты. Торик, разумеется, полетел обедать тоже, но ему так и не удалось хорошенько поесть. Князь-под-горой без церемоний вытащил его из-за стола, отвел в угол и сунул в руки чернильницу, стопку листов сонника и целый пучок кистей. Торик насторожился – кажется, ему поручалось что-то очень интересное.

Глава седьмая. Альванские торги

Луч солнца заглянул в окно и упал на статую в нише над головой Ивиты. Каменный истукан изображал переплетенных змей, из них торчали мохнатые лапы горюнов, а сверху было прилеплено что-то чешуйчатое вроде дракона. На змеиной голове висел шлем Ивиты, на горюньей лапе – ящерная плеть, а на драконьем хвосте – старые ножны с мечом.

Ивита потянулась в постели. Доски кровати заскрипели, а тюфяк, набитый домовикой, противно зашуршал. Что за жизнь! Чтобы иметь приличный тюфяк из семикрыловой шерсти, надо отдать золотой, а за одеяло из горюньей шкуры – целых два! А еще нужны рубашки, оплечья, кожаные штаны – на что их покупать, когда оплечья дурищи дают не больше десяти золотых в осьмицу, а мать еще и отбирает половину! Будь оно проклято, это убожество! Вечно плавающий туман, дура-сестра, тупая мать, не видящая дальше своего носа, вместо дома вырубленный в скале сарай - камень сверху, камень под ногами, камень со всех сторон! Людей нет, а если кто придет - разве это люди? Ничтожества, по глупости заработавшие свои хвори и напуганные ими до потери сознания! Ничего не знающие, ничего не желающие! А чего в деревенской глуши можно желать? Залезть на гору да посмотреть на округу? Видела она это тысячу раз! Поехать в Вельскую крепость, что за мостом? А кто ее туда пустит? Пойти в лес на охоту? Надоело! Ивита с детства бегала в княжеский лес, что между Укрывищем и Вельской крепостью, а покойный лесничий Гарбанд учил ее ездить на ящере, рубить головы ящерам-щипачам и забивать плетью слепого на свету горюна. Теперь она умеет все, никакая тварь не скроется от ее стрелы, но зачем это нужно той, кого княжая кровь ведет к пилейскому трону!

И может быть, уже сегодня она добьется своего наследства, ведь сегодня ярманный день! Нет, не ярманный, а ярмарочный, так говорят в Град-Пилее. Или еще рано? Нет, не рано! Гонцу-летуну до Альваны полтора часа пути, а другому гонцу до Град-Пилея - полдня, не больше, и задержек не должно быть, это же письмо в дворцовую управу! К вечеру его уже прочли, а наутро уже выехали – ведь их ждет княжая наследница! Получается, они ее ждут уже шесть дней, но если она назначила встречу в ярманный день, значит, в ярманный день и приедет! Настоящая княгиня не выдаст нетерпения своим будущим подданным! Но у обрыва Старого Скока, где великая Воительница прыгнула когда-то вместе с ящером в пропасть, Ивита будет ждать столько, сколько понадобится, и дождется. Незаметный человек подойдет к ней и спросит: это ты писала в управу? Она признается не сразу – а вдруг он самозванец? Или нет, она его проверит! А как их проверяют, людей из управы? А ладно, главное, чтобы приехал, а там она сообразит, как проверить!

- Ивиточка, помоги, горюн в огороде! – завопила мать снаружи. Ивита вскочила с кровати, схватила плеть и в одной набедренной повязке выбежала из дома. В огороде крупный бурый горюн жевал двухлетние зеленчуки, не обращая внимания на колючки. Похоже, меховое одеяло она получит даром! Добыть горюна не трудно, душонка у него трусливая - огромные когти нужны ему только для того, чтобы копать себе норы, да и не видит он ничего на свету. Одно удовольствие, а не охота! Ивита подошла к зверю сбоку и резко ударила его хлыстом, стараясь попасть в глаз. Зверь взвизгнул, из глаза потекла мутная жидкость. Еще удар – по носу! Горюн завизжал, прикрывая голову лапами и раскачиваясь, будто в горе – недаром его так и прозвали! Что он так орет, слушать противно! Ивите давно хотелось проверить себя – сможет ли она забить горюна насмерть с десяти ударов. Она подняла плеть, но дикая боль внезапно пронзила спину. Что-то тяжелое и шерстистое прыгнуло на нее сзади, царапая когтями голые плечи и спину. Ивита отмахнулась плетью, но мохнатая скотина подпрыгнула, взлетела и обрушилась ей на голову. Белосвет, задуши его Туман! Белый хвост заслонил ей глаза, Ивита вслепую взмахнула плетью, споткнулась босой ногой о колючий зеленчук и упала на целую грядку колючих кустов. Белосвет помчался к воротам и взлетел на растущее рядом старое хлебное дерево, а горюн исчез в зарослях на горе.

Ну, сейчас эта белая тварь у нее получит! Главное, чтобы мать не мешала, а то сейчас опять примется причитать про благословение! Что-то не видно пока толку от этого благословения! Ивита вбежала в комнату. Где стрелы со смертной головой? Ивита заглянула под стол, за истукана, под кровать… вот они! В кожаном свертке оставалось только три отравленных стрелы, Ивита схватила все и выбежала из Укрывища.

Белосвет по-прежнему сидел на хлебном дереве, объедая синие листья вместе с тонкими ветками. Уже и зубы себе отрастить успел, скотина! Ивита прицелилась в блестящий голубой глаз и на бегу пустила стрелу. Есть! Мерзкая тварь запищала и покатилась вниз по веткам. В тот же миг из калитки вырвалась белая струя тумана, превратилась в огромную пеструю змею и обвила Ивиту, сломав лук со стрелами и грозя переломать ребра. Ивита напрягла все силы, пытаясь разжать кольца змеиного тела. Может, если хорошо попросить, Священный Туман отпустит? Какие там надо стихи? Дни приходят и заходят, холода к печи приводят…

Мать выбежала из калитки и замерла под деревом, а змея, не разжимая колец, поползла к обрыву, с которого они обычно сбрасывали в ущелье мусор. Перед глазами Ивиты мелькнули черные скалы и золоченая резьба на воротах. Калитка снова открылась, и Ивита увидела в ней рыжие космы и расплывшуюся морду сестрицы. Опять эта полоумная вылезла из чулана, надо ее запирать крепче! Нечего ей глядеть на унижение княжеской крови! Немая дура посмотрела на змею, и упругие кольца разжались, на глазах вытянулись в дерево чешуйника, а потом, превратившись в туман, скрылись в ущелье. Ивита вскочила на ноги и чуть не упала от боли в ребрах.

- Доченька, родненькая, за что Туман на тебя прогневался? – подбежала к ней мать. - Дался же ему этот белосвет, нельзя же за скотину бессловесную людей душить!