Великая сила нелюбви

1.

 Люди злы в той мере, в какой несчастны.

Уильям Сомерсет Моэм

Возлюби ближнего своего, как самого себя, ибо

 только любовь делает нас людьми.

Страшная сказочка

Захлёбываясь слезами, девушка копала яму офицерским кинжалом. Место она выбрала неудачно. Земля здесь очень твёрдая, корни переплелись. Их приходилось вырубать, тратя драгоценное время. Но это был единственный ориентир в поле – одинокое дерево. Если похоронить мужа в другом месте, как она потом найдёт его могилу?

Татьяна печально улыбнулась. А позволят ли ей? Кто знает, возможно, это её последние минуты на белом свете. Вряд ли изверги, убившие её мужа, сохранят ей жизнь. Что они с ней сделают, даже представить страшно. Хорошо, что её драгоценный Горочка не увидит. И несчастная всё вгрызалась в почву, сдирая нежную кожу рук. Ногти забились грязью и кровоточили.

Корсет свадебного платья сдавливал грудь, работать было очень неудобно. Белая шёлковая юбка превратилась в рваные лохмотья. Фату невеста выбросила ещё по дороге. И напрасно! Оставила подсказку бандитам где их искать. Всего несколько часов она замужем и уже вдова. Девушка устала, но отчаяние придавало ей силы. Только бы успеть! И тут её муж очнулся.

—Таточка, — прошептал он и закашлялся.

Из рта у него пошла кровь. Георгий попытался встать, дыра в груди с запёкшейся кровью открылась и снова побежали ярко-красные ручейки, заливая его белую рубашку. Татьяна пришла в ужас. Она чуть не предала земле живого человека!

 — Лежи, лежи, не вставай, Горочка!

— Что ты делаешь, Таточка?

Господи, зачем?! Хоронить его теперь нельзя и убежать они не смогут. Спрятаться в степи негде. Как только бандиты найдут её фату на просёлочной дороге, сразу поймут куда направились новобрачные.

— Таточка, ты цела? Тебя не ранили?

Голос у мужа очень слабый. Без медицинской помощи он долго не протянет. Доставить к врачу невозможно, не на себе же его нести! Она даже поднять его не сможет! Татьяна в свои девятнадцать лет больше похожа на подростка, чем на взрослую женщину.

— Нет, милый, нет, я не ранена.

— Хорошо, — Георгий улыбнулся, и добавил виновато, — пить хочется.

Татьяна горько вздохнула. Из жидкостей у неё только слёзы.

2.

Вечерело. Солнце катилось к западу. У девушки осталась последняя надежда, что в темноте их нескоро найдут, и у них будет шанс на спасение. Один из тысячи, но всё же шанс! Бедняжка сидела на холодной земле, держа голову мужа на коленях. Георгий то приходил в себя, то снова впадал в беспамятство, бредил. Она взяла его руку, поцеловала каждый палец, прижала к своей щеке.

— Горочка, любимый, — шептала Татьяна.

Судьба распорядилась иначе. На горизонте показались люди. Бандиты! Кто ещё будет рыскать по степи в такой час? Даже в сумерках белое платье видно издалека. Конечно же, несчастных молодожёнов заметили. И конечно же, расстояние между беглецами и их преследователями стало стремительно сокращаться.

Надо что-то решать и быстро, на раздумье нет ни секунды. Татьяна вскочила, сбросила тело мужа в яму, перевернула его лицом вверх. Страстно поцеловала в губы, покрыла поцелуями лоб, щеки, веки. Рыдая в голос, стала забрасывать своего ненаглядного землёй.

— Что ты делаешь, Таточка? — чуть слышно спросил пришедший в себя Георгий.

— Молчи, молчи, любимый. Люблю тебя, любить буду вечно. Никто не разлучит нас. Мы встретимся скоро и останемся вместе навсегда, навеки.

Георгий улыбался. А Татьяна бросала сырую землю на его прекрасное лицо. Сгребала комья руками, коленями. Вскакивала и засыпала могилу ногами, снова падала на колени и ползла к яме с новой порцией земли. Уже слышались голоса бандитов.

— Вон та сука! Смотри как извивается, змеюка. Сбежать пытались недоноски. От нас не убежишь!

Грубые мужланы окружили её, гоготали, выкрикивали оскорбления. Но Татьяне было уже всё равно. Самое главное она сделала. Никто теперь не прикоснётся к её любимому. Не будут же они могилу раскапывать! Пусть они бандиты, но хоть что-то человеческое в них должно остаться?!

***

Старенький Москвичонок красного цвета бодро бежал по извилистой просёлочной дороге, оставляя за собой пыльный шлейф, который ещё долго серым облаком висел над зеленеющими полями озимых.

Семейка Пожевановых выбралась «до бабки», как говорила мать Никиты. Проехав по центральной улице, которая была и единственной, Москвич остановился возле деревянного забора с резной калиткой.

Дом этот был достопримечательностью в округе. Калитка, ставни на окнах, крыльцо покрыты ажурной резьбой, восхищающей взор. Работа искусного мастера Феодоса Никитича, дедушки Никиты. Дедушка умер несколько лет назад, а работа его осталась. Кстати, почему его все называли Феодосом, Никита так и не понял. То ли правда у него было такое чудное имя, то ли прозвище деревенское.

Треща без умолку про дороговизну в магазинах, про заграничные продукты, которые «больше пластилин, чем еда», Татьяна, мать Никиты, доставала вещи из машины: рюкзаки с игрушками, пакеты с одеждой, свёртки и кулёчки — «приданное» мальчика. Чтоб на всё лето хватило.

3.

Бабушка, причитая: «Как же ты вырос, Никитушка!», пыталась обнять внука, но мальчик вырвался и убежал в сад. Он не хотел расплакаться у всех на виду. Его душили обида и злоба на родителей, которые каждое лето, сколько он себя помнит, отправляли его в ссылку на все каникулы.

В саду всё росло и колосилось. Никита в остервенении топтал и бил палкой заросли крапивы под старой раскидистой китайкой. Когда сочная молодая крапива превратилась в кашицу, Никита успокоился. Ему стало легче. Он лёг прямо на землю под огромное дерево. Ствол дикой яблони, бабушка называет её китайкой, толщиной в обхват.

Крона накрывает собой пятую часть сада. Плоды, что вырастают на ней, яблоками назвать трудно, мелкие и кисло-горькие. Но спилить это дерево бабушка позволит только «через свой труп». Кора у исполина толстая и сильно сморщенная, как кожа слона (Никита видел такую животину в зоопарке). И пахнет как слон, чем-то непонятно таинственным, то ли растением, то ли навозом.

Идиллию нарушили предки. С шумом они ввалились в сад. Отец долго бренчал железным рукомойником, прибитым прямо к стволу старой ели, смывая пыль и пот с небритых щёк. Мать суетилась, расставляя на столе тарелки с едой. Рот у неё так и не закрывался. Она тараторила, что Никита сильно подрос за этот год, и ему пришлось купить много новой одежды.

Мать в подробностях перечисляла сколько трусов, носков и маек она купила, какого они цвета и сколько всё это стоит. Бабушка слушала бесконечный «словесный понос», даже не пытаясь вставить словечко. Знала, что бесполезно. Уж такая её Танечка с детства говорливая и суетливая.

Отец стёр грязные потёки с толстого живота и лохматых подмышек чистым бабушкиным полотенцем.  Лицо-то он умыл, а вытерся весь. Евдокия Макаровна ничего не сказала зятю про испорченное полотенце. Она и к этому привыкла, а полотенчик отстирает и отбелит потом.

Пожеванов плюхнулся на скамейку и стал жадно поглощать еду, не обращая ни на кого внимания, как будто он барин, а женщины холопки крепостные, прислуживающие ему за обедом. Он тоже злился. Нельзя выпить пиво. Он за рулём, и после обеда ехать в обратную сторону до города сто километров по избитой дороге.

То есть без пива как минимум часа полтора. А теща, наверняка, насобирает всякой дряни, в виде банок с огурцами и помидорами, ещё полчаса. Жена будет прощаться со своей мамашей минут двадцать, плюс обед два часа. Сдохнуть можно!

Всё прошло по сценарию: родители объелись, набили багажник банками с соленьями, молоком и сметаной, корзинками с яйцами и овощами. Посюсюкались с бабкой, обнялись, чмокнули друг друга в щечки и уехали, оставив после себя мусор, стол с грязной посудой, шум в голове, тоску и одиночество на ближайшие три месяца. Про несчастного ребёнка никто и не вспомнил, словно он лишняя сумка с вещами.

— Ненавижу! — прошипел Никита сквозь зубы.

4.

Нет, вниманием родителей Никита не был обделён. Мать всё время спрашивает: сделал ли он уроки и хочет ли поесть, да ещё, вымыл ли руки? А отцу он нужен в двух случаях: когда мать приходит с родительского собрания, чтобы достать ремень и повоспитывать сына минут пятнадцать, и сбегать за пивом.

Хотя Никите только двенадцать лет и продавать спиртные напитки ему, вроде бы пока нельзя, но в пивном ларьке работает подруга матери тётя Ира, Никиту знает с пелёнок и даёт пиво даже в долг. Если бы у Никиты выросла третья нога, никто бы и не заметил. Нет, даже лучше, быстрее бегать за пивом!

В общем, у мальчика полноценная российская семья — родители весь день на работе. А вечером мать толкошится на кухне, постоянно что-то помешивает в кастрюлях, и подкрашивает волосы в рыжий цвет. Отец душит диван центнером живого веса, смотрит бесконечный футбол, пьет пиво и жуёт чипсы.

Есть ещё бабушка Евдокия Макаровна. Бабушку Никитка любит, но уж слишком большая у них разница в возрасте. Когда он был маленьким, ему хватало сказок, колыбельных и поглаживаний по головке, но мальчик вырос! Болезненных ситуаций всё больше, а конфетка или игрушка уже не срабатывают.

В школе у него тоже нет друзей. Одноклассники сплошь дебилы и дегенераты. Девчонки, глупые курицы, до сих пор играют в куклы, а пацаны его в свои компании не принимают, будто Никита прокажённый. Старшеклассники любят поиграть с ним в футбол или боулинг, причём Никиту используют в качестве мяча.

Есть у него один единственный настоящий друг Лёмка из вспомогательной школы. Его зовут Алёша. Смешное имя Лёмка придумала старшая сестра, потому что нянчила его с самого рождения.

Мать родила его и пошла на работу. А Лиза кормила Лёмку из бутылочки, пеленала, возила на прогулку в коляске, и так увлеклась этим процессом, что не заметила, как малыш подрос. Вместо того чтобы учить его ходить и говорить, она всё возила его и носила на руках. И теперь Лёмка плохо ходит, говорит ещё хуже, туго соображает, но зато очень добрый и безобидный.

В каком классе учится Лёмка и сам не знает. Развитие его зависло где-то на уровне детского сада. Дружить с ним комфортно. Можно часами рассказывать всякие небылицы, и Лёмка никогда не перебьёт. Играют они в те игры, какие выбирает Никита. Для человека, который лидером не сможет быть при любом раскладе, Лёмка — идеальный сотоварищ, практически тень.

Но был и огромный минус. У Лёмки есть не только старшая сестра — вторая мама (а если судить по тому, сколько времени с ним проводит сестра, а сколько мать, то Лиза самая первая мама). Старший брат Лёмки Стас — гроза и ужас всего их микрорайона.

Главы семьи у Лисицыных нет. Папаша бросил их сразу после рождения третьего ребёнка, сказав жене напоследок:

—Ты так и будешь плодить уродов?

Больше его никто не видел. Завёл он себе новую семью и плодит красавцев, или спился и кончил жизнь под забором — неизвестно.

5.

Факт остаётся фактом. Отца нет, мать работает на двух работах, чтобы прокормить всю ораву. Лиза стирает, готовит, экономит каждую копеечку, а Лёмка — вообще растение. Определение «урод» больше всего подходит к Стасу. В свои неполные шестнадцать лет он совершил все преступления, кроме убийства и изнасилования, хотя, кто знает, может, и это было, но пока не открылось.

С младенческого возраста он врёт, обманывает, ворует. В школе добавились грабежи и разбой, подлоги и аферы. Без мордобоя не обходилась ни одна перемена. Учителям он не просто грубил, посылал их матом. Конечно же, никакие участковые и инспекторы ему не указ. Он сбегал из-под любых замков, из заточений.

А бить Стаса бесполезно, он не чувствителен к боли. Его не раз избивали до полусмерти свои, такие же отморозки, как и он. Но он встанет, отряхнётся, вытрет рукавом кровь с лица, и опять как огурчик.

Что приходилось терпеть Лёмке и Никите от этого недочеловека! Он запросто мог плюнуть в чужую тарелку во время обеда, вылить на голову мальчишкам клей, порвать учебники и тетради, помочиться в обувь. Зуботычины, пинки и подзатыльники сыпались без остановки.

Надо ли говорить, что ребята всячески старались избегать встреч с тираном. Но если не получалось, тут уж настрадаешься, как у фрицев в застенках. Почему Стаса до сих пор не посадили? Большая загадка. Скорее всего, мать жалеют, ей и так непросто выживать.

И после тяжкого учебного года, когда нормальные дети едут отдыхать с родителями в Египет или в Турцию, Никиту вышвыривают в глухую деревню, будто нашкодившего щенка. Где справедливость?! 

Конечно же, Никита мог пойти помочь бабушке убрать беспорядок за родителями, но ему не хотелось. Слезы всё ещё душили его. Двадцать пятого мая, сразу после школьной линейки, не дав проститься с единственным другом, погрузили его, как багаж (остальные сумки уже лежали в машине, ждали только его), вывезли и выбросили, словно мусор на свалку, за ненадобностью!

— Ненавижу! – с трудом выговаривая слово, ровно бы челюсти у него свело, сказал Никита.

— Шо Никитушка? – откликнулась бабушка издалека.

— И тебя тоже ненавижу, — прошептал мальчик, а громко крикнул, — Ничего, бабушка, тебе послышалось.

6.

Чтобы как-то унять боль в груди, Никита обошёл и облазил весь двор, сарай, курятник. Ничего нового, время остановилось. По двору бегают пёстрые безмозглые куры. Коза с раскосыми глазами, волоча по земле вымя, объедает засохший прошлогодний вьюн, оплетающий изгородь. На крыльце сидит жирный рыжий кот, моет наглую рожу лапой. Опять, наверное, нажрался свеженькой сметаны.

При виде мальчика кот прищурил зелёные глаза, ехидно ухмыльнулся и, облизав другую лапу, стал намывать уши. Никиту кот не боялся, скорее наоборот. Жирного мерзавца по кличке Пушок (что совсем не соответствовало его бандитской натуре) напугать трудно. Он не страшился деревенских собак, гусей, мог вступить в схватку с противником, превосходящим в силе, и всегда выходил победителем.  

То ли это железобетонная уверенность кота, то ли вселенская наглость, но кота уважали и побаивались все жители деревни. Вечерами Пушок медленной походочкой вразвалку совершает прогулки. Соседские коты в панике разбегаются врассыпную, собаки перестают лаять и прижимают уши, а люди уважительно здороваются: «Здравствуйте, Пушок Иванович!»

Бабушкин кот никогда не грабил соседей, не таскал цыплят и утят. Он был знатным крысоловом, о мышах и говорить нечего. Целые полчища вместе с их мышиным королём уничтожены рыжим воином. Кот никогда не ест свою добычу, поймает, положит на порог того дома, в окрестностях которого был добыт враг и ждёт, когда хозяева выйдут и отблагодарят его вкусненьким. Потому-то соседи и кланяются коту при встрече.

Рыжий бандит весит килограммов десять, а то и больше. Как он при таких габаритах ловит мышей? Скорее всего, мыши от страха падают в обморок, а кот их собирает. Зубы у него острые, когти размером со штопальную иглу.

Связываться с таким себе дороже. Никита был маленьким, он испугался, когда кот неожиданно выскочил перед ним. Кот тоже был поменьше, но страх в глазах мальчика запомнил навсегда. И усвоил урок — нападай первым, и тебя будут бояться.

С тех пор данное правило срабатывало безотказно. Если коту кто-то не нравился, он набрасывался и, с жутким завыванием, начинал рвать когтями плоть. Пока жертва соображала, что случилось, кот успевал нанести глубокие раны. Так что кличка Негодяй больше подходила рыжей твари.

И в обществе бешеного кота и скучной старухи Никите предстояло прожить всё лето! Мальчик, подражая оборотню из голливудского фильма, встал на четвереньки, запрокинул голову и протяжно завыл. Кот перестал умываться, удивлённо поднял бровь.

Потом решил, что каждый сходит с ума по-своему, лениво зевнул, растянулся во весь рост и сладко задремал. Теперь в дом не войти, пока кот не выспится. Попытаешься перешагнуть через него, останешься без ноги.

— Жирная скотина! — крикнул Никита.

Кот в ответ шевельнул ухом: «Я всё слышу».

— Ну и ладно! — вздохнул мальчик, — Пойду, погуляю по деревне, может, хоть что-то новенькое найду.

7.

Ноги сами привели его к дому старого приятеля Кольки Скарабея. Колькина фамилия Скрябин, но все называли его Скарабеем. У этих деревенских дурацкая привычка давать всем прозвища.  Ни одного нормального имени. В лучшем случае зовут друг друга Кузьминична или Петрович. А в основном: Битюлька, Самоська, Клим Потапыч, Жмых, Волокита… Чёрт знает что!

И Никиту кличут Поськой. Но ведь он был совсем маленьким, не выговаривал половину алфавита и говорил «посёл» вместо «пошёл». А взрослые смеялись и стали звать его Поськой. Обидно! Хоть бы придумали производную из фамилии. Пожеванчик там, например, или Жеванчик какой-нибудь.

Потоптавшись возле забора, глубоко вздохнув два раза, Никита решительно толкнул калитку. Дом у Скрябиных большой, высокий. На крыше болтается флюгер. Хозяйство крепкое, скотина откормленная, хозяева недружелюбные. По крайней мере, к Никите они относились с прохладцей. Один Колька человечный человек. Дружит с Никитой, хотя, может это и не дружба вовсе. Скорее, Никита для сильного красивого Кольки тоже, что Лёмка для Никиты.

Колькин дед Сил Силыч (опять какое-то прозвище) возле сарая ремонтировал телегу. Зачем селянам телега, если у них есть автомобиль? Но деревенские привычки неистребимы. Возятся со скотиной, сажают огороды, пашут и сеют, как будто без этого прожить нельзя. Зайди в любой магазин, там полно всяких продуктов, даже киви и ананасы есть. Но бывшие колхозники всё равно встают на заре, ковыряются в земле и крутят коровам хвосты. Привычка!

— Колька дома? — спросил Никита с тоской, уже заранее зная ответ.

Сил Силыч высокий крепкий мужчина, на вид не больше пятидесяти лет (на самом деле семьдесят четыре). Клетчатая фланелевая рубаха (в такую жару!), поверх душегрейка, отороченная овчиной, с большими карманами, из которых торчат разные инструменты. Трико с обвисшими коленками заправлены в чёрные шерстяные носки и, естественно, галоши. Универсальная всесезонная обувь для деревни.

А на мизинце правой руки простое железное кольцо, которое дед не снимает никогда. Ноготь на мизинце длинный и окаменевший. Наверное, этот палец Скрябин использует вместо отвёртки.

Дед не спеша выпрямился (он намазывал чёрной вонючей дрянью ось колеса), не спеша повернулся, взял грязную тряпицу и стал вытирать руки, разглядывая Никиту, будто видел его первый раз.

— Поська, значит, — у Сил Силыча густой прокуренный бас, говорит, словно в бочку, — уже приехал, значит. Ты бы, Поська, поздоровкался, што ли.

Началось. Общаться с противным дедом ему совсем не хотелось, а возвращаться домой тоже нет смысла. На пороге лежит Негодяй, даже телевизор не посмотришь.

— Здрастьте! Колька дома? — тише спросил Никита. 

— Чему вас токма в школах-то учат, даж поздоровкаться не могёшь. Отучился уже? Не рановато?

«Да какое тебе дело, вредный старикан! — в панике думал Никита, — Просто, скажи, где Колька и я уйду!»

— Двоек-то много нахватал? — Сил Силыч словно развлекался.

— Нету у меня двоек, — пробурчал мальчик.

— А шо же у тя есть, тройки?

— Нету у меня троек.

Меньше четвёрки Никита не получал, спасибо отцовскому ремню.

— Отличник, небось, — ухмыльнулся дед.

— Нет, не отличник, — мальчик готов был расплакаться.

И так день не задался с самого утра, а тут ещё вредный дед его пытает. Сил Силыч сжалился над ним.

— Не приехал покамест Колька, учится. Он тя годочка на три постарше будет. Дак вот, ему экзамены сдавать. Учится Колька-то.

8.

Колька учился в интернате километров за тридцать от Лыково, в большом посёлке Утицы. Родители Кольки умерли давно, мальчика растили дед с бабкой. Почти как Никиту. Только Никита жил в квартире с родителями, а Колька с воспитателями в интернате. Летом оба наслаждались относительной свободой и каждодневной рыбалкой.

 Жаль, конечно, что друг его пока не приехал. Несколько дней пройдут в изнурительной тоске. Зато потом — изумительные восходы солнца в розовой дымке, белое молоко тумана над журчащей речкой, тихие заводи с прозрачной водой, где гуляет, шевеля красными плавниками, упитанная плотвичка! Никита так размечтался, что уже почувствовал запах реки. Из сладких грёз наяву его выдернул вредный дед Сил Силыч.

— Ты, можа, голодный? Дак накормлю.

И тут Никита вспомнил, что он, и вправду, очень голодный. Когда его предки метали в рот всё подряд с тарелок, у Никиты стоял ком в горле. Но серьёзно говорит дед или насмехается над ним, понять трудно, поэтому Никита, на всякий случай, отказался:

— Не, я пойду.

— Ну, как хотишь, — развёл руками Сил Силыч.

— Спасибо, — сказал Никита и пошёл дальше по деревне искать себе занятие.

Он здесь вырос. Сначала его забирали отсюда изредка, на выходные. Родители работают, в детский садик большая очередь, а нанимать няньку дорого. Мать решила, что проще оставить ребёнка с бабушкой. А хочет ли этого Никита никто не спросил.

В конце августа (Никите только исполнилось шесть лет) его вывезли из деревни, наскоро купили костюмчик, школьные принадлежности. Первого сентября повесили ему на спину рюкзачок, сунули букет георгинов и сдали с рук на руки классной руководительнице. В тот день у Никиты детство кончилось.

Бабка Щеголиха вешает бельё. Мокрые простынки трепыхаются на ветру, бьют её наотмашь по сморщенному лицу, а бабка разговаривает с ними, как с живыми.

— Да шоб тя нечистая взяла! Дрыгаесся, кабутки вошь на гребешке. Не висница те, окаяннай.

Почему Щеголиха? В молодости принарядиться любила? Фамилия бабки Гусёнкина, зовут Зинаида Николаевна, при чём тут Щеголиха? Никите всегда интересно докопаться до самой сути, до глубокого смысла, до самого-самого зёрнышка. Почему Щеголиха-то? А попробуй у неё спроси, шлёпнет мокрой простынёй, вот и объяснение.

Соседи Щеголихи Ивановы. Оба толстые, как колобки, жадные и глупые. Забор у них не штакетник деревянный, а каменный. На заказ сделанный, больших денег стоит. Ворота чугунные, кованные искусными кузнецами, похожи на ажурные кружева. Сквозь них и можно хоть что-то разглядеть, что во дворе делается.

9.

Дом сверху крыт итальянской черепицей. Дорожки выложены настоящим белым мрамором. Кругом экзотические кусты и цветы понасажены. Даже бассейн есть и фонтанчик.

Скотины у них отродясь не бывало. Торгаши! У Ивановых несколько магазинов в разных деревнях, люди на них работают, как на господ. Завели себе собаку, охранять честно наворованное добро. Собака выросла большая-пребольшая, они сами её бояться. Кормят собаку два раза в день полным тазиком каши с мясом. Причём, кормёжка — целый ритуал, опасный для жизни.

Сначала нужно кашу сварить, остудить, сдобрить тушёнкой. Выгрести граблями с длинной ручкой миску от конуры, навалить в неё каши, и точными движениями аккуратно пододвинуть миску под собачью морду. Ошибаться нельзя, если тазик с кашей опрокинется, собачка останется голодной, может сорваться с цепи и сожрать хозяев. А детей у Ивановых нет. 

— Бох детишек не кажному даёт, — говорит бабушка Никиты, — ребёночек-от — благословение божье, подарок. А плохих людей шож задаривать? Они сами за всю жисть копейки ломаной никому не дали, вот и им ничего нет.

Хотел бы Никита пожить в доме Ивановых, у которых «ничего нет».  Да и подарком он себя не чувствует.  

Никита постоял, полюбовался зрелищем. Круглый Иванов (в народе его зовут Полтинник, за его поговорку «Купи — продам, за копейку не отдам!») и пёс Марчелла перетягивают друг у друга грабли. Пока перевес на стороне пса. Толстая Иванова бегает вокруг мужа, трясёт жирами, обтянутыми розовым с Мики Маусами махровым халатом.

— Тащи, тащи, справа поддень, — пищит Иванова.

Больше мешает, чем помогает. Прозвище у неё Самоська, потому что постоянно визжит: «Сама знаю! Не учи меня!» Смешно, конечно, но каша с мясом, даже издалека, издает такой умопомрачительный запах!

В животе у Никиты зашевелился голодный червяк, стал грызть его внутренности. Мальчик припрыжку побежал к дому родной любимой бабушки, которая всегда приласкает, пожалеет и накормит.  Как же он по ней соскучился, почти целый год не видел!

10.

Сквозь неплотно прикрытую занавеску пробрался лучик солнца, пощекотал Никите нос, погрел тёплыми ладошками веки. Никита открыл глаза. Он не совсем проснулся, поэтому не сразу сообразил, где находится. А когда понял, очень расстроился. Ссылка! Лёмки нет, Колька не приехал, рыжая скотина Негодяй караулит где-то за дверью.

Спать больше не хочется, школьный режим даёт о себе знать. И вставать тоже лень. Повозившись под одеялом, Никита решил всё же лучше встать. Он натянул футболку и шорты. Один носок нашёл возле кровати, второй — фиг его знает где. Ну, и ладно, так сойдёт!

Бабушки, как всегда, нет дома. В огороде копается, или возится с цыплятами. В гостиной тихо, чисто. Тикают старинные часы с кукушкой. Она кукует даже ночью, но Никита так устал вчера, что не слышал. На полу полосатые половички, истёртые посередине и яркие по краям.

Комод уставлен гипсовыми утятами и фарфоровыми фигурками балерин, подвязывающих пуанты. Мода тогда была на них. Полвека назад, а может больше. Такие сувениры остались только в музеях, да у старушек.

Деревянная лакированная шкатулка набита катушками разноцветных ниток и подушечками с иголками. Вязаный из белой шерсти дырявый носок натянут на сгоревшую лампочку. В нём торчит большая штопальная игла. На окнах в глиняных горшках растёт герань, покрытая пышными шапками красных цветов. Под цветочными горшками аккуратно расстелены старые пожелтевшие газеты семьдесят какого-то там года выпуска.

Терпкий аромат герани напомнил Никите, когда он был маленький, влез на подоконник, поймать жужжащую муху на окне. Опрокинул горшок. Горшок разбился, земля высыпалась и похоронила под собой цветок. Умирая, герань испускала сильный запах, сразу наполнивший всю комнату.

— Ах ты, кочерыжка недоделанная! — ругала его бабушка, шлёпая по попке ладонью.

Совсем не больно, но Никитка заплакал. То ли потому, что испугался наказания, то ли жалко стало погибший цветок.

— Ерань не просто цветок, — успокаивала Евдокия Макаровна внука, — лекарство. И головные боли унимает, и зубы лечит. Кадысь плохо спится, так понюхай листочек-от или весь цветок поставь к себе в изголовье. Спать будешь крепко! И думки плохие в голову не полезут.

Добрая-предобрая бабушка! Что бы Никита ни натворил, она всегда была на его стороне. Защищала и оберегала его, как могла. И наказания её больше похожи на ласку. А уж как готовит бабушка!

Вот и сейчас полон стол всякой вкуснятины. Никита поднял льняное полотенце, прикрывающее еду, и залюбовался. Ватрушки с творогом, зарумяненные до хрустящей корочки, картофельные вареники купаются в сметане, сладкий творог с изюмом, большая кружка молока, три вазочки разного варенья, блинчики в меду, печенье и конфеты.

Бабушка основательно подготовилась к приезду единственного внука. Никита плюхнулся на табуретку, схватил самую большую ватрушку и уже почти откусил, но тут вошла бабушка.

— Проснулся, соколик! Молочко-от остыло, парнова бы тебе, вон как исхудал в городе. Да ты погоди, руки, поди-кось, не мыл?

Опять руки! Что за бзик у взрослых в голове, заклинило их, что ли, на помывке рук? Никита даже из дому сегодня не выходил, чем он мог ночью в постели испачкаться?! Мальчик вздохнул и пошёл к умывальнику. Бабушка приобняла, проходящего мимо внука и поцеловала его в макушку.

— От, золотой ты мой!

Во время завтрака бабушка всё расспрашивала его про учёбу в школе, про жизнь в городе, чем занимаются родители. А Никита уминал ватрушки, запивал молоком, и на вопросы отвечал однозначно: да, нет, не знаю, наверное. А что он ей скажет? Жизнь — дерьмо, родители — портянки!

11.

Солнце ярко сияет на голубом небосводе. Снизу и не разглядеть какой лучик разбудил Никиту. Уже не так больно, как вчера. «С бедою надо переспать» — всегда говорит бабушка, имея в виду, чем больше пройдёт времени, тем легче становится на душе. День сегодня, действительно, изумительный! Сытый, отдохнувший мальчик другими глазами смотрел на мир. И кота нигде не видно. Чудо что за день!

За соседским забором послышалась возня. Старый дед, кряхтя, ковырял землю вилами. Вот помирать будет, а землю не бросит! Зачем ему огород сажать? Один живёт. Жена умерла, дети разъехались, внуки навещают редко. 

— Привет, Клим Потапыч! — звонко и радостно крикнул Никита.

— Ась? — дед прервал занятие, — Хто зесь? Никитка! Пострелёныш, ты? Ах, ты Поська чумазый, нарисовалси, не стирёшь.

Дед не мог скрыть радости, даже прослезился:

— Вот, и лето пришло. Вот и дожил старик до тепла.

Будто до приезда Никиты в деревне холодно было!  Да, сильно сдал дед за эту зиму. Высох и согнулся в три погибели. А вот раньше…

Двухгодовалый Никитка стащил у соседа Клима Потапыча галош и закинул его в выгребную яму, полную жидкого навоза. Чёрный галош, отсвечивая лакированным боком на солнце, медленно тонул в вонючей жиже. Так океанический лайнер, терпящий крушение, погружается в пучину.

А галоши-то были совсем новёхонькие! Дед в честь большого праздничка Святой Пасхи напялил обнову, зашёл к соседке, чтобы сказать: «Христос Воскресе!», почелымкаться троекратно, выпить рюмочку вишнёвой наливки домашнего приготовления, закусить крашенным яичком. Всё честь по чести. Никто и не заметил, как во время этих манипуляций, Никитка выбежал во двор. Когда хватились, было поздно.

Бабушка, квохая, словно наседка, подхватила ребёнка на руки. Она очень перепугалась, ведь малыш мог и сам угодить в яму. Не сдержался дед, ругался в святой праздник так, что черти в аду покраснели от стыда. Довёл гадёныш до греха! С того дня Клим Потапыч с Никитой стали лютыми друзьями, неразлучными врагами. Каждый при случае старался напакостить другому. 

Через пару лет Никитка стянул у деда вставную челюсть, хотел подарить её Тузику. Собаке запасные зубы никогда не помешают. Но Тузик не оценил его доброго поступка и сгрыз челюсть в мелкую крошку. Куры, копая ямки в поисках червяков, расшвыривали зубы в разные стороны, как будто доставали покойника из-под земли по частям.

Зрелище не для слабонервных! А дед орал так, что срывался на визг. Таких трёхэтажных ругательств не слышал даже сам Флинт, знаменитый пират. Сам виноват. Собрался почистить челюсть, так чисть её дома, а не на пороге. А уж если вынес на улицу — не оставляй без присмотра! 

Шли годы. Их «дружба» только крепла. Дед надрал Никите уши, подкараулив на своей грядке с огурцами. Никита насыпал навоз, просушенный на солнце и измельчённый, деду в кисет с табаком. Раскуривая трубку, Клим Потапыч едва не задохнулся.

12.

Дед выковырял застрявшего в заборе мальчика и отходил по ягодицам кленовым прутом. Пока дед мылся в бане, Никита связал его рубаху и штаны узелками и накидал туда живых лягушек. За это дед выплеснул на Никиту ведро холодной воды.

Никита приморозил соседскую калитку в крещенские морозы, не пожалев дюжину вёдер воды. Так что дед неделю питался запасами с погреба, а добрался до магазина за продуктами, только когда мороз ослаб, и калитку можно было отковырять.

В отместку дед отнял у мальчика санки и запер их в своём сарае на всю зиму, вернул только весной. Но время работало против деда. Он старел и дряхлел, а Никита подрастал, становился ловчее и быстрее бегал. 

— Время лятить, что псица перелётная, — сетовал Клим Потапыч.

Никите даже жалко стало старого одинокого человека. В это лето он точно над стариком подшучивать не станет.

— Дед, давай помогу, — Никита хотел перемахнуть через забор.

— Я те, пострелёныш! — замахнулся на него вилами Клим Потапыч.

Дед хоть и постарел, но памятью не ослаб. Ещё свежи воспоминания о Никиткиных проделках.  

— Ну и ладно, хотел как лучше!

Мальчик показал старику язык и прокричал дразнилку:

— Старый дед, во сто шуб одет, землю ковыряет, червяков съедает.

***

13.

Деревня небольшая, пятая часть домов заброшенные. Люди побросали жилища в годы разлома страны, разъехались по городам в поисках лучшей доли. Остались одни пенсионеры, да Ивановы.

Ивановы под шумок захватили сразу три участка, снесли старые постройки и возвели себе хоромины в два этажа с мансардой и террасой, с гаражом на три машины. Зачем им столько, ведь их же двое?!  Жадность человеческая предела не имеет.

Дорога, петляя, уходит за горизонт. Вдоль дороги, словно грибы, понатыканы старые деревянные дома. И только дом Ивановых, крытый красной черепицей, торчит, будто мухомор, выросший в зоне радиации. Пузатый и бесформенный.

Деньги-то у Ивановых есть, а вкуса и чувства меры нет. Любят излишества. Налепили на стены амурчиков вперемежку с бараньими мордами, балкон ни к месту повесили, в саду и гномики есть, и статуи в греческом стиле.

Некоторые дома подолгу пустуют, их хозяева используют как дачи. Работают в городе, а отдыхать приезжают на малую родину. И только самые стойкие, приросшие корнями к земле, живут безвыездно. Таких немного. В основном одинокие старики и старухи, похоронившие свою половинку.

Им бы соединиться в семьи, но никто не хочет бросать свой очаг и переезжать куда-то, пусть даже в соседний дом. А дедка Миколу Галушку никакая бабка даже с большим приданным в сожители не возьмёт. Щеголиха отзывается о нём весьма пренебрежительно:

— Сморчок! Жанилка вся иссохла, а туда жа, невесту яму подавай!

Муж Щеголихи, ныне покойный, тоже был маленького росточка и тщедушного телосложения, но имелись  у него, по всей видимости, и достоиства. Не за кривые же ножки и грудь впалую Зинаида замуж вышла! Галушка работать не любит, но очень уважает самогон, проспиртовался весь насквозь. Кому ж такая обуза нужна?

Старикам их дети иногда подсовывают внуков. Кого на лето, кого насовсем. Так и выживает деревня, подпитываемая молодой порослью.

За поворотом дороги брошенный участок. Постройка сгнила и обвалилась, фруктовый сад зарос и одичал. В этот дом часто наведывались Колька с Никитой. Они играли там, то в бандитов, то в кладоискателей. Обшарили каждый сантиметр, переворошили полуистлевшую одежду и книги, разобрали на дрова остатки мебели, но ничего интересного не нашли.

В саду они изображали робинзонов на необитаемом острове. Добывая себе пропитание (на острове же!), украли серую козу бабки Щеголихи. Коза орала как резанная, а Щеголиха отходила мальчишек черенком лопаты так, что синяки держались две недели.

14.

В груди снова защемило. Скорее бы Колька сдал свои экзамены и приехал. От нечего делать Никита забрёл в разрушенный дом. За зиму тот ещё сильнее подгнил. Стены держались на честном слове, но мальчик всё равно полез на чердак. А если он упадёт и сломает ногу, примчаться его родители? Приедут! Погрузят в машину, наложат гипс в городской больнице и снова спихнут бабушке.

А если Никита насмерть разобьётся? Сколько слёз прольют предки, рыдая над его телом? Или, как обычно? Приедут, закопают, набьют багажник машины бабушкиными соленьями и снова в город. Они поймут для чего приезжали?! Есть хоть одна душа, кроме бабушки, которая любит Никиту по-настоящему?

Как странно, на чердаке на куче гниющего барахла лежит книга. Лежит так, как будто кто положил её специально. Книга старая, но в хорошем состоянии. Сухая и плесенью не пахнет. Явно она появилась тут недавно. Люди ненужные вещи выбрасывают на помойку. Этому дому вполне подходит название «помойка». Но книгу не швырнули, куда долетит, а принесли и аккуратно положили. Зачем?

Какой взрослый, рискуя жизнью, лез по трухлявой лестнице на чердак, чтобы избавиться от маленькой книжки? Не проще было бросить её в сад? Никита внимательно рассмотрел находку. Тёмно-зелёная обложка из простого картона, сильно обшарпана в углах. Название книги прочитать трудно, стёрлось от старости. Название обязательно дублируется на титульном листе. Это Никита знал.

Предки разрешали сидеть за компьютером не больше часа в день, так что Никита был постоянным посетителем библиотеки. Все библиотекарши, включая заведующую, знали его не только по имени и в лицо, но и всю его биографию. Никита охотно общался с невзрачными тётками в очках с толстыми линзами, которые проявляли к нему интерес.

С большим неподдельным вниманием библиотекарша Чуднова Полина Геннадьевна вела долгие философские беседы с любознательным мальчиком. Ей очень нравилось, что Никита старается докопаться до самой сути, до глубокого смысла бытия. Полина Геннадьевна явно перешагнула пенсионный возраст, но уходить от своих любимых книг и не собирается. Похоже, дома её ждут лишь стены и мебель. Завела бы себе какую зверушку, всё приятнее было бы возвращаться.

Подросток, стоя на коленях, потёр ладони о шорты. Он никак не может решиться открыть книгу. Никита вздрогнул всем телом. На улице жара, а на чердаке сыро и прохладно. Но тянуть больше нельзя, его уже трясёт от холода, кожа покрылась пупырышками. Интересно, если он выйдет погреться на солнышке, а потом вернётся, исчезнет его находка или нет? Он схватил трофей, запихал под футболку и быстренько спустился.

Мальчик добежал до реки, спрятался в ивовых зарослях, достал книгу и попытался прочесть название. Заглавная буква «М», это точно. Никита поковырял пальцем тиснёный картон. Даже позолота осталась.   

— М-а, ма-а, — третья буква не поддавалась прочтению.

Что ж такое, почему он не может перевернуть обложку? Руки не слушаются, всё нутро противится. Накатило внезапное желание забросить свою находку в реку. Мальчик выбрался из кустов и сел на берегу, на самом солнцепёке. Холодно, холодно! Трясёт как в лихорадке. Книга ледянющая, будто кусок льда из холодильника. Руки онемели её держать.

Негнущимися пальцами он медленно открыл книгу. Было такое чувство, что открывает крышку гроба. Ух ты, 1873 годъ изданія, Санктъ-Петербургъ! Уже интересно. Книга не просто старая, старинная. Сколько она стоит? Где её можно продать? А этих денег хватит Никите на скутер?

На пожелтевшей странице в самом верху два ряда латинских букв. Под ними вензеля и завитушки. В центре название «Магiя.Практическое пособiе» и пониже в скобках «Только для дѣвочекъ!" Буквы чудные, такими в наше время не пишут.

Н-да, Гарри Поттер отдыхает! Никита рассмеялся бы, сейчас полно всякой фигни в подобном стиле. Мода на фантастику, эзотерику, НЛО и прочую ерунду. Но! Год издания книги настораживал. Вряд ли люди в то время загонялись по мистическим рассказам. Никита начал читать и остановиться уже не мог…

15.

Вечерело. Солнце качалось расплавленным золотом на мелких волнах реки. Половина неба окрасилась в фиолетово-розовый цвет. Пучеглазые лягушки высунули зелёные головы из тины возле самого берега. Мелкая рыбёшка выпрыгивает из воды и плюхается обратно. Где-то в зарослях камыша глухо гукает выпь. Красотища неземная! Самый клёв.

Впервые в жизни Никита не ощущает радостного подъёма в груди. Он так любит рассветы и закаты. Любил. Мир изменился. Голова тяжелая, как после гриппа, уши словно заткнуты ватой, а во рту горький привкус. Может, он голодный? Ну да, он же читал весь день, переутомился! Никита с трудом встал и пошёл в деревню.  

С выпаса возвращается мычаще-блеющее стадо. Коровы, покачиваясь, несут домой полные вымя горячего молока. Некоторые так раздулись, что молоко под собственным давлением тонкими струйками, выписывая замысловатые вензеля на дороге, убегает в сбитую пыль.

Раньше Никита всегда зажимал нос, когда коровы проходили мимо. От них так сильно воняет навозом и грязной шерстью. А сейчас ему всё равно. Он устал или потерял нюх?

Да, нет, всё также, но почему-то запах стада такой родной и близкий. Большая красная корова Рыжуха, главная в стаде, подошла вплотную к мальчику, лизнула его шершавым языком прямо в лицо. В другое время, Никиту стошнило бы от отвращения, а сейчас он погладил животное по гладкой морде и ласково прошептал:

— Рыжуха.

Корова посмотрела на него большими грустными глазами, махнула белёсыми, похожими на солому ресницами, вздохнула, совсем как человек, и нехотя побрела дальше. Между коровьих ног семенили бело-черные овцы, серо-белые козы, все в засохших прошлогодних репьях и колючках.

Возле своего забора старик Скрябин заменял подгнившую доску на воротах. Одет неизменно во фланелевую рубаху (только на этот раз клетка коричневая, а не синяя), жилетку, трико с обвислыми коленками и галоши, приросшие к чёрным шерстяным носкам. Скрябин, наверное, и спит в галошах.

— Здрастьте, Василий Васильевич! — крикнул Никита.

Вот оно что! Сил Силыч — сокращённое от Василия Васильевича. Но откуда Никита это знает?

Сил Силыч долго и пристально посмотрел на Никиту. Странный он какой-то сегодня. Нет обычного хитрого прищура в глазах, только страдание и боль от потери. Густые кучерявые волосы седые насквозь до самых корней. Впалые щеки, глубокая сетка морщин по всему лицу. Да он же старый! И не выглядит моложе своих лет.

— Здравствуй, сынок, — пробасил старик.

Сынок. Такое в свой адрес, Никита услышал впервые. У Василия погиб сын Сергей на пожаре, он был электриком. Жена его Наталья тут же снова выскочила замуж, но неожиданно тяжело заболела и умерла. Умерла за полгода до рождения Никиты. Никита знал, что Колька сирота, но подробности смертей его родителей ему не были известны… до сегодняшнего дня.

Ноги у Никиты подкосились, по спине побежал холодный пот. Его затошнило, а глаза заволокло пеленой. И он упал бы, но Сил Силыч вовремя подхватил мальчика на руки.

— Шо, Никитка, плохо тебе?

В глазах Сил Силыча неподдельная тревога. И называет Никиту по имени.

— Не ел весь день, — признался Никита.

— Да, шо ж такое! С ума молодежь посходила! Ну, фифы там разные, я понимаю, талию блюдут, а ты-то чего удумал? — возмущался Сил Силыч, неся мальчика на руках.

16.

Первый раз в жизни Никита в гостях у Скрябиных. Раньше он всегда дожидался Кольку на улице, в дом зайти стеснялся, больно строгий у Кольки дед. Супруга Василия Васильевича Елена Ивановна засуетилась, заохала, не разобравшись:

 — Я до Маньки менсестры живенько добегу.

— Погоди, бабка, — остановил её дед, — не ранен он, голодный! Насобирай на стол, накормить мальца надоть.

— Осподи, осподи, — причитала Елена Ивановна, доставая из холодильника молоко, масло, сметану.

Нарезала большими ломтями каравай ржаного хлеба, набитного, будто кирпич. Только в Лыково такой хлеб и умеют печь. При замешивании муку буквально вбивают в тесто. Хлеб выпекается долго и получается очень плотным и сытным. Хранится несколько недель, не плесневея и не засыхая. Самый вкусный, особенно, когда горячий.

— Кушай, дитятко, кушай, — ласково приговаривала бабушка Елена, всё подкладывая ему в тарелку с горячим супом куски варёной курятины.

Мальчик ел с аппетитом большой кусище хлеба, густо намазанный сметаной, прихлёбывал бульоном, заедал куриным мясом, и чувствовал, как силы возвращаются к нему. Одно беспокоило. Почему-то стояла перед глазами картинка: молодой Василий с густой чёрной шевелюрой, дарит юной Елене цветы и называет её «моя Елена Прекрасная!» Откуда это взялось и что значит?

— Кушай, касатик, — Елена Ивановна, совсем как Никиткина бабушка, подсовывает ему лучшие куски, ласково гладит по белой, коротко стриженой, голове.

Изнутри дом Скрябиных кажется ещё просторнее, чем снаружи. Строил его Василий для большой семьи, мечтал прижить с женой кучу ребятишек, да не пришлось. Обстановка вся старая, но в хорошем состоянии. Есть и ковры, и люстры, но им, наверное, чуть меньше лет, чем самим хозяевам.

Хоть и работали Василий с Еленой до старости, денег особо не тратили, копили, чтобы внук их единственный мог учиться в «институтах». А вся пенсия, что начисляют Кольке, по утрате кормильцев, целиком ложиться на счёт в банке. Вот исполнится внучку восемнадцать лет, пусть сам решает, что с деньгами делать.

Обои выцветшие, шторы на окнах поблёклые. По стенам развешаны детские рисунки (Скарабея каракули) и фотографии. Самый большой портрет в рамке, конечно же, Колькин. Скрябин младший очень похож на деда в молодости, практически одно лицо. Кучерявый чуб, как у кубанского казака, правильный овал лица, белозубая задорная улыбка, и чёрные жгучие глаза, такие чёрные, что не видно зрачков, смотрят тебе прямо в душу…

С трудом осилив полный бокал душистого чая с земляничным вареньем, мальчик вылез из-за стола, поблагодарил щедрых хозяев. Старички проводили его за калитку, и долго ещё стояли на дороге, смотрели ему вслед, держась за руки, ровно дети.   

Такую любовь они пронесли через всю свою жизнь! Вместе выросли, школу закончили, поженились и больше не расставались никогда, разве только на то время, пока Василий служил в Советской Армии.

Елена забеременеть не могла, долго лечилась. Потом у них умерла дочь в младенчестве от менингита, и снова Елена ходила по врачам. Рождение сына Сергея «на старости лет» Скрябины считали чудом. В восемнадцать лет Сергей женился и ушёл в Армию, когда вернулся, Кольке уже два года было.

Погиб Сергей при странных обстоятельствах, сгорел заживо в клубе, где делал электропроводку. В милиции быстренько списали всё на несчастный случай и расследовать путём ничего не стали.

Колька — это всё, что есть у Скрябиных. Свет в окошке, смысл жизни, самая большая драгоценность. За внука старики не то, что деньги — жизнь отдадут, не раздумывая.

Стемнело. Шлепая по пыли сандалиями, Никита думал, откуда сразу столько информации? Почему раньше были одни только вопросы, а теперь Никита получает ответ, не успев сформулировать вопрос?!

Навстречу бежала, не на шутку встревоженная, бабушка. Платок сбился набок, седые волосы растрепались.

— Никитушка, — запричитала она, тряся и тиская внука, — где ж ты был весь день? Я ж и соседей обегала, искала тебя везде. Телефон шож не взял с собой. Знаю, не работает у нас, станция-от далеко, а ты на взгорочку влезь, позвони. Иде ж был?! Уж не знала кудысь бежать, хоть участкового подымай!

Никита, как мог, успокаивал бабушку:

— Забыл я телефон, дома лежит на тумбочке. Да и разрядился он, я зарядник воткнуть забыл. Всё хорошо, я же пришёл.

— Ночь на дворе, заледенел весь. Вечора у нас холодные. Май месяц, жары пока нету. Остынешь, заболеешь, родителям твоим шож скажу? – приговаривая, бабушка сняла цветастый передник, прикрыла озябшие плечи внука.

И тут Никиту, будто крапивой обожгло. Да ведь она любит Сил Силыча, любит до сих пор! Влюбилась по уши, когда ещё в школе училась. В его кучерявые цыганские волосы, в чёрные глаза с хитрым прищуром. Скрябин старше Евдокии на двенадцать лет, и к моменту её взросления он был глубоко и безвозвратно женат.

Но Дуся всё равно бегала за ним, пыталась отбить его у Елены. Оправдывала себя тем, что она-то может подарить Василию хоть полк сыновей, а Елена только и родила одну дочку, да и ту не сберегла. Скрябин в своё время был первый парень на деревне, многие девушки сходили по нему с ума. И бабушка в их числе. Ужас!

Евдокия Макаровна успокоилась, когда Никита искупался и сел ужинать. Есть ему совсем не хотелось, он же сыт по горло, но рассказать бабушке, что накормили его Скрябины, значит ударить её в самое сердце. Она и так постоянно ворчала на их дружбу с Колькой.

Теперь понятно почему, только Никите от этого знания не легче. Медленно-медленно жуя пирожок с картошкой, он думал, как теперь быть. Прекратить общаться с Колькой? Рассказать ему всё? Сделать вид, будто ничего не изменилось? Ох, и устал же он сегодня!

— Невкусно? Остыли пирожки, так разогрею.                                                                          

17.

Ночь. Темно, хоть глаза коли. Никита крадётся вдоль обвалившейся изгороди. Маленькими шажками, чтобы не споткнуться в темноте, пробирается к заброшенному дому. Чёрные деревья машут ветками, как гигантские птицы крыльями. Во мраке не то кусты шевелятся на ветру, не то диковинные животные прячут носы в лохматую шерсть.

Прохладно. Никита в голубой пижаме и домашних тапочках на босу ногу. Зачем он здесь? За спиной вздохи и шорохи, будто шепчет кто-то: «Остановись! Не ходи туда!» Никита понимает, что ночь не самое лучшее время для прогулок, очень хочет вернуться домой, залезть с головой под одеяло. Ноги не слушаются его и идут дальше вглубь сада.

Ветви яблони, увешаны сотнями длинных верёвок, на которых болтаются маленькие птички, их даже больше, чем листьев. Крошечные мёртвые тела раскачивает ветер, они стукаются друг о друга. Кому делать нечего было? Что за изверг наловил и сгубил столько невинных птичьих душ?

Черней самой ночи зияет дверной проём в заброшенном доме. Идти туда совсем не хочется. Никита хватается руками за кусты, за обвалившиеся стены, но упрямые ноги втаскивают его внутрь, словно в разинутую пасть кашалота. Полусгнившую деревянную лестницу в кромешной темноте совсем не видно, мальчик наощупь находит её.

Поднимает ногу и… первая ступенька с мерзким хрустом ломается под ней. Никита поднимает ногу выше, наступает на вторую ступеньку, на третью… Лестница качается под ним и скрипит.

Ладонь царапает гвоздь, торчащий из стропил, превратившихся в труху. Мальчик чувствует, что гнилое дерево больше не выдерживает вес его тела и рассыпается карточным домиком. Леденея от ужаса, он летит вниз, больно ударяется головой и теряет сознание.

Вздрогнув, Никита проснулся. Никогда в своей маленькой жизни он не видел таких кошмаров. Ему снились всякие сны. Самый худший, когда Стас догоняет их с Лёмкой и лупит куда попало, пинает ногами, плюёт в лицо.

Единственное утешение, это всего лишь сон. Слишком плотно он поел на ночь, переутомился вчера, узнал такие вещи, которые в его возрасте трудно понять. И вот результат — кошмар!

Как он снова заснул, Никита не помнит, но проснулся с головной болью. Времени, наверное, уже много, Солнце жарит вовсю. В пижаме жарко. Почему в пижаме?! Он же лёг спать в трусах и в майке. Или в пижаме? Никита сел на кровати, изо всех сил пытался припомнить, что же он одел перед сном. Может, всё-таки пижаму?

— Бабушка заставила надеть после купания, боится, как бы я не простыл, — успокаивает себя мальчик.

Он почесал голову и почувствовал боль и в голове, и в руке. Что это?! На правой ладони царапина, а на голове большая шишка рядом с ухом.

В панике он вскочил с кровати и заметался по комнате. Кошмар продолжается наяву или он пока не проснулся? Никита выскочил из спальни в гостиную. Всё как обычно: часы тикают, герань цветёт, на столе под полотенцем вкусный завтрак. Что-то не так. Какое-то всё ненастоящее, кажется декорациями на сцене.

Сдёрнув полотенце, мальчик осмотрел содержимое стола. Пирожки с картошкой вчерашние, запеканка из манной каши свежая, но аппетита не вызывает, три вазочки варенья, как обычно. Хлеб, молоко, остывший чай, конфеты, печенье. Всё, как всегда. Есть не хочется, совсем.

Никита стоит посреди комнаты и тщательно ощупывает пижаму: мягкая, из голубого трикотажа, разрисована ромашками и зайчатами. Откуда она у него? Мать, наверное, купила, она же говорила бабушке, что приобрела ему много новой одежды. Неужели нельзя было купить мальчиковую пижаму, а не девчачью!

Долго нет бабушки, в это время она уже и цыплят накормит, и козу подоит, и грядки прополет. Никита прошлёпал новыми махровыми тапочками в кухню. Нет бабушки. И на улице подозрительно тихо. Обычно гвалт стоит такой, хоть уши зажимай. Куры кудахчут, воробьи орут как оглашенные, лают собаки. Или Никита оглох, или все исчезли. Может, бомба взорвалась ядерная. Все погибли, а он остался, потому что спал?

Выйдя на улицу, Никита зажмурился. Солнце блестит на резных завитушках столбов, поддерживающих козырёк над ступенями крыльца. Дедушка Феодос Никитович (имя у него такое чудное) умер десять лет назад, а работа его до сих пор радует глаз. Каждую весну бабушка покрывает свежим слоем лака деревянные кленовые листья, гроздья винограда и диковинных птиц на столбах.

Бабушка поздно, по деревенским меркам, вышла замуж, всё надеялась заполучить в мужья Скрябина, но Василия с женой могла разлучить только смерть. Евдокия и ворожила, и проклинала Елену, да видно слишком сильна любовь у Скрябиных, ничего их не взяло.

К тридцати годам Евдокия смирилась и расписалась с вдовцом Карякиным Феодосом Никитовичем. У Феодоса от первой жены осталось трое детей. Надо же, у Никиты есть и дядька, и тётки сводные, а узнаёт он об этом только сейчас, держась за перила дедушкиного крыльца!

Он нашёл бабушку за сараем, та прибивала штакетину к забору на место сломанной. Никита представил рядом с ней Василия Васильевича. Как тот чинит забор, ловко орудуя молотком, а бабушка стоит рядом, прижав кулаки к подбородку, и любуется на него.

Если бы Василий женился на Евдокии, то и Никита был бы сейчас черноглазым стройным красавцем, и фамилия у него была бы звучная Скрябин, а не паршивая Пожеванов. Лошадиная фамилия или верблюжья, фу!

— Ох, — повернулась бабушка к нему, вытирая пот со лба, — проснулся, соколик? Кричал ты ночей. Приснилось, либошь, шо нехорошее? Кушал уже? А шо за наряд на тебе чудной-от?

 — Так мама купила! — оправдывался мальчик за глупую девчачью одежду.

— Ну, может быть, — согласилась Евдокия Макаровна, а сама всё пыталась припомнить, как же она не углядела такую яркую пижаму, когда выкладывала вещи Никитки в тумбочку.

— Пойдём, золотой мой, — бабушка обняла внука, поцеловала его в белобрысую макушку.

18.

Никита ненавидел свою бесцветность. Волосы у него белые, словно у куклы, брови и ресницы светлые, глаза голубые, и кожа тоже белая. Бледная моль! Он даже не загорает никогда. Краснеет, как поросёнок, а потом кожа лопается и сползает с него лохмотьями. А вот на смуглую Колькину спину загар ложится идеально. Опять Колька, чтоб ему чихать с утра до ночи!

После завтрака, съеденного через силу, Никита снова пошёл бродить по деревне. Бабушка просила его помочь, но он отговорился, что у него есть важное дело. Сделает и придёт помогать. Никита никак не мог вспомнить, где оставил вчерашнюю находку. Смысл, прочитанный в книге, в голове не отложился, а ведь он убил на это целый день. Какие-то знания он почерпнул, если стал видеть прошлое людей в картинках.

Мальчик обшаривал ивовые заросли, залезал в камыши, ползал по траве, даже сунул руку в тину возле берега, но книгу не нашёл. Мог он забыть её у Скрябиных? Мог, если книга была у него с собой. К Скрябиным идти не хотелось, после того, что он про них узнал. Но охота пуще неволи. Должен же он дочитать книгу!

К дому своих невольных врагов мальчик подходил с осторожностью. Сил Силыч мастерил что-то, сидя на табуретке возле дома. Елена Ивановна занималась стиркой. Но она не разговаривала с бельём, как Щеголиха, а молча, встряхивала мокрую наволочку, аккуратно разравнивала её на верёвке и пристёгивала прищепкой.

— Здрасте, — вежливо поздоровался мальчик.

— Утро доброе, — пробасил Сил Силыч, — Как ты, пошехонец, жив?

Елена Ивановна кивнула головой на приветствие и сказала:

— Можа, тебе дохтору надо показаться, Никитка? Худющий ты, одни кости да кожа!

— Не, я всегда такой, отец говорит — кость тонкая. Спасибо, что не дали с голоду умереть вчера.

Конечно, тощего нескладного Никиту не сравнить с крепким и сильным Колькой. Скарабей спортом занимается, а Поська штаны протирает в библиотеках.

— Я у вас вчера ничего не оставлял? — с надеждой в голосе спросил Никита.

Старики удивлённо переглянулись:

— А у тебя разве было шо?

— Книжку я потерял.

— Нет, сынок, — вздохнул Сил Силыч, вспомнив, что Колька сейчас экзамены сдаёт, — ежель б оставил, мы бы вернули.

— Спасибо.

Тактичность Никиты приводила в восторг его учителей. Дети сегодня растут на компьютерных играх, а там сплошное насилие. Хватай, убивай первым, а то убьют тебя. Родителям воспитывать детей некогда, а школа не справляется. Вежливый мальчик выделялся среди детей, как апельсин на куче картошки.

Забегая в калитку, Никита столкнулся с Негодяем. Только бабушка имела право отпихнуть кота ногой и сказать: «Пошёл вон, Пушок, не мешайся». Для всех остальных это было чревато нехорошими последствиями. Подросток буквально влетел в кота, пнул его ногой и сам чуть не упал. За это полагалась смертная казнь. Но!

Негодяй фыркнул, потоптался на месте и, хотя бок у него явно болел после ушиба, обошёл Никиту вокруг и просочился через дырку в заборе на улицу. Сказать, что мальчик испытал шок, значит не сказать ничего. Глаза у него округлились, челюсть отвисла, а сам он впал в ступор. Зверский котяра простил ему пинок?!

Никита был счастлив! День прошёл на подъёме. Он с удовольствием сгребал лопатой экскременты в свинарнике, вывозил на тележке и складывал на задворках в большую кучу. Подметал двор возле крыльца. Сыпал зерно и смеялся, глядя, как глупые курицы бросаются под дождь пшеницы, отталкивая друг друга, хотя корма у них — завались!

Постирал свои носки и майку, помыл посуду. А потом они с бабушкой ставили опару на пироги. Поздно вечером, уставший и умиротворённый, он искупался и лёг спать. Практически отключился.

***

Далеко за полночь. Никита в голубой пижаме идёт по улице. Место незнакомое. Зеркально гладкая дорога ярко освещена. Луна огромная висит так низко, что можно коснуться её рукой, если подпрыгнуть. Невысокие дома, всего в два-три этажа, одинаковые, все будто под копирку, зияют пустыми глазницами окон. Шарканье домашних тапочек гулким эхом раздаётся по всему пространству.

19.

Ощущение реальности полное. Зачем он снова попёрся ночью чёрт знает куда? Кто подчинил его волю и теперь манипулирует им? Если он спит, то почему не может проснуться? А если всё правда, в каком странном месте он находится?

Впереди Никита увидел большой светлый круг, будто вторая луна опустилась на землю. Ему не интересно что это, но ноги сами понесли его в ту сторону. Противится бесполезно, он уже знает. Оказалось, что блестящий круг — циферблат гигантских стеклянных часов, стоящих прямо на земле. Цифры метровые, а стрелки со шлагбаум на железной дороге.  

Часы огромные и тяжёлые. Асфальт под ними раскололся и просел. Если бы не это, круглый и плоский диск часов, наверное, покатился бы или упал и разбился. Внутри часового механизма зашипело, затрещало. Мальчик вздрогнул от неожиданности.

Стрелки дёрнулись и побежали в обратную сторону быстрее и быстрее. Минутная стрелка, не выдержав бешеного ритма, оторвалась и на полной скорости сбила Никиту с ног. Он отлетел, будто кегля в боулинге…

Со стоном Никита проснулся. Теперь у него болела не только голова, ломило всё тело, словно каток проехал по нему. Сколько времени, он не знал. Ещё темно. Никита попытался перевернуться на бок и застонал, резкая боль пронзила все мышцы и запульсировала в мозгу. Двадцать минут или сорок, час, два, может, целую вечность лежал он, не шевелясь. Потом провал…

Пробуждение было тяжёлым. Веки не слушались, так и норовили слипнуться вновь. Встревоженная бабушка склонилась над ним:

— Захворал, Никитушка? Стонал ты ночей, — она приложила старческую ладонь, огрубевшую от крестьянской работы, ко лбу внука, — Жара нету. Живот болит? Кушаешь плохо, не по времени, а «по большому» как ходишь? Запор либ понос?

— Бабуш-ка-а, — сморщился Никита, — вырос я уже, мне не три годика, а ты всё про понос!

И совсем как взрослый отмахнулся:               

— Выйди, мне переодеться нужно.

Евдокия Макаровна вышла. Никита уже знал, на нём голубая пижама, хотя вчера вечером её не было видно нигде. Откуда она появляется ночью и куда пропадает утром, об этом он подумает позже. А пока он закрыл на шпингалет дверь в спальню, чтобы бабушка не застала его врасплох, и разделся догола.

Так и есть! Всё его тело в синяках и ссадинах. Ну, прям, как в сказке «Алладин и волшебная лампа»: «Сон про сон, сон про не сон…» Расскажи кому — не поверит! И правильно сделает.

Никита куда-то вляпался не по-детски, и расхлёбывать придётся самому. С трудом, сдерживая стоны, он надел трусы, носки, футболку и спортивный костюм.  Тщательно оглядел себя, не видно ли синяков на открытых участках тела.

Хорошо, что сегодня прохладно, а то бы пришлось бабушке объяснять зачем «так укутался». Стал заправлять кровать и под подушкой наткнулся на что-то твёрдое. Мальчика бросило в холодный пот. Книга! Откуда она взялась, Никита боялся даже себе представить.

После лёгкого завтрака, он потихоньку, пока бабушка не нашла для него работу, улизнул из дому. Вожделенная книга у него, и он торопился остаться с ней наедине. У реки его ждало разочарование. На берегу, давно Никитой облюбованном и практически обжитом, расположились отдыхающие.

К Пригожиным приехал племянник, и они всей оравой: дядька Петя, жена его тётя Клава, племянник Володька с женой и тремя детьми, сосед их Волокита (Серёга Волокушин) со своей женой, которая старше его на четырнадцать лет, двое младшеньких Волокушиных, устроили пикник прямо на заповедном месте с костром и прочими причиндалами.

Убил бы! Лето почуяли. У городских отпуска начинаются, а у ребятни — каникулы. Захламили всё пространство вокруг пустыми бутылками, пакетами, объедками, свиньи! А ещё людьми называются. И рыбу-то ловят не как нормальные рыбаки удочкой, сетей наставили.

Всю речку процедят, словно сквозь сито. Дети орут, визжат, ломают кусты, гоняются друг за другом. Найдут гнездо с яичками, обязательно разорят; если слепые птенчики попадутся — заберут, а те погибнут без родителей.

— Поська! — закричала противная толстуха Надька Волокушина.

Семиклассница, а выглядит взрослой тёткой. Красный спортивный костюм туго обтянул её далеко не детскую фигуру. Низкий лоб, тёмные волосы растут прямо над глазами. Маленькие поросячьи глазки прижаты хомячьими щёчками. Подбородков аж целых три.

И тоже, поди, дурища обмирает по Кольке Скарабею. Она себя в зеркало видела?! А Колька, скорее всего, повторит судьбу деда. Он очень нравится девчонкам, но не обращает на них внимания, пока не обращает. Пока не встретил свою единственную.

— Что шляешься, Поська, заняться нечем? А может тебе играть не с кем? Никто не хочет дружить с таким придурком, — ехидничала Надька.

— С тобой бы я точно дружить не стал, —  по-взрослому ответил Никита.

— Ой-ёй-ёй, — Волокушина свернула губы в куриную попку, — я бы с тобой ср…ть на одном километре не села.

Вся компания дружно загоготала. Особенно старались дети показаться перед родителями. Они корчили рожи и тыкали пальцами в Никиту.

«Хамы, — подумал Никита, — и детишечки такие же невоспитанные, что уж про взрослых говорить».

Вслух он этого не сказал. Он был в меньшинстве.

— Чтоб вам всем пусто было! — пробурчал мальчик в сердцах и пошёл дальше.

20.

Никита долго брёл вдоль берега в поисках такого же живописного места как то, с которого его согнали. Солнце вроде бы припекает, а ветер холодный. Надо было бы ещё и свитер одеть под олимпийку, но возвращаться нельзя. Второй раз уйти из дома незаметно не удастся. Он ушёл уже на довольно приличное расстояние, даже громкой музыки горе-отдыхающих не слышно.

В конце концов, его усилия увенчались успехом. Он нашёл тихое уютное местечко. Раскидистый вяз простирает длинную толстую ветку над водой, будто пожилой рыбак указывает рукой на противоположный берег, мол, и вода там мокрее и рыба ловится лучше. На этом суке, словно на скамейке в парке, Никита комфортно прилепился, открыл книгу, и… пространство вокруг него перестало существовать.

Никита достал из кармана телефон и посмотрел сколько времени. Ого, половина седьмого. Телефоны в деревне работают плохо, чтобы позвонить, нужно залезать повыше.

Дети и подростки, приезжающие на каникулы, в основном использовали телефон как плеер, часы или игрушку. Взрослые, чтобы позвонить забирались на чердак своего дома или уходили на торчащий в поле курган, можно встать на трактор, и тогда телефон «ловил».

Не так поздно, как в прошлый раз, но бабушка всё равно волнуется, лучше поспешить домой. Обратно он пошёл другой дорогой, через поле. Не хотелось снова столкнуться с компанией пьяных взрослых и визжащих детей. Подходя к деревне, Никита сразу почувствовал, что-то не так. В воздухе витала тревога, пахло лекарствами и кровью. Земля под ногами шевелилась, казалось, он шёл не по дороге, а по разворошённому муравейнику.

Что это Никита не понимал, но его затошнило, голова закружилась. Потеряв равновесие, он упал на колени, упёрся руками в землю. Стоя на четвереньках, слышал встревоженные голоса людей, создающие монотонный гул. Суета, беготня, или просто шум в ушах?

Не имея сил сопротивляться, Никита упал лицом в дорожную пыль. Отлежавшись, с трудом поднялся и, шатаясь, как пьяный, двинулся домой. Издалека он увидел: вдоль деревни в сторону города мчится машина скорой помощи.

Возле дома Пригожиных суетятся люди. Точно что-то случилось. Щеголиха с Кузьминишной шептались, покачивая головами. Тётя Клава рыдала в голос, хваталась за халат на груди, будто хотела вырвать сердце. Серёгина жена, подперев руки в бока, орала на жену Володьки, слюна у неё изо рта летела брызгами шампанского.

Волокушиной уже за сорок лет, но в деревне её не любят и, несмотря на возраст, зовут Люська Дармоедка. Говорят, мужа своего она приворожила или запугала, чтобы он женился на ней. Серёга молодой был, глупый, выпить любил. На этой своей слабости и погорел.

Подвыпившего парня Люська увела с дискотеки к себе домой, напоила до потери памяти и оставила у себя ночевать. А спустя некоторое время заявила, что ждёт ребёнка от него. Серёге пришлось жениться, но родила Люська через одиннадцать месяцев после свадьбы. Такая вот арифметика.

Вся деревня потешалась над ней — слонёнка вынашивает. А Серёга с тех пор периодически уходит в запой. Жена страшнее атомной войны и детишки нескладные получились, на мамашу похожи, как две капли воды.

— Стерва! — орала Люська на Маринку, — Своего мужа не жалко, так и моего угробила! Говорила тебе не надо им в воду лезть, так нет же, рыбки ей подавай! Тебе в магазине рыбы мало?! Селёдку жрать не хочешь, карасиков ей подавай!

— Да пошла ты! — отбрёхивалась Маринка, — У тебя не муж, а сынок! Уцепила малолетку, дала ему понюхать между ног, так он твоим и стал, а сам ещё глупый. Старая дура, нормальным мужикам не нужна, решила пацанчика захамутать. Да он с тобой не живёт, а мается!

— Ах, ты дрянь такая! — Люська кинулась в драку на Маринку.

Они вцепились друг другу в волосы, царапались, кусались. Больших трудов стоило соседям разнять озверевших баб. Их оттащили подальше в разные стороны, но они всё равно вопили, сыпали проклятья, обещая придать соперницу самой страшной смерти.

Никита поискал глазами в толпе, у кого можно спросить о случившемся. Дядя Петя стоит у забора, понурив голову, взгляд у него отрешённый, руки трясутся, а к ногам жмутся внуки, ровно перепуганные мышата.

Тётю Клаву сердобольные товарки подхватили под руки, повели в дом. Надька и Васька Волокушины прижались было к матери, но она отшвырнула их, как щенков, и снова ринулась с кулаками на Маринку.

— Падаль подзаборная! — Люська слов не выбирала, орала, что в глупую голову взбредёт, — Не жить тебе, сука, мой муж умрёт, и тебе не жить!

Дармоедка никогда не называла Серёгу по имени, только мужем, чтобы местные не забывали, что она мужняя жена.

— Сама сдохни! — парировала Маринка, — Из-за тебя, крокодилица, всё и началось. Если бы не ты, корова, то и не было бы ничего…

Нервы у Маринки сдали, и она расплакалась навзрыд:

— О-о-о, Господи, за что?!

Кто-то обхватил Никиту сзади за плечи. Мальчик вздрогнул.

— Пойдём, миленький, — шептала его бабушка, — пойдём скорее отсюдова, неча смотреть на это.

Мягко, но властно бабушка увела его подальше от места драки. Вспышками в голове Никиты пронеслись картинки: Серёгу и Володьку, наскоро забинтованых, грузят в машину скорой помощи. Мужчины бесчувственные, будто мешки с картошкой.

Сквозь белую марлю алыми пятнами сочится кровь. Родственники раненых пытаются залезть в машину, но фельдшер отпихивает их и кричит: «Куда прёте! Места нет! Ополоумели совсем, дайте хоть больных довезти живыми!»

Никиту снова затошнило. Он остановился, нагнулся. Но желудок его был пуст и рвоты не получилось. Евдокия Макаровна дрожащими руками обняла его голову, прижала к себе.

— Нельзя такое детишкам видеть, — плача, шептала она, — ужас какой! Нелюди, что ж творят-от, и своих ребятишек не жалко. Поубивали ж…

21.

Ведь на зрелище посмотреть, как на пожар, сбежалась вся деревня. Дядька Петя, с помщью баб, запихнул искалеченных мужиков в машину племянника, довёз от реки до Лыкова, а там уж и скорую вызвали.

— Не, я только пришёл. Видел, как Люська с Маринкой передрались, а за что?

— Ох, миленький, — облегчённо вздохнула бабушка, она уверилась, что Никитка ничего не знает.

— Приехал к Петьке Осьмушке…гм, — осеклась Евдокия Макаровна, — приехал к Петру племянник евоный Володька Пригожин с семьёй, взяли они с собой соседей Волокушиных и пошли на речку отдыхать. Да вить, с водкой-от не рассчитали, штот не заладилось у них, вот и подрались мужики. Водка она никого до добра не доводит…

Бабушка тяжело вздохнула. Если бы Феодос Никитич не злоупотреблял данным напитком, жил бы до сих пор. Дедушку Никита не помнит, слишком мал был, когда тот умер, а бабушка почти ничего не рассказывала. Говорила только:

— К золотым рукам, да бы голову ещё!

Что значат те слова, мальчик раньше не понимал. Через старческие бабушкины руки, обнимающие его за плечи, прочувствовал неизбывную вдовью тоску.

Умер Феодос от инфаркта в самом конце декабря. Не выдержало сердце алкогольных излишеств. Так Новогодние праздники и превратились в поминки. В семье Никиты не принято было говорить на эту тему.

Взрослые всегда нагромождают тайны из ничего, создают сами себе проблемы. Что криминального в лишней рюмке водки, выпитой дедушкой? Дедушка был мирный человек, никогда не дрался, не скандалил. Выпьет и спать ложится, так во сне и умер.

 Холодная вода, густая и чёрная, словно нефть, плещется о крутой берег реки. Из воды тянутьсягрязные руки, сжимаются в кулаки, хватая воздух, но выбраться не могут. Вся поверхность реки затянута огромной сетью. Со дна поднимаются большие пузыри газа и громко лопаются, достигая поверхности.

Звёзды похожи на дыры, проткнутые острым шилом в куске старого дермантина. Никита стоит на самом краешке берега. Сзади неслышно подошёл человек. Никита не видит его, но чувствует затылком. Он знает кто это.

— Зачем пришёл? — спросил мальчик.

— Ты знаешь, — ответил мужчина.

— Скажи это! — Никита знает, что хочет сказать человек, но ему важно услышать.

— Не читай больше. Потом поздно будет.

— Уже поздно, — сказал Никита и оглянулся.

За его спиной стоит Володька Пригожин. Порванная одежда висит клочьями на нём. Из ран на теле течёт кровь. На грязном, мертвенно бледном лице пустые безжизненные глаза.

— Я не хотел… — говорит Никита с болью в душе. Он действительно, не хотел такого.

— Я знаю, — Володька ухмыльнулся окровавленным ртом, — не мучайся, малец, твоей вины здесь нет. Это всё водка.

Пригожин опустил голову. Ему очень тяжело сейчас. Трое малолетних ребятишек вырастут без отца. Никогда он не возьмёт их на руки. Никогда не купит дочке куклу, не научит сыновей кататься на велосипеде.

— Прости, пацан, — говорит Володька.

В его остекленевших глазах ненависть и вселенская тоска. Он толкает Никиту в грудь. От неожиданности Никита теряет равновесие, земля уходит из-под ног. Он всеми силами пытается удержаться на берегу, балансирует руками. Из чёрной воды, как по команде, вытянулись руки в его сторону, стараются схватить за голубую в зайчиках пижаму…

Мальчик проснулся. Подушка, одеяло промокли от пота. Дышать трудно, будто в туго зашнурованном корсете. Сердце бьётся учащённо. Никита сел на кровати и тут только увидел тёмный силуэт на фоне окна.

— Бабушка? — спросил он тихо.

— Да-а-а, — также тихо ответил молодой женский голос.

— Уходи, бабушка, я сплю, — прошептал Никита, укрываясь одеялом с головой.

— Да-а-а, — шепнула в ответ тень и растворилась.

Никита проснулся и долго лежал с закрытыми глазами. Сон и явь настолько перемешались, что он не отличает одно от другого. Где он сейчас: в бабушкином доме на кровати, во сне или, вообще, в параллельной реальности?

Будь что будет! Он открыл глаза, резко отбросил одеяло, рывками снял пижаму, скатал её в узел. Проходя мимо кухни, прихватил спички. Босиком, в одних трусах, вышел на улицу на скотный двор.

22.

Насобирал возле сарая щепок, опилок, соломы. Сложил небольшой костёр, сверху бросил ненавистную пижаму, завёрнутую в пожелтевшие газеты семьдесят какого-то там года выпуска, и поджёг. Огонь радостно пожирал высохшие на солнце щепки. Солома вспыхнула порохом, и только пижама коптила чёрным тягучим дымом.

— Шо удумал, чадушко непутёвое? — из-за плетня, отделяющего огород от скотного двора, выскочила Евдокия Макаровна, — пожар учудил с утречка пораньше?

— Володька Пригожин умер, — у Никиты не шевельнулся ни один мускул на лице, словно говорил за него кто-то другой.

— Ахти, боже мой! — всплеснула бабушка руками, — Дак жив был вчерась. Живого в больницу-от на скорой повезли!

— Ночью умер.

— Никитушка! Шо с тобой?! Избил тебя кто? — бабушка перепугалась не на шутку, увидев на теле внука огромные буро-фиолетовые пятна кровоподтёков.

— Не, бабуль, это я упал, — Никита скрестил руки на груди, — Вчера упал, — уточнил он.

— Дак места на тебе живого нету. Осподи, беда какая. Побили небось, а ты сказать боисся. Не бойсь, найдём управу-та!

— Упал я! — сказал, как отрезал, Никита и пошёл в дом.

Весь день деревня гудела разворошённым ульем. Весть, что Володька умер, в секунды облетела все дворы, причём, до дома Евдокии Макаровны дошла в последнюю очередь. Пригожины готовились к похоронам, а Волокушины к судебному процессу, если Серёга выживет, конечно.

Никиту знобило. Он решил не ходить сегодня никуда, плохо себя чувствовал. Простыл, наверно, вчера на реке. Одет был легко, просидел весь день над водой на ветру, вот и просквозило. Бабушка ушла сразу же, как только Щеголиха позвала её «подмогнуть по-соседски».

Мальчика это не опечалило. Он уютно расположился, завернувшись в одеяло, на диване перед телевизором с бокалом молока и большой пачкой чипсов со вкусом краба. Рыжий кот-хитрюга шестым чувством догадался, что хозяйка ушла на весь день и ждать, когда его покормят, придётся долго.

С самым умильным выражением морды, на какое только был способен, он приластился к мальчику. Никита ничего не имел против примирения, и великодушно разрешил бандюге совать лохматый нос в его бокал с молоком и в пакет с чипсами.

***

Хоронили Володьку в Калиновке, в семи километрах от Лыкова. Володькина мать, вдова Ивана Пригожина наотрез отказалась везти сына в Лыково. Сказала, что деревня эта поганая, там у неё отняли жизнь её ребёнка, так что она туда «больше ни ногой». Грозилась ещё и прах мужа, похороненного в родном селе, перевезти к себе в Калиновку.

Лыковские возмущались, конечно, но потом переключили своё внимание на, не менее интересную, тему: Серёга выжил и теперь сядет в тюрьму за убийство. Каждый рассказывал эту историю на свой лад, она обрастала всё новыми и новыми подробностями.

Старухи говорили так, будто каждая сидела в это время в кустах или невзначай проходила мимо, и видела собственными глазами момент убийства. Что Пригожин умер в больнице, почему-то уже не бралось в расчёт.

— Достал ножичок и прям в сердце! Серёга Волокита отмстил за Маринку, вместе училися в однем классе, поженица хотели… — нашёптывала Кузьминишна Щеголихе.

— Да не! Это Люська Дармоедка отбила Волокиту у Маринки, а Володька яво и порезал, потому как сам хотел женица…

— На ком женица-та, на Серёге? Брешешь, сама не пойми чаво. Маринка слюбилась с Серёгой, а муженёк-то ейный мешал им, дак и порезал яво Володька. У ниво с собой кинжал был охотничай, ну и пырнул он в спину…

— Как жа пырнул, он ж помер?! — удивилась Щеголиха,

Маринка родилась и выросла в Утицах, с Володькой познакомилась на танцах в Калиновке, где гостила по приглашению своей тётки. Поселились молодожёны после свадьбы в Утицах, и только иногда приезжали навестить родственников в Калиновку и в Лыково. Волокушины, соседи Петра Пригожина, чисто случайно оказались на реке, потому что Пётр позвал их на рыбалку.

Правда, Серёга и Володька дружили с детства, вместе учились в интернате в Утицах, но дальше их дороги разошлись. А теперь судьба связала их кровью навеки, искалечив одного и похоронив другого.

***

Три дня Никита не выходил из дома, три дня его бросало из жара в холод. Бабушка металась между ним и домом Пригожиных, куда бегала приглядеть за хозяйством. Тетю Клаву положили в больницу, у неё подскочило давление и обострился сахарный диабет.

А дядька Пётр тронулся умом после похорон. Целыми днями пил или спал, или разговаривал сам с собой. Иногда порывался придушить кого-то, метался по дому, хватался за нож, за топор. Оставлять его одного было опасно, соседи дежурили по очереди. Сил Силыч так даже ночевал там, усмиряя Пригожина в минуты его буйства.

23.

Никита привык к одиночеству, но сейчас ему жутко оставаться одному. Его спасал кот. В последнее время они с котом очень сдружились. Вместе ели, вместе спали. Негодяй даже зауважал мальчика, особенно когда Никита пристально подолгу смотрел коту в глаза.

Кошмары перестали преследовать Никиту, он спокойно засыпал под громкое мурчанье рыжего толстопуза. Если и становилось трудно дышать среди ночи, так только потому, что кот наваливался на него всеми десятью килограммами наглости.

Страсти в деревне поутихли. Никита выздоровел. Синяки у него быстро сошли на нет, может, кот поспособствовал. Погода восстановилась. Похолодание уступило место солнечным жарким дням.

В тёплом свитере и джинсах, его всё ещё немного знобило, Никита пошёл прогуляться. Евдокия Макаровна упрашивала внука посидеть дома до конца недели, но он настоял, что ему необходим свежий воздух, а то скоро плесенью покроется от скуки.

Несмотря на слабость, Никита уверенно шёл к реке. Так преступников тянет на место, совершённого ими преступления. Вытоптанная трава поднялась и подросла. Что не забрала с собой полиция в качестве улик, собрали и сожгли жители Лыкова, чтобы не осталось напоминаний о трагедии.

Но трава и деревья, немые свидетели, вобрали в себя весь ужас произошедшего. Воздух пропитался страхом и болью. Земля, обильно политая человеческой кровью, будет хранить этот негатив до конца дней своих, то есть вечно.

Подросток присел на корточки, поводил рукой над кострищем, и в его голове цветные картинки, словно слайды, быстро побежали, сменяя друг друга. Сначала всё было чинно и мирно. Мужчины развели костёр, поставили сети, периодически опрокидывая рюмочки водки за встречу, за детей, за рыбалку и так далее. Дети, играя, собирали хворост для костра. Женщины расстелили клеёнку, разложили огурцы, помидоры, нарезали хлеб и колбасу.

Скандал случился на ровном месте, из-за пустяка. Подвыпившие бабы повздорили между собой, кто лучше сумеет карасей зажарить, которых, кстати, ещё не поймали. Разгорячённые алкоголем мужики вступились каждый за свою жену.

Вместо того чтобы перевести всё в шутку и помириться, Люська с Маринкой буквально стравили их, будто бойцовых собак. Конечно, они быстро пожалели об этом, но остановить дерущихся мужчин уже не смогли. Совсем страшно стало, когда в ход пошли ножи и разбитые бутылки.

Какой Никита взрослый! Ему только двенадцать лет, а чувствует себя тридцатилетним. Что происходит с ним, он не знает, но понимает, что прежним не будет никогда.

***

Как скоро приедет Колька и приедет ли вообще, уже не важно. У Никиты есть друг поважнее, точнее, подруга. Она не уйдёт — ног у неё нет, она не предаст — предавать нечем, ей не нужно сдавать экзамены — она сама экзамен. Всегда рядом, всегда доступна.

Последние две недели они были неразлучны, словно сиамские близнецы. Никита бережно носил её под майкой, чувствовал кожей шероховатый картон её обложки, периодически доставал и пытался читать снова и снова. Странные буковки кривлялись и прыгали перед его глазами, смысл прочитаного понять невозможно. Да это и не нужно.

Никита получал удовольствие от самого процесса. Казалось, он начинает сходить с ума, и это тоже было приятно. Всё вокруг стало серым и скучным. И только КНИГА открывала тайные двери в неведомый мир.

Бабушка с головой погрузилась в работу по уходу за цыплятами, поросятами и выращиванию овощей на огороде, на внука у неё времени не оставалось. Каждое утро она оставляла еду на столе и уходила. Есть не хотелось совсем, но, чтобы бабушка не подумала, что он болен и не подняла панику, Никита рассовывал по карманам пирожки и булки, потом перебрасывал через забор в пасть соседской собаке.

Молоко и суп выплёскивал с порога на радость безмозглым курам. Конфеты и печенье относил к реке и складывал под деревом, считая, что так приносит жертву духам природы.

Приходил он домой поздно, наскоро мылся и ложился спать. Утром просыпался, когда бабушки уже не было дома. По дороге старался не ходить, крался на речку задворками, так что и лыковчане его не встречали. Сам он не любитель смотреться в зеркало, и как он выглядит сейчас, знал только Негодяй.

По утрам кот садился на пороге возле двери и тоскливо смотрел на мальчика. Говорить кот не умел, но ему очень хотелось сказать: «Посмотри на себя!» Никита прекрасно понимал молчаливый призыв, но ему глубоко наплевать на мнение животного, пусть даже такого умного.

— Уйди! — приказывал мальчик.

И кот, понурив голову, послушно отходил в сторону. Силы снова не равны, теперь Никита гораздо сильнее.

***

Вечерело. Стояла духота, за жаркий июньский день земля основательно прогрелась и теперь жгла ступни сквозь тоненькую подошву сандалий. А так как Никита поленился утром найти носки, то идти ему было больно.

Потому он старался наступать на траву, которая даже в жару оставалась прохладной. Огибая большую проплешину выкошенной травы, мальчик забрался в кусты сирени. Там зацепился дыркой на рукаве олимпийки и основательно застрял.

Положение было безвыходным. Когда он пытался дергаться, рукав трещал, и дырка становилась всё больше. Позвать на помощь он не мог, потому, как уже несколько дней избегал встреч с людьми и ходил окольными путями. Выбраться назад тоже не получалось. Каким-то образом он преодолел густые ветки, но после его прохода, они распрямились и упрямо не хотели выпускать мальчика обратно.

24.

Никита чувствовал себя пойманной птицей в жуткой клетке из прутьев. Дорога-то не хожена, не езжена, случайных прохожих не предвидится, а своих силёнок маловато. Кто-то махнул здесь несколько раз косой, скорее всего телёнку охапку зелени понёс, и всё. Вряд ли этот человек появится тут снова в ближайшее время.

Длительное голодание привело к полному истощению сил. Никита мог бы остаться тут надолго. Когда бы его нашли! Может уже и не живым. Трудно было выбраться ещё и потому, что одной рукой он из всех сил удерживал под курткой книгу, чтобы она не выпала. Так как он сильно похудел, и одежда на нём болталась, то и книга держалась плохо, постоянно норовила выскользнуть.

Всё-таки не зря мальчик просиживал штаны в библиотеках. Читал он не одни боевики, детективы и историю, не менее интересны были книги научного и философского содержания. Никита успокоился, закрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул и постарался перестать думать. Поначалу получалось плохо, мысли, наскакивая друг друга, так и лезли в голову.

Наконец ему удалось очистить сознание. Пустота в голове, полностью расслабленное тело — медитация, короче. Так написано в книге под красивым названием «Ци-гун». А его любимая книга стала неожиданно нагреваться. Раньше, когда они не были друзьями, книга на ощупь напоминала кусок замороженного картона. Теперь благостное тепло, начинаясь в районе тощего живота, приятно разливалось по всему телу. 

Никита стал представлять себе, будто находится на свободном пространстве, где-то на лугу среди сочной травы и благоухающих цветов.

— Китёнок, друг!

До жути знакомый голос. На мальчика, налетел здоровенный бугай и, не давая опомниться, сдавил в объятиях.

— Да пусти ты, пусти, — слабо сопротивлялся Никита.

— Ты вытянулся как, подрос!

Наконец Колька Скарабей ослабил хватку и отпустил Никиту. Да, это был он, потому что только Колька звал Никиту «Китёнком», производное от НиКИТа – Кит – Китёнок. И вот они стоят на фоне заходящего солнца в красивом живописном месте, на цветущем лугу. Никита так и не понял, а был ли куст сирени, в котором он застрял?

Закадычные друзья несколько минут, молча, разглядывали друг друга. Ну и здоровый мужик этот Колька! Высокий, широкоплечий, фигура как у Аполлона, идеальные пропорции. Крутые бугры мышц под футболкой. В свои пятнадцать лет выглядит на восемнадцать. Коричневый, зараза, когда успел так загореть? Вроде бы экзамены сдавал, а не на курортах прохлаждался!

Колька, и правда, очень рад встрече, в его чёрных угольных глазах горят искорки неподдельной радости. Скарабей не то, чтобы вырос, стал настоящим великаном. Сейчас он стоит напротив Никиты и пристально смотрит ему в глаза. А вот Никита приступов восторга не испытывает. Он перестал ждать, нашёл себе увлечение, и никто ему теперь не нужен.

— Китёнок, да ты не узнаёшь меня? — искренне удивился Колька.

— Узнаю, — недовольно буркнул Никита.

— Ты, вроде, не рад?

Скарабей всё пытался понять, что происходит с его лучшим другом. Они не виделись целый год, точнее, девять с половиной месяцев. Наконец-то Скрябин благополучно сдал все экзамены; переведён в десятый класс и награждён на праведный труд каникулами. Что может быть лучше?

Скарабей приехал днём, пообедал, пообщался с родными, помог по хозяйству. Дед Василий рассказал, что приходил Никитка и интересовался, когда Колька приедет. Колька тут же пошёл на встречу с приятелем, но дома Никиту не застал, и на речке не нашёл, и везде, где они раньше бывали вместе.

— Что с тобой, Китёнок? Ты что из Освенцима сбежал?

В голосе Кольки тревога. Ещё бы! Если бы Никита видел себя со стороны, и он бы ужаснулся. Да, Никита за год подрос на несколько сантиметров в высоту, а вот с толщиной большая проблема. Вернее, толщина отсутствует напрочь.

Скелет, обтянутый кожей и неестественная бледность. Никита же не появляется на солнце, всё по кустам шарится. Встаёт утром рано, убегает на речку, сидит в зарослях ивы до сумерек, а потом крадётся окольными путями домой.

— Кит, пошли ко мне.

Друзья договорились, что когда Никита подрастёт, то Колька станет звать его Китом. Пока Никита был маленький, откликался на Китёнка. Сейчас подросток больше похож на швабру, чем на крупное морское млекопитающее. Но Скарабей назвал его Китом, хотел расположить к себе. Уж очень странно выглядит его лучший друг.

Единственное объяснение, которое нашёл Колька — Никита болеет. Уговорами всё же удалось привести мальчика к себе домой. Никита не особо сопротивлялся. Как же, справишься с такой горой натренированных мышц! Что противопоставит доходяга Пожеванов юному «Валуеву»?

***

И вот стоит Никита посередине зала, щурит глаза от яркого света. А кругом суетятся хозяева. Елена Ивановна таскает тарелки снеди из холодильника, Сил Сил тут же в зале на самодельной кухонной доске стругает колбасу и сало толстыми ломтями. Колька достаёт из погреба в прихожей банки с соленьями.

Будто Новогодний стол накрывают, ей Богу! А гость-то всего один и тот настолько тощий, что может наесться вишенкой из компота. Вид у Никиты, и впрямь, ужасный: замызганный спортивный костюм, у куртки-олимпийки разодран рукав до самого плеча, почти оторван, лицо и кисти рук оцарапаны ветками сирени, босые ноги очень грязные. Ни дать, ни взять — партизан на допросе в гестапо.

25.

Стоит Никита, переминается с ноги на ногу, поддерживает книгу за пазухой оцарапанными руками и думает невесёлую думку, как бы сбежать незаметно.

— Никитка, сынок, — ласково зовёт Сил Силыч, — давай садись к столу, неча ноги-то напрягать. В ногах правды нет.

Скрябин-старший подошёл к мальчику, приобнял за плечи и стал усаживать его за стол.

— Куда, куда?! — запротестовала Елена Ивановна, — с грязными ручищами, ну-кось, быстро руки мыть. Весь день на улице, нахватался, поди-кось, бактериев всяких. Руки мыть!

— А шож не приглянешь за другом-то? — это уже обращение к Кольке, — Друг твой заразу щас в рот потащит, а он стоит и лыбится. Веди-ка Никитку руки мыть. И сам помой!

Все взрослые всегда моют руки и детей принуждают. А потом дети вырастают и своих детей заставляют мыть. Во-о-от, это и есть воспитание. Нет, чтоб погулять с ребёнком, поиграть, ответить на глупые вопросы. Самое важное в жизни это чистые руки!

Ужин у Скрябиных прошёл на ура! Все много шутили, смеялись. Сил Силыч рассказывал рыбацкие и охотничьи байки, Колька — смешные интернатские истории, анекдоты. Елена Ивановна звонко по-девичьи смеялась и всё подкладывала лучшие куски в тарелки Кольки и Никиты. Будто они сами взять не могут. Но так уж устроены все бабушки, вечно им кажется, что внуки не доедают.

И так было хорошо, что Никита сам не заметил, как наелся. Его внутренности, отвыкшие от работы, дали сбой и наотрез отказались переваривать пищу. Никиту пронзила такая боль, что он скрючился и застонал. Хозяева переполошились, бросились расспрашивать что случилось. Никита даже ответить не смог. Он упал на пол, выгибался и сжимался, словно ёжик. Лоб его покрыла испарина, губы посинели.

Откуда же Скрябины знали, что мальчик несколько дней крошки хлебной в рот не клал? Они сразу решили, что это приступ аппендицита. Колька схватил стонущего Никиту на руки и потащил к единственному медработнику в деревне — медсестре Маше. Правда ей уже пятьдесят три года, и пора к имени прибавлять отчество, но все деревенские всё равно зовут её только по имени. Так привыкли.

Медпункт в Лыково давно закрыли, а больницы никогда и не было. За серьёзной врачебной помощью ездили в район или область. Лёгкие ранения, бессонницу и повышенное давление несли к медсестре Маше, с чем она удачно справлялась.

Денег женщина за свой труд не брала, помогала всем безотказно и с удовольствием. Местные благодарили её: подарками на Новый год и Восьмое марта, угощали вкусностями, которые привозили им родственники или сами покупали, бывая в городских супермаркетах.

Маша сильно смущалась, но подношения принимала. Сладкое она очень любит. Это видно по её излишней полноте. И потому к чаю у неё всегда есть «пироженки с кремом», экзотические фрукты, привезённые «с городу», варенье разных сортов, изготовленное местными бабульками.

Опыта у медсестры хоть отбавляй, любому доктору урок преподаст. По молодости Маша работала в госпиталях в горячих точках. Выхаживала таких раненых, на которых врачи рукой махнули, мол, не жилец. За её спиной целая рота спасённых ею солдатиков.

Половина из них звали её замуж, другая половина считала её сестрой. Со временем заботливую медсестру стали называть тетя Маша. В жёны больше не звали, но благодарили от всей души. И не только сами солдаты, но и их родители.

Шли годы. Маша так поднаторела в медицинской практике, что может с закрытыми глазами иголкой в вену попасть. Раньше врача ставит диагноз, только взглянув на больного, и почти никогда не ошибается. Под её неусыпным присмотром болящие выздоравливают быстро, светлеют душой, избавляются от дурных привычек.

Замуж она так и не вышла, а потому безропотно подменяла медсестричек, которым надо на свиданье сбегать, с ребёнком посидеть, в отпуск сходить. Если хороший комбат считается у служивых «батяней», то Маша стала для вчерашних призывников «всехней мамой». К ней так и обращались «мама Маша», а она в ответ ласково — «сЫночка».

Маша вышла на пенсию в сорок пять лет и вернулась в родную деревню. Родители её давно умерли, старенький домишко почти развалился. За домом присматривала соседка бабка Устинья. Гости у Маши бывают часто. Приезжают целыми семьями. Бывшие военнослужащие с жёнами и детьми и их благодарные родители. Они-то и подремонтировали, точнее, обновили и расширили старый дом.

Когда Колька со своей ношей ввалился в калитку, и мелкий пёс Бобик залился звонким лаем, женщина сразу поспешила навстречу. Беглого осмотра было достаточно, чтобы понять, в чём дело. Пока Маша мерила давление, Колька сбивчиво рассказывал предысторию.

Так плохо Никите не было никогда. Наверно, это самочувствие наркоманов во время ломки. Опытная «фронтовая» медсестра быстро и ловко оказывала помощь. Колька и подоспевшие старики Скрябины всячески ей в этом содействовали. Не будем тут описывать процедуру промывания желудка. Зрелище не самое приятное.

***

Очнулся Никита в чужом доме. Он очень слаб, но на душе светло и тихо. Высокий потолок декорирован лепниной. Большая люстра поблёскивает хрустальными подвесками. Бархатные бордовые обои с золотым тиснением на флизелиновой основе. Комната просторная, освещается огромным окном, шторы с ламбрекенами.

26.

На столе, на шкафах, и на стенных полочках, везде полно всяких сувениров: от дешёвых плюшевых китайских мишек до дорогих серебряных рыцарей на лошадях с попонами из финифти. Как в музее, бабушкины утята и балерины в подмётки не годятся. Напротив дивана, на котором лежит мальчик, большущая «плазма» с диагональю шире метра.

Никита уж было подумал, что каким-то образом попал в гости к Ивановым. Но тут в комнату вошли медсестра Маша и всхлипывающая бабушка. Увидев, что Никита проснулся, Евдокия Макаровна бросилась к нему, обнимала, целовала. Сквозь слёзы грозила засудить проклятых Скрябиных, которые пытались отравить её внука.

Тётя Маша принесла штатив с пузатыми пузырьками. Улыбаясь, стала готовить капельницу.

— Сейчас мы тебя подлечим. Не бойся, больно не будет. Больно, когда боишься. Сосуды сужаются, кровь сгущается. А ты расслабься, и всё у нас будет хорошо.

Пухлые руки женщины тёплые и мягкие. Никита очень боялся уколов, но приятный успокаивающий голос ввёл мальчика почти что в состояние транса, и он послушно подставил правую руку под жгут. 

Пока медсестра возилась с иголкой, бабушка всё приговаривала, что так это не оставит, в суд подаст, дойдёт до самого главного министра. А может и до президента.

— Евдокия Макаровна, — перебила её Маша, — а что ж вы мальчика довели до такого состояния? Вот посмотрите, крайняя степень истощения. Ещё бы немного и не спасли. Вы что не кормите его совсем?

Бабушка осеклась и захлопала виновато ресницами.

— Так ел, вроде бы, — неуверенно сказала она, — я ж ему всегда на столе… оставляла…

— Есть хочу, — слабым голосом прошептал мальчик.

— Нельзя тебе, — всё так же улыбаясь, говорила тётя Маша, — ты свой желудок засушил, как индеец хиваро человеческую голову. Сейчас мы тебя глюкозкой через кровь покормим.

Никита осмотрел свои руки и понял, что его уже «кормили» всякими растворами, на левом локтевом сгибе с внутренней стороны зияло крошечное красное пятнышко.

— А как индейцы сушат головы?

— Отрубают человеку голову, снимают кожу вместе с мышечной тканью и волосами, — Маша говорила спокойно, будто детскую сказку рассказывала, — кладут в кипяток на несколько минут, потом разрез сзади сшивают, в получившийся «мешочек» насыпают горячий песок…

— Да шож ты городишь-от! — возмутилась бабушка, — Мальчонка едва жив, а ты ему про мертвяков!

Никита обиделся:

— Бабушка, мне интересно!

— Даже думать не моги! Иш чё удумал! Научи его, Маня, научи. И пойдёт он тебе животинку разную сушить. Начнёт с лягушек, а там гляди и на собак перейдёт.

— Не будет. Он у нас добрый. Правда, Никита?

— Добрый, — согласился мальчик, растягивая улыбку «до ушей».

Маша заразила его радостью и покоем.

***

Несколько дней Никита «прогостевал» у заботливой медсестры. Бабушка пыталась забрать внука домой, но тот воспротивился. Не хотелось ему туда, где сняться кошмары. А здесь так уютно. К тому же тётя Маша совсем непротив, чтобы Никитка побыл у неё.

Во-первых, всегда есть пригляд, не надо ходить на другой конец деревни делать уколы и проверять состояние мальчика. Во-вторых, своих ребятишек Маша не прижила, и за счастье считала повозиться с чужим дитём. А в-третьих, гостей у неё не было уже несколько недель.

Маша так привыкла к людям, всю сознательную жизнь с ними провела. Сначала в интернате (в Лыково даже начальной школы нет), потом в медучилище, потом в разъездах по городам и весям Советского Союза, а в последствии - Российской Федерации.