Велизарий. Возраждение. Принцип

Глава 1. Слепой воробей

Холод входил в кости медленнее, чем забывчивость. Это было последнее, что отмечал Флавий Велизарий — восьмидесятилетний, слепой, безымянный. Константинопольский ветер с Пропонтиды выл в щели разваливающегося дома недалеко от Влахерн, принося с собой запах моря, дешёвого масла из жаровен и весть: император Юстиниан мёртв.

Он сидел на каменной скамье, лицом к слабому пятну тепла — отблеску зимнего солнца на стене. Зрение ушло пять лет назад, но он чувствовал свет. Как чувствовал когда-то расположение врага по дрожи воздуха перед атакой.

Из соседней комнаты донёсся прерывистый кашель Антонины. Она умирала второй месяц. У них не было денег на врача. Не было денег даже на дрова. Последнего раба, мальчишку-готёнка, он отпустил полгода назад, отдав тому свою последнюю серебряную фибулу. «Иди. Ты свободен. Служи лучше, чем служил я».

Мысль была горькой, но без пафоса. Просто констатация.

Он вспомнил, как ему подносили на золотом блюде ключи от Карфагена. Как готские вожди целовали край его пурпурного плаща. Как сто тысяч голосов кричали «Триумфатор!» на ипподроме. А потом — голос евнуха Нарсеса, тонкий, как лезвие: «Его светлость император просит вас сложить командование. Из соображений… вашего здоровья».

Здоровья. Он тогда мог сломать подкову голыми руками.

Он провёл ладонью по лицу. Кожа — пергамент, натянутый на череп. И пустые глазницы, которые когда-то вымеряли дистанцию для катапульт с математической точностью.

Шум на улице усилился. Толпа бежала куда-то. Кричали. Он уловил обрывки: «…умер… новый император… Юстин…»

Велизарий тихо усмехнулся. Сухим, беззвучным смехом. Юстин. Племянник. Ещё один на троне. Империя продолжалась. Его Империя. Та, за которую он отдал глаза, славу, состояние. Та, что отбросила его, как высохшую виноградную лозу.

Внезапно кашель Антонины оборвался. Наступила тишина. Та особенная, густая тишина, которая бывает только в одном случае.

Он не встал. Не позвал. Просто сидел, слушая, как ветер завывает в пустой комнате.

«Прости, — прошептал он в пространство. — Я не смог защитить даже тебя в конце».

Он почувствовал, как холод наконец добирается до сердца. Не метафорический. Физический. Острая боль под рёбрами, затем волна онемения, поползшая по рукам. Он знал этот симптом. Видел его у умирающих солдат после сражений.

Так вот как оно кончается. Не на мечах врагов. Не от яда в кубке императора. От простого холода в ветхом доме.

Последним ощущением стал запах. Не моря, не города. Запах пыли. Той самой, что стояла над полями Италии после битвы при Тагине. Пыли и пепла.

Потом тьма поглотила всё.

Тишина после смерти оказалась не абсолютной. Она была наполнена гулом — низким, незвуковым, как вибрация забытой струны. Велизарий открыл глаза в пространстве без координат. Перед ним, в кресле, высеченном из цельного обсидиана, сидел мужчина в простом пеплосе. Его черты были безупречны и лишены выражения, как у эллинистической статуи, слишком долго простоявшей в нише.

— Приветствую, стратег. Ты прибыл к последнему причалу, — голос был ровным, без эха. — Я — Аидоней. Владыка этого места.

Велизарий осмотрел свои руки — молодые, целые. Его разум, отточенный годами командования, мгновенно оценил обстановку: иллюзия, посмертный бред или испытание. Он выбрал тактику сдержанной обороны.

— Я был христианином, — заявил он, не как исповедь, а как факт, выставленный щитом. — Мой путь лежал к иному суду.

Тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, скользнула по неподвижному лицу Аида.

— Ты был человеком действия. А действия — моя монета. Ты верил в своего Бога искренне, но с оговоркой. Ты верил, что Он дарует победу праведным. Скажи, Велизарий: когда ты проигрывал сражение — это означало, что ты был неправеден? Или твой Бог отворачивался от тебя по капризу, как твой император?

Вопрос ударил точно в шов между верой и опытом. Велизарий молчал.

— Мои братья и сестры на Олимпе, — продолжил Аид, — были просты. Ты приносишь гекатомбу — мы даём удачу в битве. Ты нарушаешь клятву — мы насылаем безумие. Причинно-следственная связь. Прозрачный договор. Твой Бог… Он требует веры без гарантий. Страдания как дара. Ты отдал Ему зрение, богатство, честь. Что Он дал взамен? Утешение? Или метафизическое оправдание твоих мук, которое звучало как насмешка в твоём тёмном доме?

— Он дал мне силу не возненавидеть, — выдохнул Велизарий, и в его голосе впервые прозвучала усталость восьмидесяти лет.

— Ага! — Аид слегка наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнул холодный интерес анатома. — Вот она, суть. Ты не стал ненавидеть Его. Но ты возненавидел систему, Империю, которая стала орудием твоего уничтожения. Ты ненавидел Юстиниана не как человека, а как принцип — предающей власти. Твоя вера свелась к терпению. Прекрасная добродетель для раба. Позорная — для того, кто держал судьбу Запада на своих плечах.

Велизарий почувствовал, как привычная опора — стоическое принятие своей судьбы — дала трещину. Эта… эта сущность говорила не как дьявол-искуситель, а как безжалостный логик.

— Ты предлагаешь мне вернуть молодость, — перевёл Велизарий разговор в практическую плоскость. — Чтобы я стал во главе легионов и вернул старых богов. Это абсурд. История не течёт вспять. Идеи не воскрешают.

— Ошибаешься, — парировал Аид. — История — не река. Это ландшафт. И по нему можно пройти разными тропами. Христианство победило не потому, что было истинно, а потому, что было удобно: один Бог для одного Императора. Простая иерархия. Но в момент выбора, в тот миг, когда Константин узрел свой знак, существовала вариация. Случайность. Я предлагаю тебе не повернуть вспять, а выбрать другую ветвь.

В воздухе между ними вспыхнуло видение, но не как картина, а как сложная диаграмма: сеть линий-событий, узлы решений. Одна линия, яркая и толстая, вела к знакомому миру — Византии, Софии, Юстиниану. От неё в ключевой точке ответвлялась другая, тонкая и тусклая, почти забытая.