Великая сила нелюбви

1.

Лукерья проводила молодых людей, прибралась за ними. Каши себе чугунок пшённой наварила. Ближе к вечеру села она на пенёк возле крылечка и долго смотрела вперёд себя. Чувство её посетило доселе неиспытанное — умиротворение. Будто бы весь мир другими красками заиграл. Так легко и спокойно Евграшке ещё не было никогда.

Стемнело. Бабка скромно поужинала, помыла за собой деревянную ложку, железную кружку. Постояла на коленях в уголке перед образами, почитала молитвы, крестясь усохшими пальцами. И только откинула лоскутное одеяло, готовясь отойти ко сну, в дверь тихонько постучали.

Бабка вздрогнула. Хотя дверь она никогда не запирала (кто же придёт грабить её нищенскую избушку в такую даль?), ночной гость не вломился, а вежливо просится в её жилище. Пока Лукерья ломала голову, послышалось ей или и впрямь кто пришёл, ласковый, до боли знакомый голос произнёс:

— Открой, Луша.

Коленки у бабки подкосились, и она плюхнулась на топчан.

— Дак, не заперто у меня, барин, — промямлила Лукерья.

— Зайти-то можно?

— Заходь, барин, чё за порогом стоять.

Дверь открылась. В избушку пригнувшись, ровно бы с поклоном, вошёл гусарчик. Чистенький весь, аккуратненький. И лицо светлое, землёй не испачканное. И рубашечка белоснежная, кровью не залитая. Зашёл и улыбается.

— Ну, здравствуй, Луша!

Евграшка давно привыкла к нему. Много лет назад, когда она только переселилась на окраину деревни, пошла она как-то за хворостом в зимний сад. Снегу навалило тогда! Где по колено, где и повыше. Но дровишек маловато было в тот год, а морозец прижимал. Избёнка хоть и малюсенькая, всё одно топить её надо. По стенам, того и гляди, изморозь пойдёт.

Ползала Лукерья по сугробам, опавшие яблоневые веточки собирала. Ночка тихая. Луна висит огромным блюдцем над кронами деревьев. Евграшка не боялась ходить ночью одна. Волки её есть не станут. Мяса на ней почти нету, кожа да кости. Больше тряпок всяких намотано. Запутаются в лоскутах и костями подавятся.

Бабка больше сторожилась людей, они злые. Сколько обид и унижений от них натерпелась. Но, Бог им судья! А ей сейчас нужно тепло в доме. И вот тут он ей показался. Чумазенький такой, окровавленный, личико бледное, тёмные круги под глазами. Лукерья плюхнулась на колени, запричитала:

— Осподи, барин!

Она в тот момент как-то не сразу сообразила, что прошло уже много лет, и гусарчика в живых нет давно.

— ПОлно, пОлно, — успокаивал её Георгий, — не сиди на снегу, замёрзнешь.

Парень подошёл, вынул её из сугроба, отряхнул. Взял за верёвку нагруженные хворостом саночки и повёз.

— Давай провожу тебя до дому.

Дорогой он рассказывал ей, будто маленькой девочке, не то сказку, не то притчу. А она поспешала за ним и всё налюбоваться не могла. Она так давно его не видела! Гусарчик вывел её к избушке.

— Дальше сама. Прощай.

Махнул рукой, повернулся и пошёл обратно в сад. Пока растерянная Лукерья приходила в себя, Георгий ушёл уже далеко. Тут ещё позёмка закрутила. Очнулась Евграшка, заругала себя:

— Да шо ж эт я?! Человека в дом не позвала! Чайком бы напоила. От ведь холодиша, а он тольки в однем летнем одеянии. От ведь я непутящая! Дак, как он зимой-то по снегу, раздемшись, ходит-та!

И тут только она поняла, что такого просто не может быть. По снегу-то он шёл не проваливался. От полозьев санок след оставался, а от его сапожек нет! Как гусарчика убивали, она не видела. Где он похоронен она не знает. Но, это не значит, что он жив. Каким образом он оказался в саду?

Поутру Лукерья решила, что гусарчика видала во сне. Ночная позёмка следы все замела, так что доказательств никаких. Просто стосковалась она по общению с людьми, вот и привиделось ей невесть что.

Через несколько лет убиенный явился к ней вновь. Поле распахали, младенческие косточки нашли. Съездила Лукерья на заброшенное кладбище покинутой деревни Аксёновки, схоронила дитё свое в муках рождённое. А когда вернулась, такая тоска на неё напала, хоть руки на себя накладывай. Пошла несчастная женщина в свой любимый яблоневый сад.

Зима лютая была в тот год. Весна запоздалая. Середина апреля, деревья ещё сонные стоят. Сняла Евграшка с головы платок. К каждой яблоньке подходит, стволы обнимает, гладит корявую кору, на горе своё жалуется. А деревца голыми веточками по реденьким волосам её гладят, вроде, как утешают. И снова тот же тихий ласковый голос:

— Не плачь, Лушенька. В раю сыночек твой. Уж я-то это доподлинно знаю.

Лукерья повернулась и глазам своим не поверила. Гусарчик! Светло ещё, день только думает клониться на закат. А он вот, стоит и смотрит на неё, ровно бы живой, из плоти.

— Пойдём, — манит её рукой гусарчик, — посиди со мной. Расскажу тебе, как мир наш устроен.

Словно под гипнозом пошла за ним Лыкова. Привёл её Георгий к дубу раскидистому. Снял с себя доломан, расстелил и приглашает:

— Садись, Луша.

— Как-жеть ты, барин, в однем исподнем-та? Застынешь.

Гусарчик улыбается:

— Не холодно мне теперь, Луша. И не больно, и не страшно. Иди, садись. Не бойся.

До глубокой ночи просидела с ним рядом Лукерья. Не замёрзла, не простыла. Вроде как согревала её одёжка гусарчика, на землю постеленная. Много-много чего интересного рассказал тогда её любимец. Лукерья удивлялась, восхищалась, смеялась от души. В полночь проводил её Георгий до избушки, попрощался.

— Дак, зайди, соколик, на минутку, чайку горяченького попьём.

— Не пью я чаю, — погрустнел гусарчик, — и не ем ничего. Даже дышать не могу. Мёртвый я, Лукерья.

— Осподи, а де ж могилка-то твоя? — заплакала Евграшка.

— Да там, где мы с тобою сидели. Под дубом я и закопан. Приходи ко мне в полнолуние, если хочешь.

2.

Когда Пожеванов привёл её в госпиталь, Татьяна решила, что не будет лечиться, а постарается поскорее умереть. Хотя бы от голода. Синюю похлёбку, похожую на помои, которой кормили раненых, она точно бы есть не стала.

Но этот странный человек приносил ей каждый день еду и требовал, чтобы она всё съедала. Иначе грозился кормить силой.

— Вот представьте, — говорил он, — я намного сильнее вас, а потому мне не составит труда разжать вам челюсти и запихать туда хлеб. Я и проглотить вас заставлю. Вам это нужно?

Девушка отрицательно помотала головой.

— Вот и отлично! Я и чаю вам горячего принёс. Его лучше выпить сразу, а то остынет.

С этими словами Алексей Прокопьевич разжал её ладошку и вложил туда кусочек сахару.

Прошёл всего месяц с того дня, как Татьяна похоронила Георгия, а кажется, что целая жизнь. Иногда она думает, что и венчания никакого не было, ей просто приснилось. И Георгий жив, просто воюет где-то вместе со своим отцом. Или уехал за границу. Душа больше не ноет надрывно. Какое-то странное состояние оцепенения.

Унылые серые дни в точности похожи один на другой. Утро. Пасмурно. Идёт дождь. День. Дождь прекратился, но тучи никуда не ушли. Вечер. Снова моросит. Но удивительное дело, Татьяна привыкла к этому некрасивому нескладному человеку, ежедневно навещающему её. И она, не желая себе признаваться, уже ждала его. Ей стал нравиться его голос, манера общаться, его напористость и уверенность в себе.

А сегодня он почему-то сильно задерживается. Татьяна начала беспокоится. Не потому, что уже проголодалась, ей стало страшно при мысли, что она будет делать, если он не придёт совсем? Он — единственная ниточка, которая связывает её с внешним миром. Кто позаботится о ней, ведь она для всех чужая? Родителей у неё нет, мужа нет. Есть где-то дальние родственники, но как до них добраться?

Желание уйти из жизни прошло вместе с недомоганием. Как там говорила деревенская девочка Луша? «Божечка жисть оставил, так и надоть жить!» Бог сохранил Татьяне жизнь. Ему лучше знать, кто и чего достоин. Значит, у неё есть предназначение на Земле. И она должна его выполнить. Только бы вернулся военный комиссар Пожеванов!

Алексей Прокопьевич пришёл поздно вечером. У Татьяны мелькнули радостные искорки в глазах, которые тут же погасли. Пожеванов выглядел строгим и озабоченным. Брови у него сдвинуты, в глазах застыло выражение гнева. Он положил узелок на кровать, коротко бросил:

— Одевайтесь!

Татьяна растерялась. И хотя в комнатке она всегда лежала одна, переодеваться при мужчине не решилась. Её по просьбе Пожеванова поместили в ординаторской. Впихнули кровать между застеклённым шкафчиком с лекарствами и письменным столом. Не оставлять же девушку в палатах, битком набитых стонущими ранеными красноармейцами! 

Видя её замешательство, Алексей Прокопьевич сказал:

— Я отвернусь. А вы постарайтесь побыстрее.

Преодолевая волнение, молодая женщина надела на себя одежду, которую, скорее всего, конфисковали у кого-то. Татьяна слышала разговоры врачей про обыски и грабежи в богатых домах, называемые большевиками «экспроприацией».

Покидая госпиталь, Татьяна заметила краем глаза, как её спаситель, быстренько о чём-то переговорил с доктором и сунул ему небольшой пакет в руку. Из надорванного уголочка пакета блеснул жёлтый металл. «Отблагодарил» — догадалась Татьяна. Она подумала, что он дал врачу что-то ценное за то, что вылечил её. Но Пожеванов платил за молчание.

В городе шли «зачистки». Освобождали зарождающуюся республику от «нежелательных элементов» — господ. Все, кто обладал хоть каким-то имуществом, автоматически становились врагами рабочего класса. И Пожеванов жутко боялся за «барыньку».

Княжна Казмаводонельянская она или нищая дворянка Хмурова, кто будет разбираться? Давно уже разграбили и княжеское именье несостоявшегося мужа Татьяны, и скромный домишко её покойных родителей в Утицах. А вот титул остался при ней. И это повод для расстрела.

Алексей Прокопьевич привёл Татьяну в скромную квартирку на окраине города. Помог снять напитавшееся влагой шерстяное пальто. Заботливо подставил ей валенки с обрезанными голенищами, вместо тапочек.

Туфли насквозь промокли, а маленьких сапожек комиссар не нашёл. Он усадил её за стол. В гнетущей тишине Пожеванов и его гостья поужинали варёной в «мундире» картошкой, запили тёплым чаем.

Мужчина долго молчал. Он сидел на стуле, широко расставив ноги и, положив на колени руки, согнутые в локтях.

— Вы слышали, что творится в городе? — наконец спросил он.

Татьяна кивнула.

— Я должен на вас жениться, — сухо сказал Пожеванов.

Увидев, как вздрогнула девушка, поспешил успокоить:

— Не бойтесь. Это только формальность. Я просто дам вам свою фамилию. Никаких обязанностей я от вас требовать не стану. Как ещё я могу вас защитить?!

В его голосе слышалось отчаяние.

— Зачем? Зачем вам меня защищать? — тихо спросила она.

— Татьяна… Простите, запамятовал ваше отчество.

— Дмитриевна.

— Татьяна Дмитриевна, я не могу позволить, чтобы вас расстреляли. Это будет… несправедливо! Вы… вам надо жить. Вы мне небезразличны.

Вот так сухо и скомкано Пожеванов признался в любви, единственный раз. Всю их дальнейшую совместную жизнь он никогда не произносил красивых высокопарных слов. Он доказывал ей свою любовь поступками.

Жизнь шла своим чередом. Пожеванов исправно нёс службу. Его молодая супруга пыталась вести домашнее хозяйство. Конечно, она ничего не умела делать по дому, ведь её учили совсем другому. Но Алексей Прокопьевич не упрекал её за плохо выстиранную рубаху или недоваренную кашу. Когда зёрнышки гречки хрустели на зубах, он смеялся и говорил:

3.

Биография Пожеванова идеальна для советского строя. С его способностями и ораторским талантом он мог бы сделать хорошую карьеру, даже заседать в правительстве. Но у него был один огромный минус, перечёркивающий все остальные достоинства — жена дворянка.

Алексей Прокопьевич избегал крупных городов, предпочитая жить в небольших городках и посёлках. Там не такие въедливые чекисты и не столь придирчивые партийные деятели. Много заводов и фабрик он построил с нуля или поднял из руин.

И столько же раз пытались старшие товарищи по партии продвинуть его на более высокую должность. Но Пожеванов неизменно отказывался:

— Я коммунист! — бил себя в грудь Алексей Прокопьевич, — А место коммуниста на передовой!

И, собрав семью, узелки с пожитками, мчался на следующую новостройку. Дело-то в том, что прежде, чем назначить на высокую должность, кандидата разглядывают чуть ли не под микроскопом. Ох, как боялся Пожеванов пристальных взглядов в сторону его любимой жены!

С таким мужем жила Татьяна, будто у Христа за пазухой. Если ей хотелось яблочка, Пожеванов приносил мешок яблок. Похвалила как-то Татьяна в гостях грузинское вино, на другой же день ящик этого вина стоял у них в гостиной.

— Какая красота! — восхитилась Татьяна цветущей сиренью.

В тот же вечер полкуста сирени стояло на полу в ведре, наполняя ароматом всю их казённую квартиру. На Первомайском концерте Татьяна неосторожно сделала комплимент туфелькам жены первого секретаря горкома. Через два месяца муж принёс ей такие туфли! Каким-то чудом он раздобыл кусок дорогого тиснёного золотом сафьяна.

Нашёл настоящего мастера-виртуоза. Судя по его дряхлости, старичок шил обувь ещё при императрице Екатерине Великой. Всеми правдами и неправдами уговорил его. Почти слепой сапожник, практически на ощупь изготовил безумной красоты туфельки. Таких «черевичек» не было даже у самой царицы!

Глядя на рвение мужа во всём ей угождать, Татьяна уже боялась что-то хвалить в его присутствии. Теперь она говорила так:

— Мило, но мне не нравится.

Не дай Бог произнести в лунную ночь, как прекрасно ночное светило. Он что и за луной на небо полезет?! Он и так цветы ей приносил охапками, фрукты корзинами.

Прогуливалось как-то тёплым летним вечером семейство Пожевановых по небольшому посёлку, где они на тот момент проживали. Дорогу им перегородил широкий грязный ручей. Татьяна хотела было повернуть обратно, раз уж обойти препятствие не получается. Но Алексей Прокопьевич отдал ей младшую дочку, которую до этого нёс на руках, сгрёб в охапку жену, детей, и перенёс их через ручей.

Носил Пожеванов всегда сапоги, как и товарищ Сталин. Носил до тех пор, пока они сами с него не сваляться. То же было и с одеждой. Его иногда корили партийные товарищи:

— Что же ты, Алексей Прокопьевич, ходишь в обносках?

— А я не барин, чтобы шёлковые рубахи таскать!

— Позоришь ты нас. Коммунист! Директор завода! Отец троих детей! Какой пример ты детям подаёшь?

— Одет я чисто и опрятно, — парировал Пожеванов, — Партии служу не пиджаками и штанами, а делом! Менять каждый день костюмчики у меня времени нет! А красивые наряды пускай жена носит. Она женщина, ей можно!

В сороковом году красавец Александр — гордость родителей, любимец младших сестрёнок, бесстрашный лётчик-испытатель, влюбился, женился, стал отцом мальчика, которого по просьбе Татьяны назвали Георгием, и разбился насмерть, обкатывая наскоро слепленный «сырой» самолёт.

Когда Татьяне сообщили о смерти сына, её сердце в ту же минуту остановилось. Она даже не вскрикнула. Упала и умерла. Или сначала умерла, а потом упала на пол. Патологоанатом, делавший вскрытие, долго удивлялся:

— Как же это, Алексей Прокопьевич, ваша супруга жила с таким сердцем? Это не сердце — комочек высохшей земли!

Похоронив сразу двоих близких людей, Пожеванов домой не пошёл. Не было сил возвращаться в квартиру, где больше нет его любимых. Алексей Прокопьевич приехал на завод, закрылся в своём кабинете, достал из несгораемого шкафа бутылку водки, налил себе стакан до краёв. Отхлёбывая по глотку горючую жидкость, он вспоминал Татьяну от первого дня их знакомства до последних минут её жизни.

— Её больше нет, нет… нет… Ничего больше нет! — бормотал директор завода.

Сорок с лишним лет он уже не испытывал такой безграничной тоски. Так плохо он чувствовал себя лишь в детстве, когда терял родных, одного за другим. Но тогда он был ребёнком, и у него было будущее. А теперь его жизнь лишилась всякого смысла.

И нет никакой судьбы! Каждый сам распоряжается собой. Правда, порядок в стране получился не совсем таким, как представлял его себе революционер Пожеванов. Есть и перекосы. Но, как говорится: «Лес рубят — щепки летят!» Друзей Алексей Прокопьевич старался не заводить, на всякий случай. Многих его знакомых, коллег по работе арестовали, расстреляли, сослали на Соловки.

Кто знает, возможно, не так уж они и безгрешны. Не может же ПАРТИЯ до такой степени ошибаться, чтобы расстреливать безвинных людей?! Товарищ Сталин ведёт корабль под гордым названием «Советский Союз» через моря невзгод и напастей к берегам изобилия и процветания. Пока он так занят, его прихвостни куролесят.

Но товарищ Сталин мыслит масштабно. Вот, когда он доделает большие дела, примется за окружение своё. Многие головы тогда полетят. Очистит товарищ Сталин правительство от примазавшихся к нему врагов народа!

Иосиф Виссарионович тоже потерял горячо любимую жену. Но ему кончать с собой было нельзя, он не только за свою семью отвечает, за весь народ! Долгие годы помогал Пожеванов товарищу Сталину поднимать страну из руин. Глава государства поймёт его и не осудит за такой поступок.

4.

Кузьминишна, всё же, не утерпела и шепнула Елене Ивановне при встрече. Она и так подвиг совершила, полгода молчала. А тут в самый канун Нового года столкнулась нос к носу с Еленой в магазине. Дарья очень редко выходила из дома. Продукты ей приносил Марчелла. Но, когда началась предпраздничная суета, не выдержала и приковыляла в единственный деревенский «супермаркет».

А в магазине-то и ёлочка стоит наряженная, и гирлянды на окнах перемигиваются разноцветными огоньками. Ивановы фруктов завезли экзотических заморских, конфет в блестящих фантиках, свежих огурцов и помидоров по цене нового полушубка.

У Дарьи такое хорошее настроение появилось, что с языка как-то само слетело:

— С наступающим, Елена Ивановна!

— И тебя, Дарья Кузминишна! Как поживаешь? Чёйт давненько не видала тебя? На посиделки не приходишь. Захворала? — охотно откликнулась Елена.

Видать, у неё тоже с настроением всё в порядке.

— Дак, чё ж, Елена Ивановна, здоровье-то не укупишь. Старенькие мы ужо, вот и болит всё. Гарганизм-та не железнай, истёрся весь, скрипит.

В подтверждение её слов бадик, на который опиралась бабка, пискляво скрипнул. Все присутствующие в магазине, включая продавщицу Тамару, дружно рассмеялись. Накупив вкусностей, женщины вышли на улицу. Болтая о пустяках, дошли вместе до дороги. А дальше каждой нужно было идти в свою сторону. Вот тут Кузьминична и ляпнула:

— Знашь, Елена, а Ника-то у нас на сносях.

Елена Ивановна поджала губы и сухо произнесла:

— Поздравляю, Дарья Кузьминишна.

— Тока ребятёночек-то не наш. Егорушка её уж с приплодом взял.

Глядя, как вытягивается у Елены лицо, Дарья продолжала:

— От, тока не знаю, на кого он будет похож. Можа, на Нику. Белёненький весь такой. Можа, чернявенький уродится… Весь в папашу-та… Колька-то у вас, как есть цыган!

— Николка тут при чём? — онемевшими губами спросила Елена.

— А вот поглянем, чё получилося. Как обродится Ника, дак я вам снимок-та младенчика принесу. Вот и поглянем, есь шо Колькино в ём, аль нет. У вас жа все мужики с одним лицом ходют, ровно бы срисованы. Токма Серёга ваш другим получилси…

Сказала Кузьминишна и тут же пожалела. При упоминании имени её сына у Елены Ивановны блеснули слёзы в глазах, задрожал подбородок.  

 — Ой, прости, Елена! Ой, сморозила глупость! Прости уж, за ради Христа!

— Всё в порядке, Дарья. А ты откудова знаешь, шо ребёночек от Николки?

— Егорушка мне сам сказывал, шо невеста ужо того… этого… Я, грит, воспитаю мальчонку, как рОдного. А у нас в деревне окромя тваго Николки боле завидных парней-та и нету.

— Дак, можа, Ника в городу с кем-нить…

— Да не, Елена, не сумневайси! Ваше дитятко, вам Осподь Бох подарочек исделал.

И тут только вспомнила Елена, как катались они летом с Сил Силычем до церкви в Утицах. Услышала их жаркие молитвы Богородица, снизошла до них грешных, одарила бесценным подарком. Это ли не чудо?

Тут уж Елена не сдержала слёз, расплакалась. Кузьминишна стала её утешать. Счастливые бабульки покидали свои сумки на снег, обнялись, наговорили друг другу много ласковых слов. Расчувствовавшись, Елена Ивановна пригласила Дарью в гости, что же ей в одиночестве Новый год встречать!

Придя домой, Елена с порога бросила Василию:

— Радость какая, Васенька, счастье-то у нас!

— Ты шо же, Елена, деда Мороза живьём увидала?

— Лучше, Васенька, лучше. Правнучек будет у нас.

— От, никак Николка обрюхатил кого? Ну шо ж, давай, бабка, к свадебке готовиться. Загор у нас уже готовый, пора бы его под нож. Да и Бугор уже подрос. Можно и его в расход.

— Со свадьбой ничо не выйдет. Взамужем она.

— Да етит твою раскудрит! — вспылил дед, — Шо у нашего Николки каша в башке, либ в штанах его непорядок? То девок портит, то с мужними бабами якшается?!

— Да не, — спокойно ответила Елена Ивановна, — девка всё та же. Ника дитё Николки под сердцем носит.

— Во как!

— Услыхала наши молитвы Богородица, — облегчённо вздохнула Елена Ивановна, — Надоть Николке сказать.

— Да ты сбрендила, бабка?!

После летних потрясений Сил Силыч уже позволял себе иногда при жене голос повышать:

— Ага, скажи ему, пущай кинется забирать жену у Егора. Нет уж, молчи да радуйся. Николка молодой, ще найдёт себе кого-нить. А семью рушить не моги! Любила бы Ника нашего внука, вышла бы за него взамуж. Надо было раньше Николке её в себя влюблять. А теперя уж чё сделашь? Неча кулаками посля драки махать! Обродится, и слава Богу. Пущай далече, да всё наша кровь. Можа, привезёт када ребятёнка Кузьминишне на показ, дак и мы одним глазком глянем.

***

Новогодние праздники Скарабей, как и положено молодому неженатому парню, провёл в городе. Потусил с друзьями в клубах и на частных вечеринках. Прогулялся с большой компанией по центральной городской площади, украшенной высоченной ёлкой, шарами, фонариками, гирляндами, свисающими отовсюду, где их только можно было закрепить.

Второго января, устав от шума и суеты, он приехал в гости к старикам. Привёз деду и бабушке шикарные подарки. Радостные Сил Силыч и Елена Ивановна тут же бросились накрывать стол. И хотя, всё, что было наготовлено к празднику, съесть не успели, Елена для внука потребовала свежих продуктов.

Василия командировала в магазин за хлебом и фруктами. Кольку отправила в погреб за соленьями. Сама намазала большой кусок сочной свинины специями, смесью чеснока со сметаной, завернула в фольгу и запихала в духовку.

5.

Подошла ближе, улыбается. Прильнул к ней Колька жадно, как страждущий в пустыне к источнику живительной влаги. Обнял крепко, покрыл поцелуями лицо.

— Осторожно, ребёнка задушишь, — говорит ему Ника.

— Какого ребёнка? — удивляется Скарабей.

— А вот этого.

Ника, вроде бы, с пустыми руками к нему шла, а тут вдруг у неё оказался то ли безобразный щенок, то ли крокодильчик в шерсти. Мерзкая тварь сучит кривыми когтистыми конечностями, разевает беззубый красный рот. А Ника держит это чудовище на руках, баюкает его и радуется ему, как мать своему ребёнку.

— Кто это?! — воскликнул Колька.

Его замутило. Смотреть противно и отвернуться нет сил.

— Это дитя, — спокойно отвечает девушка и покрепче прижимает мерзость к своей груди.

— Зачем ты это делаешь?! — возмущается он.

— А как же ты хотел? — ухмыляется Ника, — Когда есть проклятье, его нужно питать, а то исчезнет.

— Я не понимаю! Вот это, — он показал пальцем на уродливого щенка, — проклятье?

— Да.

— Чьё?

— Твоё.

— А что я сделал-то? В чём моя вина?

— Сам догадайся.

— Дай хоть подсказку! – с отчаянием просит парень.

Колька больше не может смотреть на мерзкую тварь. Он отвернулся, закрыл лицо руками. Просит девушку выбросить эту гадость.

— Ника, пожалуйста, не делай этого!

И тут он получает сильный удар в голову. Скарабей пошатнулся, едва не упал. У Ники в руках огромная дубина. Похоже, ей она зарядила ему по затылку. Лицо у девушки искажено ненавистью. У её ног лежит уродливый щенок, бьётся в конвульсиях, и прямо на глазах увеличивается в размерах.

Скоро он уже ростом с человека. Извиваясь в траве, щенок лысеет. Шерсть с него сползает клочками. Холодея от ужаса, Колька увидел, как щенок превратился в Никиту. Подросток встаёт, сбрасывает с себя остатки волос, забирает дубину из рук Ники.

— Надо его добить, — говорит Никита, обращаясь к девушке.

— Да что я вам сделал-то?! — кричит Колька.

— Мать мою обидел, — кивает Никита на Нику.

Голос у Кольки дрожит:

— Это твоя мать?

— Да! А ты мой отец!

Никита замахивается дубиной и что есть силы бьёт Кольку в голову. Скарабей чувствует, как трещит и раскалывается его череп. Мозг взрывается и разлетается ошмётками. Густая горячая кровь заливает лицо…

Проснулся Колька в холодном поту. Голова трещит так, будто в неё, и впрямь, зарядили дубиной. Кровать под ним качается, потолок кружится. Волнами накатывает то жар, то холод. Очень хочется пить. Жуткий сон никак не вытряхивается из памяти. Приснится же такое!

С большим трудом Колька встаёт с постели, держась за двигающиеся стены, идёт по полу, который прогибается под каждым его шагом. В висках пульсирует боль. Затылок ноет, будто лошадь приложила туда своё копыто.

— Какого чёрта я так напился! Точно сдохну, не доживу до утра, — стонет Колька.

Несколько метров из своей спальни в кухню Скарабей преодолевал с упорством альпиниста, восходящим на гору в плохую погоду. На кухне его ждал сюрприз, едва не подорвавший его психическое здоровье. В полной темноте, раскачиваясь на табурете, сидела Елена Ивановна и бубнила что-то себе под нос. Колька щёлкнул выключателем и вздрогнул.

— Бабушка! Что ты здесь делаешь?!

Голос его сорвался на фальцет. Час от часу нелегче. Стрелки кухонных часов показывают почти два часа ночи. Лицо у бабушки заплаканное. В сухих сморщенных ладонях она сжимает какой-то клочок бумаги. Колька даже забыл, что его мучает сильная жажда. Он присел за стол напротив неё. Фокусируя взгляд, старался разглядеть, что же держит бабушка.

— Осподи, прости, — шептала Елена Ивановна, — Осподи, прости меня непутёвую. Прости, Осподи, грех мой.

Ничего не понятно. Продолжение кошмара.

— Бабушка, — тихонько окликнул её Колька, — я здесь, я с тобой. Тебе плохо? Что с тобой?

— Миленький, — зашептала Елена, — родненький, тока деду не сказывай! Он ж не простит меня никада. Я ж глупая такого наворотила! Прости, Осподи…

— Чего наворотила? — выуживал потихоньку из неё информацию Колька.

— Коленька, ты ж сам сказывал, шо есть мир загробнай. Дед-то наш не верит, а ты вот даже призрака видал. Говорил с им. Ох, страшно-то как! От, ведь отвечать-то мне! Мы ж с дедом по молодости намаялись…

Елена заплакала, спрятав лицо в ладонях. Колька хотел встать, чтобы подойти к бабушке и обнять её, но чуть не опрокинул стол. Нет, лучше сидеть на месте. А то он, как слон в посудной лавке, спьяну разгромит всю кухню.

— Бабушка, я люблю тебя очень, — стараясь казаться спокойным, сказал Скарабей, — Ты не плачь. Расскажи всё, тебе легче станет. Помогу тебе. Всё, что хочешь, сделаю. А деду я ничего не скажу.

 — Да, видно, надоть всё рассказать. Тяжко мне груз-то такой несть. Мы с дедом твоим долго деток завести не могли. Ровно бы мешал кто. Доченьку схоронили. Ты ж знаешь.

— Знаю, — откликнулся Колька.

— Бес меня попутал. Пошла я к ворожейке. Жила у нас тут недалече бабка Шептуниха. Посля в её избёнке, как бабка-то померла, Евграшка поселилась. Помогала ворожейка людЯм-то, денег не брала, а подарки любила. Я и снесла ей серьги золотыя, Василием на свадьбу подаренные. От, ношу уж сорок годов замену им. В магАзине городском купила похожие. Слава те, Осподи, дед-то не заметил.

Бабушка вздохнула, поёжилась, будто от холода, хотя на кухне довольно тепло, даже жарковато.

— Наказала мне ворожейка, шоб принесла я ей одёжу какую от бабы, шо детями богата. А в Калиновке-то жила тогдась семья, детишек у их было навалом!

6.

Полдень. Бабушка всё-таки уговорила внука похлебать горячих щей из квашенной капусты. Она сказала, это самое то, после большой выпивки. Сил Силыч так всегда делает. Множество вопросов, вертящихся в голове, Колька бабушке задавать не стал. Она сейчас весела, шутит и смеётся, а заведёт он разговор про Сергея и всё — бабушка опять сникнет.

На похороны родственников Кольку никогда не брали. Старики так дорожили им, что даже близко к кладбищу подходить не разрешали. Правда, став подростком, Колька частенько нарушал их запрет. В летние каникулы он иногда праздно шатался среди могил. Зачем он это делал? Да кто его знает? Просто, всегда приятно нарушить то, что запретили. Своего рода протест. Ничего такого жуткого душераздирающего он на погосте не нашёл.

Посещал он и могилу своего отца. На памятнике лишь фамилия, имя, даты рождения и смерти. Фотографии не было. Не спросишь же почему! Откуда он это знает, если на кладбище заходить ему нельзя? Враз получил бы трёпку от деда и заключение в собственной комнате до окончания каникул.

Только ли дело в том, что бабушке больно вспоминать сына? Все же соседи видели, что Сергей не похож на своих родителей, и все почему-то молчали. Елена ли родила его? После гибели Сергея убрали все напоминания о нём. Так не бывает! Обычно, родители скорбят о своих безвременно ушедших детях, хранят всю жизнь их вещи и игрушки.

Что такого натворил Сергей, что о нём постарались поскорее забыть? Почему Кольке ничего не рассказывали об его отце? И отец ли он? Значит, всё-таки Сил Силыч постарался произвести Кольку на свет? Да когда же, наконец, он проснётся! Свихнуться можно, ожидаючи!

— Бабушка, почему дед так долго спит? — не выдержал Колька.

— Дак, не молодые мы. Ты-т вот долгонько спал, а дед исчо дольше. Годы-т наши своё берут. Нету уж боле силов без роздыху работать. Всё норовим присесть, да прилечь.

— Ой, ладно, бабушка, не прибедняйся. Вы молодым ещё фору дадите! У вас закваска другая, натуральная. Не то, что мы на химии взращены. Вот Евграшка больше сотни лет прожила.

— А я об чём! Не ешьте вы химию магАзинскую!

— А дышим мы чем? Воздух и тот отравлен. Реки, моря всё пропитано химикатами. Хоть покупай продукты в магазине, хоть нет, а всё одно, отрава везде.

Полемику прервало появление Сил Силыча. Заспанный и помятый Василий, кряхтя, вошёл в кухню, попросил у Елены напиться. Бабушка и ему подала полный стакан капустного рассола. Дед залпом выпил его до дна. Утёр тыльной стороной ладони губы и довольно сказал:

— От хорошо! А чем тут кормят?

— Садися, Васенька, щёв поешь. Наваристые!

Елена Ивановна быстренько налила тарелку щей до краёв, добавила ложку с верхом густой сметаны, отрезала большой ломоть хлеба. Колька видел, с какой лаской и нежностью смотрят друг на друга его предки. Нет, не верится, что они могли изменять. Дед не простил бы бабушке предательства, а она ему и подавно!

— Ну чё, пошехонец, — подмигнул Сил Силыч внуку, — башка-то на место встала, либ снова лечить будем?

При одном упоминании о самогонке внутренности запросились наружу.

— Не-е-е, хватит, — помотал головой Колька.

— И чё, есть привидения, аль нет? — допытывался дед, прихлёбывая вкусные щи.

— Не знаю, — хитро улыбнулся Скарабей, — у меня к тебе тоже есть вопрос.

— Говори.

— Нет, ты поешь сначала. Я тебя потом спрошу. Будешь выворачиваться или врать, сыворотку правды — самогонку, тебе введу перорально!

— Ишь ты! Нахватался в городу словечек мудрёных, — ухмыльнулся Сил Силыч.

Плотно пообедав, мужики удобно расположились в зале на диване. Бабушку хотели отправить поспать немного. Она встала ни свет, ни заря, разгребала беспорядок за ними. Но Елена Ивановна заявила, что лучше сходит проведает Кузьминишну.

Набрала гостинцев, надела элегантное чёрное платье с белым воротничком и белыми пуговками. Прическу себе сделала (причесалась более тщательно, чем обычно). Волосы у неё хоть и седые, но густые и длинные, как в молодости. Бабушка собирает их в тугой узел на затылке.

Под одобрительные возгласы мужиков, украсила шею ниточкой жемчуга.

— От, королевна у нас! — восхищался Сил Силыч, — ты смотри тама женихов-то не соблазни. Как глянут на тя старички-то наши, дак и влюбятся враз.

Елена улыбнулась в ответ:

— Они и так все влюблены. Тока мне никто, окромя тебя, Васенька, не нужон!

Словно светская дама в вечернем туалете, Елена выплыла из дому, держа в руках пакет с гостинцами.

— Шо ж в старом пальте-то пошла? Кто ж за тя новую шубу носить будет?! – крикнул ей вслед Василий.

Мужики Скрябиных остались дома одни. Колька думал, как правильнее начать разговор, чтобы и деда не обидеть и информацию выкачать из него по максимуму. Неловким словом можно сбить настрой, тогда Сил Силыч замкнётся и ничего не скажет.

— Мне бабушка фотографии Сергея показала, по моей просьбе. Что с ним не так?

— А шо не так? — спокойно спросил дед.

— Почему вы мне никогда не показывали фото отца?

— Елене больно было…

— Это я уже слышал! — перебил его Колька, — Настолько, что нужно было прятать фотографии? Бабушка не хочет о нём вспоминать, и ты тоже. Вы что, не любили его?

— Любили, как-жеть сына рОдного не любить, — вздохнул Василий.

— А мне почему ничего не говорили? Он же мой отец! Или не отец?

— Об чём ты? — не понял Сил Силыч.

— Сергей не похож на тебя нисколько. Он не твой сын?

— А-а-а-а, вона ты об чём! — наконец догадался дед, — От и я тож тогда засомневалси, када мальчонка народилси. Вынесли мне кулёк-то из роддома, я глянул и не поверил. Беленький, ровно ангел. А я ж хожу всю жисть, как неумытый.

7.

Свадьба для семьи Бабичевых не просто дорогое удовольствие — непозволительная роскошь. Родители, скорее всего, возьмут неподъёмный кредит и будут выплачивать несколько лет, ущемляя интересы младших сестёр. Необходимо любым путём расстроить намеченное на вечер мероприятие. Наташа так старалась что-то придумать, что у неё разболелась голова.

Она полезла в ящик стола за таблетками и тут её осенило:

— Ну конечно, вот же средство от нежеланных гостей! От тупой сестрицы, которая жаждет отнять кусок пирога. Я тебе устрою праздничек, корова!

Бабичевы недавно лечили поросят. У них было что-то с пищеварительной системой. Приходил ветеринар, принёс желтоватый порошок. Отец разводил его кипячёной водой, и они вдвоём с матерью вливали поросятам в рот.

Остатки порошка не выбросили, а положили в ящик к другим лекарствам. Ай-яй-яй, какие они легкомысленные! Кто же хранит лекарство для животных вместе с таблетками для людей? И вот этот порошок, насыпанный щедрой рукой Натальи в компот, в тушёную картошку с мясом, в салаты, и прочие яства, оказался впоследствии в желудках гостей.

На колбасу и сыр она сыпать не стала, слишком заметно. Организм свиней очень близок по строению к человеческому, научно доказано. Даже некоторые свиные органы используют для пересадки людям. Хрусталики глаз, например.

На людей порошок оказал точно такое же действие, как и на животных. Кишечники хозяев, а также их гостей, стали очень быстро опорожнятся от принятой пищи. Некоторые не успевали добежать до туалета. Наталья была в числе пострадавших. Поначалу она не хотела есть испорченную пищу, но вовремя сообразила, что все сразу догадаются, чьими руками произведена диверсия.

Конечно, ни о какой свадьбе уже никто не заикался. Опозоренный жених возненавидел бывшую возлюбленную всеми фибрами души. Ему с родителями пришлось идти через всю деревню в загаженных штанах, испуская невыносимую вонь. В Крутце, и в окрестных деревнях ещё долго шутили по поводу «сраного сватовства». Спасаясь от насмешек, парень уехал из деревни раз и навсегда.

Причину пищевого отравления Бабичевы так и не нашли, подумали, что компот был слегка забродивший. Вот всех и пронесло. Маринка отрыдала месяц и тоже уехала в город, надеясь там устроить свою судьбу. Наташа успокоилась, затихла на время. Угроза потери больших денег, в результате возможного залезания в долги, миновала.

Можно сделать передышку. Она уже не тащила так настойчиво Серёгу в постель. Но дружить с ним было ужасно скучно! А почему она должна довольствоваться одним кавалером? Есть же парни намного интереснее и веселее. Будет пока встречаться с другими, не упуская потенциального жениха из виду.

Год прошёл более-менее спокойно, без особых потрясений, если не считать, что колхоз всё-таки развалился, и отец вынужден был уехать в город на заработки. Мать осталась на хозяйстве. Скотину же не бросишь!

Паршивка Надька в скором времени тоже обзавелась женихом! Сообщила матери, чтобы готовилась к свадьбе. Отец пообещал денег прислать побольше. Сказал, что будет работать в две смены. Но почему Надьке-то? Что больше некому денег присылать?!

— Но ничего, — бормотала Наталья себе под нос, — я знаю, что делать.

Устроить второй раз приступ диареи в доме невесты слишком подозрительно. Врага нужно остановить на подступах к крепости. За два дня до намеченной даты, Наташа, прихватив с собой остатки волшебного порошка, крутилась вечером возле клуба, где была дискотека. Парни, включая Надькиного жениха, по старому деревенскому обычаю решили «принять на грудь».

Скинулись деньжатами, у кого сколько было, сбегали к местной бабке-самогонщице, приложились по очереди к горлышку бутылки и пошли танцевать. А бутылку спрятали в кучу мусора за углом клуба. Они так думали, что спрятали. Они ж не знали, что за каждым их телодвижением наблюдают зоркие глаза.

Наталья и так шустрая, а тут просто чудеса скорости проявила. С ловкостью супермена она метнулась за угол и высыпала чудо-порошок в бутылку. На цвет самогонки это не повлияло, она и так мутная была. И когда парни, наплясавшись, вышли «догнаться», результат получился тот же, что и год назад. Даже лучше, нет, скорее, хуже. Спирт приумножил действие лекарства.

Несколько парней, среди них и жених-неудачник, попали в больницу с тяжёлым отравлением. А обвинили-то кого? Конечно же, бабку-самогонщицу! Зарёванная Надька целыми днями просиживала в больнице у кровати любимого. Но выздоровев, её возлюбленный почему-то жениться передумал. Свадьбу отложили на неопределённый срок.

Наталья ликовала. Ей снова удалось выиграть время. Но это всё полумеры, надо решать вопрос кардинально. Хитрая девчонка перед праздником Восьмое марта отпросилась у матери и поехала в город под предлогом навестить старшую сестру Маринку.

На самом деле у неё был план: выведать, сумеет ли она каким-нибудь способом склонить отца к тому, чтобы часть денег, которые он ежемесячно посылает матери, отдавал ей.

На этот раз судьба ей благоволила. Отец не был предупреждён о приезде дочери и был застигнут врасплох. Бабичев далеко не однолюб. В городе он совсем расслабился и позабыл, что его младшая дочь обладает невероятной быстротой.

Он в одних трусах пошёл проверить кто это в такую рань, что есть дури, трезвонит в дверной звонок, и, едва дверь открылась, как в неё со скоростью шквального ветра залетела Наташа.

— Привет, пап!

Фёдор Бабичев только рот успел открыть, а юркая девчонка уже лицезрела в спальне обнажённую спящую женщину, едва прикрытую простынёй. Даже придумывать ничего не пришлось. Отец сам предложил ей компенсацию за молчание.

— Спасибо, папочка! — только и сказала довольная дочь.

***

Наталья, действительно, пошла в гости к старшей сестре. Но теперь она не бедная родственница из деревни. Её карман приятно разбух от вложенных в него купюр. Сестра занимала крошечную комнатку в общежитии, и бывала дома лишь по вечерам. Пока Маринка вкалывала на работе, Наташа развлекала себя сам.

8.

Скрябины во всём ей угождали, делать по дому ничего не разрешали. Она же их внука вынашивает! Но всё равно, девушка при каждом удобном случае старалась вернуться в Крутец. А когда в сентябре Сергея призвали в Армию, Наталья осталась в своей родной деревне насовсем.

В доме Бабичевых постоянно были скандалы. Наталья никогда не находила общего языка с сестрой. Но мать почему-то всегда вставала на сторону Надьки. Упрекая дочь в несносном характере, доводила её до слёз. Да, характер у неё сложный, беременность добавила раздражительности, так что Наташа частенько закатывала истерики.

Доход семьи Бабичевых уменьшился в несколько раз, когда отца уволили с работы, и он тоже был вынужден вернуться в Крутец. От безысходности отец стал часто выпивать. С такими же неприкаянными, как и он, ходил по всей деревне, собирал цветмет и сдавал в пункте приёма. Но вырученные деньги мужики несли мимо дома — тёткам, торгующим из-под полы суррогатным спиртом.

Стрессами Наталья довела себя до больницы. Её положили в городское родильное отделение на сохранение. С одной стороны, хорошо — не нужно лицезреть опостылевших родственничков. С другой стороны, плохо — гулять не выпускают. Держат в заточении, как в тюрьме, и заставляют весь день лежать на кровати. Всё для здоровья будущего ребёнка! А она что, уже ничего не значит?!

За целый месяц мать навестила её всего два раза.

— Некогда, — оправдалась мать, — да и денег нет, чтоб каждый раз туда-сюда кататься. Если что нужно, звони Марине, она принесёт.

Маринка приходила часто. Приносила гостинцы, пыталась успокоить:

— Не переживай так. Вот родишь, доучишься, потом поступишь в институт.

— Куда я тебе поступлю? С ребёнком на лекции ходить буду?! — огрызнулась Наталья

— Оставишь ребёнка родителям.

— Ну да! Разбежались родители с внуком сидеть! Они меня-то терпеть не могут. Будут они ещё с моим спиногрызом возиться!

— А при чём тут наши родители? У тебя есть свёкор со свекровью. Почему ты с ними не общаешься, — урезонивала Марина, — Они, говорят, люди хорошие. Вон как на свадьбе пылинки с тебя сдували! Не знали, чем угодить.

Общение с родителями мужа проходило тяжело. Елену Ивановну Наташа стеснялась, Сил Силыча побаивалась. Нежелательная беременность очень сильно изменило её характер. Чем больше округлялся живот, тем пугливее становилась девушка. Поскорее бы избавится от этой обузы!

Ночью у неё начались преждевременные роды. Медперсонал роддома двое суток старался помочь юной роженицы освободиться от бремени. Испытывая невыносимую боль, Наталья решила, что больше никогда в жизни не станет рожать.

Измотав мамашу до полного изнеможения, младенец наконец-то соизволил выйти наружу. Заведующая отделением, дежурный врач-гинеколог и старшая медсестра облегчённо вздохнули, покинули родильный зал и пошли пить чай.

— У тебя что, муж чёрный? — спросила акушерка, снимая перчатки.

— В смысле?

— Ну, черноволосый? Нерусский, что ли? — настаивала женщина.

— Почему нерусский? — удивилась обессилевшая Наташа, — Русский. А что?

— Глянь, Вер, — сказала громко акушерка, — волосы какие у мальчишки, длинные и чёрные. И глаза тоже чёрные. У новорожденных обычно бровки бесцветные, глазки мутные. Сама мамаша светлая, а ребёнок чёрный. Сразу видать, армянёнок или азер.

— Да ладно тебе, — отмахнулась детская медсестра, заворачивая новорожденного в пелёнку, — так бывает. Ты свёкра её видела? Он чуть не каждый день к ней приезжает. Тумбочка уже забита шоколадками и фруктами. Свекровь, кстати, у неё тоже светлая. Мальчик, скорее всего, в деда пошёл.

И медсестра рассказала набившую оскомину притчу, когда у белокожих супругов родился негритёнок. А всё потому, что одна из бабок в молодости согрешила с негром. Набор чужих генов через поколение проявился.

Бабичевы к выписке Натальи из роддома не успели. Весь октябрь шли дожди, грунтовую дорогу в Крутец развезло, ни проехать, ни пройти. Пока отец Натальи бегал по деревне, уговаривал владельцев автомобилей проехаться по бездорожью до города за умеренную плату, Сил Силыч торжественно принимал из рук медсестры конвертик, свёрнутый из ватного одеяльца и перевязанный голубой лентой. Из Лыкова в город проходило, пусть и разбитое, но асфальтовое покрытие.

Едва взглянув на внука, Василий определил:

— Гляди-кось, Елена Ивановна, чисто наша порода! Молодец Серёга, постарался!

***

Мужики Скрябины вхрапнули после ухода Елены Ивановны. Зима это не летняя страда. Времени для дел требуется не особо много. Земля снегами укрыта, отдыхает. Скотинку пару раз в день накормишь, и спи, сколько хочешь. Колька проснулся от того, что дед его сильно тряс за плечо.

— Собирайся скорей, — сказал Сил Силыч взволнованно, — заводи свою машину. Мне на Жигуле не выехать. Ты ж ворота в гараж перегородил!

С спросонья Колька не сразу понял, где он: в деревне или в городской квартире.

— А что случилось-то? К чему такая спешка? — потирая лицо ладонями, спросил Скарабей.

— Живо, говорю! Бабушке плохо. Кузьминишна звонила.

Сон у Кольки, как ветром, сдуло. Буквально через пять минут его машина уже стояла у калитки Дарьи.

Кузьминишна угощала желанную гостью своей знаменитой вишнёвой наливочкой. Щеки у бабулек раскраснелись. Разговор плавно перетекал из одной темы в другую. Они вспоминали молодость свою незабвенную, жизнь деревенскую, размеренную, при развитом социализме процветающую.

Когда на детей переключились, тут бабка Дарья, не подумавши, ляпнула:

— От, как Ника-то обродиться, дак поглянем на робёнка-то. Можа, и нет там от Кольки-то ничо! Можа, в деда Серёгу внучок пойдёт. Серёга у вас какой-т бесцветнай был, ровно бы плирода красок на его пожалела. Глядишь, Егорушка мальца и за сваво признает.

9.

— Ты шо ж открытый спишь? ДверЯ чуть не на распах! — воскликнул Сил Силыч, разматывая с шеи шарф.

Колька открыл глаза. Он сидит на диване. На его коленях сладко посапывает Брыска. За окном светло. Посередине зала стоит дед Василий, снимает заснеженный пуховик.

— От хорошо, шо снежок не сильно-то пошёл, а то бы не добрались до Лыково-та! Дороги ток начали чистить, до автобуса не успеют. Спасибо, ехал в нашу сторону Копатин Витёк, калиновский мужик, подбросил меня до деревни. Я-т его ще с колхозу знаю, неплохой тракторист, тока пить не умеет…

Скарабей, ничего не понимая, протирает глаза. Вот только, что он пил чай в компании невидимок, а тут вдруг сидит на диване, как и не вставал. Он погладил кошку, переложил её на диван, стал растирать затёкшие конечности.

— Дед, а ты откуда взялся?

— С попуткой приехал, — голос у Сил Силыча радостный, — Доктор-то сказал, как кардиограмму-т сняли, шо с сердцем у Елены полный порядок. Нервы, от тока, слабые, всё-то она близко к энтому сердцу принимает. Ничё, пару дней подержат и отпустят. У Кузьминишны дело хужей намного. Ей долгонько лежать придётся. Сходи посля, пригляди за ейной скотинкой. И чё она их держит? От ведь, нету здоровья-то, а туды же!

Колька наконец-то смог встать, потянулся до треска в жилах и тут же чуть не упал на пол, услышав, ЧТО ему крикнул дед из кухни.

— А чёйт ты чай разом из трёх бокалов пьёшь?

Скарабей метнулся на кухню и обмер. На столе, действительно, стоят три бокала. Один пустой — это Колькин. Второй выпит наполовину, третий почти полный. Но возле третьего бокала сахар съеден весь. А у того, что наполовину пуст, вершину сахарной горочки, будто бы откусили.

— С ума сходишь в однова? — засмеялся Сил Силыч, — Я ж те говорил, шо башку те надоть лечить! Бабушка тока против.

Тут Василий посерьёзнел:

— Обещал я ей сёдня ночею, шо не буду те больше водку наливать. И самогонку ты у меня пить будешь по большим праздникам: в Новый год, Девятого мая и на мой День рождения.

— А в мой День рождения? — спросил Колька.

— Перебьёсся! — отшил его дед, — Те пить вредно! Ты как выпьешь, дак, то девок сильничаешь, то с привидениями якшаесся.

Скарабей ходил к бабке Дарье накормил козу и двух выросших козлят. Сил Силыч нажарил картошки, накрошил в маринованные грибы головку чеснока, нарезал в солёную селёдку, заправленную растительным маслом, целую луковицу. За завтраком Колька попросил деда рассказать ему об отце.

— Каким он был?

— Хороший парень, — сказал Сил Силыч нехотя.

— И всё? Что ему нравилось? Чем он увлекался? Почему ты не хочешь говорить про моего отца? Или он тоже что-то натворил?

— Добрый был твой батя, оченно добрый. Ему бы девкой родиться. Тихий уж больно. Я ж его с маненького хотел приучить ко всему. Я его ток брать с собой по зорянке на сенокос, а Елена супротив: «Маненький он исчо! Не выспался!»

Из бани выкину его в сугроб, а Елена в крик: «Ой, дитё застудишь!» На речку не бери — утопнет. Молоток де давай — пальчик прибьёт.

Носилась с им, кабысь с писанной торбой. Оно и понятно, единственный сыночек. Тока не спасло это Серёгу. Как не береги, а судьба-то сильнее нас. Страшнее нет того, Николка, как над могилой сына стоять. Впору, хуть самому туды прыгай. Так тошно!

Сил Силыч замолчал. Желваки на скулах у него задвигались. Вспомнил, наверное, день похорон.

— Елена долго не верила. Кажный выходной к автобусу бегала встренуть. Ждала, шо вот он, приехал на побывку к нам… Я тож поверить не мог. Гроб-то нам заколоченный дали, а шо там внутри?

Сказали, что от тела ничо не осталося. Головешка одна.

Не велели вскрывать, шоб, значит, другим плохо-т не стало, на энто глядючи. И как он в энтом клубе один оказалси? Эт ж нарушение! Электрики завсегда по двое работают.

Не знал я куды деваться.

И самому плохо, а Елене того хужей. Того и гляди, умом тронется. Поехал я к мамке твоей. Ты ж, грю ей, век-то вдовой жить не будешь, всё одно взамуж выйдешь, ещё себе детишек нарожаешь. Навряд, мужику твоему чужое дитё будет надобно.

Вижу — зацепил. Она глаза-т потупила, видать, нашла себе уже кавой-то. Ну, я дальше в ту же степь. Давай, грю, денег тебе дам, навроде приданного, шоб, значит, не с пустыми-то руками тебе семью новую строить.

Наташка обрадовалася. Сразу и отдала мне тебя. А я завсегда знал, шо не по любови она за Серёгу вышла. Наигрались по глупости-то. Молодые ж были, не подумали об последствиях.  

А тебя я, как девку рОстить не дал.

Негоже, грю, парню в доме киснуть! Мы и на рыбалку с тобой, и за грибами. На охоту тож. И в проруби я тебя кунал, и в бане вениками хлыстал, шоб крепкий ты был! Елене сразу сказал, жисть такая, без закаления никак.

Серёга пальчик поцарапает, бежит к мамке, к подолу жмётся. А ты, ногу располосуешь, дак, наоборот, прячесся, шоб домой тебя с улицы не загнали.

 — Спасибо, дед, — улыбнулся растроганный Скарабей, — А ты летом, и правда, застрелить меня хотел?

— Не, попугать токма, шоб созналси. А може, и отстрелил бы какую запчасть, — ухмыльнулся Сил Силыч

— Так я же не виноват!

— Эт я не знаю, не видал. Свечку над вами не держал. Ты одно говоришь, девка другое.

После завтрака мужики засобирались в больницу. Сил Силыч складывал в пакет вещи, что просила привезти Елена, а Колька пошёл прогревать машину. Дошёл до машины, оказалось, что у него нет ключей. Вроде были, и вдруг нету. Скарабей вернулся, поискал в доме.

10.

При одной мысли, что Колька сможет увидеть своего отца, пожать его руку, крепко по-мужски обнять, у него бешено заколотилось сердце.

«Неважно кто ты, — думал Скарабей, — олигарх или нищий, приму тебя любым. Любить буду, заботится. Даже, если полуживой инвалид, пофиг! Знай, батя, ты мне нужен! Дед не поверил бомжу, решил, что тот сказки рассказывает. А я верю! Надо распутать этот клубок. С какого края только начать?»

Скарабей ничего лучше не придумал, как посоветоваться с Бавой. Дед считает, что у Кольки «едет крыша», значит, можно делать глупости, не оглядываясь.

— Бава, — негромко позвал Колька, — пойдём чай пить. Ружу только с собой не бери. У нас чисто мужские посиделки.

Колька нагрел воды, налил два полных бокала чая. Половину сахарницы высыпал на стол.

— Твое здоровье! — поднял свой бокал Скарабей, будто это пивная кружка.

— И тебе не хворать, — ответил Бава.

Колька довольно улыбнулся. Званый гость пришёл, а значит, и разговор состоится.

— Ты же многое знаешь, как ты думаешь, наврал бомж или нет? — начал он без предисловий.

Если Бава связан с нечистой силой или сам из их числа, то ни к чему длинные объяснения. Он и так всё знает. Бава охотно ответил:

— Ну, во-первых, не бомж, а Божий человек. А во-вторых, ты проверь.

— И как проверить?

— Начни сначала. С самого начала.

— Это как?

— Откуда дети берутся?

— Ну-у-у…

— Правильно, из роддома. Вот оттуда и начни.

— При чём тут роддом? — удивился Колька, — Мой батя Сергей в клубе электропроводку делал, оттуда и надо начинать. Если там погиб не он, а кто-то другой…

Но Бава с ним не согласился:

— Ты же сам у меня совета спросил. Начни с роддома, не пожалеешь.

Видя, что Колька находится в замешательстве, объяснил:

— Там ещё работает старенькая медсестричка, она помнит твою бабушку. У неё спроси.

— Мой отец жив? — в голосе Скарабея прозвучала надежда.

Бава почему-то медлил. Ответ его прозвучал более, чем странно:

— Они оба живы.

Чувствуя, как неприятный холодок пополз от затылка к пояснице, Колька неуверенно спросил:

— Оба это кто?

— Узнаешь. Спроси у медсестры. Она в страхе живёт почти сорок лет. Сними с неё груз.

— Вот чёрт! — ругнулся Колька, — А проще сказать нельзя? Говоришь загадками, как бабка-сказочница. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что!

— Не поминай нечистого ночью, а то заявится, — рассмеялся Бава.

— А ты не чёрт?

— Нет.

— А кто?

Голос у Бавы сразу стал серьёзным:

— Права была Ружа, слишком много лишнего я тебе наболтал.

— Прости. Просто бесит уже! Все секретничают, у всех тайны. Выкручиваются, лгут, выдумывают, лишь бы правду не говорить. Надоело! Кто мне ещё скажет правду, как не ты, Бава? Бава? Бава, ты здесь?

Чувствуя неприятную тишину, Колька понял, что остался один. Его незримый собеседник обиделся и ушёл, или улетел, или телепортировался.

***

Елену Ивановну пообещали отпустить домой, снабдив кучей разнообразных таблеток, но передумали. Заведующая терапевтическим отделением побоялась брать на себя такую ответственность, сказала, что ещё понаблюдает.

Всё-таки возраст у Елены Ивановны преклонный, мало ли что. Бабушка ярая противница медикаментозных препаратов, в этот раз смирилась и безропотно принимала всё, что ей приписали. Уж очень ей хотелось домой, но без полного курса лечения её не отпускали.

Колька быстро настрочил в деканат просьбу предоставить ему несколько дней для ухода за тяжелобольной бабушкой. Очаровательная улыбка и коробка шоколадных конфет помогли получить у врача-терапевта соответствующую справку.

Помощь бабушке не нужна, она и сама неплохо справляется. Просто Кольке нужно свободное время для общения с приехавшим издалека другом. Что кривить душой? Для того, чтобы насладиться присутствием прекрасной девы, которую он так давно не видел.

К великому разочарованию Скарабея вот этого, как раз, не получилось. Ника избегала встреч с ним. Ехать в Утицы, чтобы навестить больную бабушку мужа, она наотрез отказалась, сославшись на своё непростое состояние. Отец с ней охотно согласился. Ни к чему рисковать здоровьем будущей мамы и её ребёнка.

Пожевановым оказалось жутко некогда кататься по гостям. Виталий хотел побыть с дочерью, он сильно скучал по ней в разлуке. А Татьяне нужно было поскорее рассказать коллегам по работе, как прошла встреча дочери на вокзале, какими яствами был накрыт стол, о чём говорили неожиданные гости. Она обзвонила всех знакомых, в подробностях описала каждый эпизод, повторяя одни и те же фразы по нескольку раз.  

Егор приехал на автобусе один. Долго корил Кузьминишну, что утаила правду о своей болезни. Он уже давно догадался, что бабушка хитростью летом выманила его, чтобы поженить с Никой. Но он нисколько об этом не жалеет, напротив, очень благодарен бабушке за такой подарок. В Нику он влюбился так, что готов ради неё, если надо, с жизнью расстаться, не раздумывая ни секунды.

Сама девушка не проста. И характер у неё довольно сложный. Ну, да ей простительно. Обладая такой неземной красотой можно вести себя, как угодно. Окружающие не только прощают ей все выходки — счастливы просто рядом находиться. Когда Егор Кулик привёз молодую жену в свою часть, посмотреть на неё сбежались все: от начальника штаба до последнего рядового, который отрабатывал наряд вне очереди, начищая до блеска казарменный туалет.

Зам начштаба майор Бултыгин тихонько шепнул на ухо Егору: