Венец Арканты

ГЛАВА 1. АСВЕЛЛОР

Воронка портала, открытая камнем Хранителя Знаний, погасла едва Николетта переступила невидимую грань. Она не почувствовала привычного портального скручивания, которое всегда выворачивало внутренности и заставляло сжимать зубы. Мир просто сменился, как декорация в театре, где не успеваешь заметить движение занавеса. Единственное, что осталось прежним, это Пуш, который приземлился прямо ей в руки, вцепившись коготками в воротник.

Николетта открыла глаза. Воздух здесь был другим. Не тяжёлым, пропитанным пылью веков, как в библиотеке Хранителя. Не магическим, плотным и искрящимся, как в любом городе Арканты. Этот воздух был живым — лёгким, пахнущим мокрым камнем, цветами, свежей выпечкой и, как ни странно, жареной рыбой. Желудок Николетты предательски заурчал.

Пуш, до этого момента сидевший смирно, вдруг задёргался, высунул голову и замер. Ноздри его трепетали, глаза-росинки расширились, а потом он вырвался из её рук и сиганул в траву, которая здесь оказалась по колено. Трава переливалась красно-зелёным золотом, и при каждом прикосновении рассыпалась снопом искр. Пуш кувыркался в ней, как щенок, от счастья его шерсть встала дыбом, а искры летели во все стороны, превращаясь в крошечных светлячков.

— Здесь пахнет домом! — кричал он, хотя Николетта была единственной, кто мог его слышать. — Настоящим домом! Я не знал, что так бывает!

Николетта огляделась. Они стояли на краю утёса. Внизу простиралась долина, но это была не просто долина. Это был целый мир, созданный без оглядки на привычную архитектуру, без страха перед гравитацией и здравым смыслом. Горы здесь парили в воздухе. Огромные каменные массивы висели над пропастью, удерживаемые невидимыми силами, и с их вершин срывались водопады. Вода падала вниз, в облака, и исчезала, не долетая до земли, чтобы снова подняться наверх туманными спиралями. Над одним из водопадов крылатая ящерица пыталась поймать рыбу, которая, видимо, тоже предпочитала воздушную стихию водной.

Между парящими скалами были перекинуты мосты — не каменные, не деревянные, а сотканные из чистого света и зелени. Они покачивались на ветру, и по ним бегали маленькие существа, чьи голоса доносились до утёса с отчётливой, на удивление знакомой руганью.

Дома в этом месте не строили — их выращивали. Деревья с серебристой корой сплетали ветви в причудливые арки и башенки, корни оплетали скалы, удерживая жилища над пропастями. Из одного такого дома вылетела тарелка и, описав идеальную дугу, ушла в пике вниз. Следом высунулось лохматое существо, потрясло кулаком и скрылось обратно.

— У них тут тоже бытовые проблемы, — заметила Николетта.

Пуш её не слушал. Он уже мчался вниз по склону, оставляя за собой светящийся след.

Склон оказался коварным. Камни пружинили под ногами, трава скользила, и Николетта, не рассчитав шаг, наступила на что-то круглое и мокрое. Дальнейшее напоминало аттракцион: она проехалась на пятой точке добрых двадцать метров, поднимая фонтан искр и мелких камешков. Пуш даже не обернулся.

Внизу её уже ждали. Первым, кого она увидела, был старый элари — так позже она узнала, что пуши называют себя на древнем языке. Он был седым, с длинной шерстью, которая искрилась серебром, с умными глазами и шрамом через всю морду, пересекающим переносицу и уходящим под ухо. Он стоял на задних лапах, опираясь на посох из сплетенных корней, и смотрел на подбежавшего Пуша с выражением, в котором смешались радость и недоверие.

Пуш замер перед ним. Старый элари медленно поднял лапу и коснулся его морды. Лапа дрожала.

— Вернулся, — сказал он на языке Арканты, но с таким древним акцентом, что Николетта с трудом разобрала слова. — А мы уж и не ждали тебя.

— Вернулся, — голос Пуша дрогнул, и по его щекам из-под шерсти покатились искристые слезы.

Старый элари обнял его, и вокруг них тут же собрались другие. Маленькие и большие, серебристые и серые, с пушистыми хвостами и почти лысые. Элари рождались с разной шерстью, и это считалось особым знаком. Они щебетали на своём языке, гладили Пуша, трогали его шерсть, будто проверяли, настоящий ли он. Кто-то принёс ему светящуюся ягоду, кто-то кусочек мягкой коры, кто-то даже сплетенный из световых нитей амулет, который надел Пушу на лапу.

Николетта стояла в стороне, чувствуя себя лишней, и в этот момент кто-то тронул её за штанину. Она опустила глаза. На неё смотрел крошечный элари, размером с футбольный мяч, с шерстью цвета утреннего тумана и огромными глазами, в которых помещалось всё небо Асвеллора.

— Ты кто? — спросил он тоненьким голоском.

— Николетта.

— А чего такая большая?

— Так получилось.

— А этот элари твой? — он кивнул на Пуша.

— Мой друг.

— А почему ты так смешно съехала со скалы? — он хихикнул. — Я видел.

— Потому что скользко было, — отрезала Николетта. — А ты кто?

— Меня зовут Шу, — важно сказал элари. — Я тут главный по забавам.

— И много у тебя подопечных?

— Много, — он гордо выпятил грудь. — Но ты не бойся, большая. Мы добрые. Только если не наступать на хвосты.

Николетта открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент из кустов вылетело нечто. Существо было ростом с десятилетнего ребёнка, с кожей цвета коры старого дуба и длинными руками, которыми оно отчаянно размахивало. На голове красовалась шапка из живого мха, а из-под мышек торчали маленькие перепончатые крылья, явно не предназначенные для полёта, но очень выразительные.

ГЛАВА 2. ПЕРВАЯ ПЕЧАТЬ

Николетта проснулась от того, что кто-то дышал ей в затылок. Она резко обернулась, и едва не свалилась с лежанки. На подушке, свернувшись калачиком, спал Пуш. Его дыхание было ровным и безмятежным. Но кто-то в комнате определённо дышал холодом. И пахло от этого кого-то сыростью, старым камнем и, как ни странно, лавандой — запахом, которого в Асвеллоре не было в принципе.

— Ты всегда так резко просыпаешься? — раздался голос из угла комнаты.

Николетта моргнула. В углу, там, куда не доставал утренний свет, мерцал полупрозрачный силуэт. Высокий, с длинными светлыми волосами, которые легко струились сами по себе. Лицо было бледным, черты — острыми, но не враждебными. Глаза цвета утреннего тумана смотрели на неё с любопытством и едва заметной усмешкой.

— Алир? — выдохнула Николетта, чувствуя, как сердце ухает в пятки, а потом начинает колотиться с удвоенной силой.

Хранитель древней столицы Арканты улыбнулся. Улыбка у него была странная, такая, какой улыбаются старым друзьям, которых не ждали, но очень хотели бы увидеть.

Алир и был её старым другом, хотя знакомство их нельзя было назвать обычным. В тот день, в подземельях спящего города, где магия умирала вместе с ним, она разбудила его. Своим страхом, своей кровью, своей отчаянной надеждой. А потом, в Колыбели, когда магия мира схлестнулась с магией её крови, именно Алир стал тем мостом, который соединил разорванное. Он помнил это. Она помнила это. И сейчас они оба были здесь.

— Во что ты опять ввязалась? — спросил он без всякого предисловия. Голос его звучал так, будто он сто лет ждал этого вопроса и наконец дождался.

Николетта села, натягивая одеяло. Не потому, что стеснялась призрака. После всего, что они пережили, стесняться было глупо. А потому, что утро в Асвеллоре было холодным, а дом, который ей выделили, хоть и был тёплым внутри, всё же пропускал свежесть с гор. Пуш заворочался, но не проснулся, только шумно вздохнул и перевернулся на другой бок.

— Ты знаешь, что задумал Морган? — спросила Николетта, и голос её прозвучал тише, чем хотелось бы.

Это был вопрос, который мучил всё время, пока она сидела на Земле, пила остывший кофе на Патриарших и смотрела на уток.

— Знаю, — Алир скрестил руки на груди, а его полупрозрачные пальцы на мгновение исчезли в рукавах. — Он становится безумным в своём желании приручить тебя. Точнее, твои возможности. Морган всегда считал, что мир — это механизм, которым можно управлять, если найти нужные рычаги. Ты для него — самый большой рычаг.

— Красивая метафора, — Николетта усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — А Локри?

— Локри ищет путь в Асвеллор, — Алир поморщился, словно вспомнил что-то неприятное. — У него не получается. Завеса не пропускает никого, кто не нёс в себе искру Элары. Тени, его тени, бессильны. Он бесится. Ходит вокруг Колыбели Магии, требует ответов. Магия молчит. Знаешь, это зрелище почти жалкое. Почти.

— Алир...

— Не надо, — он поднял руку, останавливая её. — Я не затем пришёл, чтобы говорить о мужчинах, от которых у тебя сердце колотится, а разум молчит. Я пришёл сказать, что время вышло.

Николетта замерла. В комнате стало тихо, так тихо, что она услышала, как на улице корвиты уже начали возиться с котлами, и кто-то из них выругался, уронив крышку.

— Что значит, вышло? — насторожено спросила она.

— То и значит, — Алир проплыл ближе, и Николетта почувствовала, как температура в комнате упала ещё на пару градусов. Воздух стал плотным. — Морган уже отправил шпионов. Не тех, что шуршат по углам, а настоящих, тех, кто умеет видеть там, где другие слепнут. Он не знает об Асвеллоре, но он чувствует, что мир изменился. И он не успокоится, пока не узнает, куда ты исчезла.

— А Локри?

— Локри, это другая история, — Алир усмехнулся, но в усмешке его не было радости. — Он знает. Чувствует. И он придёт. Вопрос не в том, сможет ли он пройти завесу. Вопрос в том, застанет ли он тебя прежней или тебе придётся выбирать между ним и Венцом.

— Жестокий выбор, — прошептала Николетта.

— Жизнь вообще жестокая штука, — философски заметил Алир. — Особенно когда ты — наследница величайшей силы и знаний, которую хотят все, кому не лень. Ты бы видела, как твой отец смотрел на карту Арканты после того, как ты сбежала на Землю. Он постарел на десять лет за одну неделю.

Николетта опустила глаза. В груди что-то болезненно сжалось.

— Он не знает, что я здесь.

— Знает, — Алир покачал головой. — Не про Асвеллор. Про то, что ты жива. Он чувствует. Отец и дочь — это не только кровь, это магия жизни. Даже без Венца. Он каждую ночь смотрит на звёзды и ждёт, что ты вернёшься. Не к нему, к себе. И боится, что ты не вернёшься.

— Ты поэтому здесь? — спросила Николетта, поднимая голову. — Чтобы сказать мне, что я должна идти?

— Я здесь, чтобы сказать тебе то, что ты и так почувствуешь, — Алир подплыл к окну и посмотрел на водопад, который в утреннем свете казался жидким серебром, падающим в бесконечность. — Первая Печать принадлежит Эларе. Она находится в Серебристой Пике. У твоего отца. Ты должна её забрать.

— Это будет легко.

— Для тебя, да, — он обернулся, а в его туманных глазах мелькнуло что-то живое, почти человеческое. — Ты, наследница Элары. Её кровь течёт в твоих жилах. Её сила глубоко внутри тебя. Печать не будет сопротивляться. Она откроется сама, когда ты коснёшься её. Но это не значит, что путь к ней будет лёгким. Твой отец, — Алир сделал паузу, — он будет против. Не потому, что не верит в тебя. Потому что боится. Боится потерять. Боится, что ты повторишь судьбу Элары. Боится, что Венец сломает тебя. И он прав. Венец — это не сила. Это бремя. И если ты не готова нести его, он раздавит тебя.

ГЛАВА 3. ТЕНИ, ТУДА НЕ ПРОХОДЯТ

Локри не спал третьи сутки. Это не было для него проблемой. Глава Сумеречного Дома мог обходиться без сна дольше, чем любой маг Арканты, если того требовали обстоятельства. Сейчас требовали.

Каждую ночь он закрывал глаза и видел её лицо, в тот момент, когда портал смыкался, а его пальцы соскальзывали с её запястья, оставляя на коже огненный след, который, как он знал, уже исчез, но который он всё ещё чувствовал.

Он стоял в центре зала теней, самого глубокого зала Сумеречной Пики, где даже в полдень царил полумрак, а стены были покрыты чёрным мрамором, впитывающим свет. Вокруг него клубились тени, послушные, привычные, сотканные из той самой тьмы, которая текла в его крови. Локри поднял руку, и тени послушно потянулись к нему, сплетаясь в плотный кокон.

— Найдите её, — приказал он. — Найдите путь в Асвеллор.

Тени дрогнули, заструились, устремились вверх, к потолку, где сходились в тёмную воронку. Локри чувствовал, как они прощупывают границы реальности, скользят по щелям между мирами, туда, где даже свет не проникает. Тени были везде. Тени могли всё.

Воронка сжалась, лопнула, и тени опали на пол, как мёртвые листья. Локри замер. Он ждал. Но ничего не менялось. Он попробовал снова, глубже, сильнее, вкладывая в приказ всю свою волю, всю ярость, всю боль, которая копилась внутри с того момента, как портал унёс её. Тени взметнулись, заметались, ударились в стены, в потолок, в пол, и снова опали. Бессильные. Слепые.

— Этого не может быть, — удивлённо прошептал Локри. В его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на отчаяние.

Он вышел из зала теней и направился вниз. Туда, где под Сумеречной Пикой, глубоко в недрах Магической Башни, пульсировала Колыбель, источник всей магии Арканты.

Путь в Колыбель был долгим. Локри шёл по коридорам, которые помнили ещё первых архимагов, мимо статуй, чьи каменные глаза, казалось, провожали его с укором. Воздух становился плотнее, тяжелее, пропитанный тысячелетней магией, которая здесь, у самого источника, была живой.

Он спустился в огромный каменный зал, где над гладью подземного озера парил свет. Колыбель выглядела так же, как всегда, как тысячи лет. Идеально круглая, без единой ряби, вода в ней была не водой, а чистым светом, застывшим в жидкой форме. От неё исходило тепло, которое чувствовалось даже на расстоянии, и тихий, ровный гул, похожий на дыхание спящего зверя.

Локри опустился коленями на каменный выступ, нависающий над водой. Тени вокруг него сжались, притихли. Здесь, у источника, даже они вели себя тише обычного.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — уверенно сказал он. Голос эхом разнёсся под сводами пещеры, отражаясь от стен, возвращаясь искажённым, чужим. — Я знаю, что ты видишь всё. Где она? Как мне пройти туда?

Магия молчала. Свет в Колыбели пульсировал ровно, спокойно, не реагируя на его слова.

— Я не прошу у тебя силы, — Локри сжал кулаки. — Я не прошу власти. Я прошу только дорогу. К ней.

В ответ стояла тишина. Только капли воды падали где-то в глубине, отсчитывая время, которое он терял здесь, пока она была там, одна, среди чужих существ, в мире, о котором никто ничего не знал.

— Ты отказываешь мне, — сказал он. В его голосе появилась злость. — Я служил тебе. Моя тьма питала твою глубину. Мои тени защищали твои границы. И ты отказываешь мне?

Свет в Колыбели дрогнул. На секунду, всего на секунду, вода потемнела, а в её глубине Локри увидел отражение. Не своё. Её. Николетта стояла на краю обрыва, смотрела на водопад. Ветер развевал её каштановые волосы. Она счастливо улыбалась. Не ему, кому-то, кого он не видел, кому-то, кто был рядом с ней. И в этой улыбке было столько света, что у Локри перехватило дыхание.

Изображение исчезло. Вода снова стала светом, ровным, спокойным, безмолвным.

— Ты показываешь мне её, но не даёшь дороги, — Локри поднялся. Тени вокруг него взметнулись, заметались, ударяясь о стены пещеры. — Зачем? Чтобы я сходил с ума? Чтобы я знал, что она там, но не мог быть рядом?

Он ударил кулаком по камню, и мрамор треснул, разлетелся мелкими осколками, которые с тихим звоном упали в воду. Колыбель даже не вздрогнула.

— Я найду путь сам, — сказал Локри, поворачиваясь к выходу. — Даже если мне придётся разорвать этот мир на части.

Он ушёл, а тени потянулись за ним, оставляя Колыбель в её вечном, безмолвном покое.

Пока Локри пытался пробить невидимую стену, отделяющую его от Николетты, в Золотом Дворце царило другое отчаяние, более суетливое, более раздраженное, но не менее глубокое.

Морган сидел в кресле, которое его предки называли троном, и слушал доклады. Их было много, и все они были одинаково бесполезны.

— На восточных границах ничего, — докладывал первый шпион, низкорослый тип в сером плаще, чьё лицо тонуло в капюшоне. — Портовые города не видели её. Магические станции не регистрировали её перемещений.

— На западных землях тоже, — добавил второй, более упитанный, с лицом, которое легко терялось в любой толпе. — Серебристая Пика молчит. Великий Торон не выходит на связь, но слуги говорят, что он заперся в кабинете. Один. Верховная магиня Лияр тоже там. А Николетты нет.

— В Центре Магических Искусств её не было с тех пор, как она ушла, — отчитался третий, самый юркий, с бегающими, хитрыми глазами. — Преподаватели ничего не знают. Студенты, тем более. Соседка по комнате, Рина, говорит, что она уехала домой, но куда, этого она не знает.

ГЛАВА 4. ВРЕМЯ, КОТОРОЕ ПОМНИТ

Утро в Асвеллоре было похоже на утро в мире, который не читал учебников по физике, но очень любил красоту. Солнце не вставало из-за горизонта. Оно просто становилось ярче, и парящие скалы начинали светиться изнутри, как огромные фонари, развешанные между облаками. Водопады звенели на разные голоса, а где-то в долине корвиты уже ругались, чиня очередной мост, который кто-то сломал, прыгая с утёса. Судя по интонациям, сегодняшний мост был особенно дорог чинившему, а прыгун, особенно тупым.

— Я ему говорил! — донёсся возмущённый вопль Форила. — Я говорил: не прыгай, мост новый! А он: «А я проверю»! Проверил, демоны его раздери!

Николетта усмехнулась и повернулась к карте, которую нарисовал для неё старый элари. Карта была странной. Линии на ней двигались, меняли цвет, а некоторые участки исчезали и появлялись снова, словно не могли определиться, существовать им или нет. Один угол карты вообще показывал какую-то кухню корвитов, и там что-то аппетитно дымилось.

— Это бесполезно, — сказала она, поворачивая карту так и сяк. — Здесь написано, что Земли Первых находятся за водопадом. Но там скала.

— Карта врёт, — авторитетно заявил Пуш, сидя у неё на плече и с тоской поглядывая на дымящийся угол. — Это чтобы проверить, достойна ли ты. Если поверишь карте — не пройдёшь. Если не поверишь — тоже не пройдёшь. Надо как-то иначе.

— И как же?

— Не знаю, — честно признался Пуш, отводя взгляд от кухни. — Я никогда там не был. Никто из элари не был. Это место для Первых. И для тех, кто готов умереть.

— Обнадеживающее начало дня, — Николетта сунула карту в сумку. — Пойдём, позавтракаем у Шота. Если умирать, то на сытый желудок.

— Вот это правильный подход! — оживился Пуш. — Шот говорит, что умирать на голодный желудок, это неуважение к корвитам. И к еде. И вообще к жизни.

Завтрак у Шота был, как всегда, избыточным. Главный корвит, видимо, решил, что перед опасным путешествием надо запастись энергией на месяц вперёд. Перед Николеттой высилась гора лепёшек, миска с чем-то, напоминающим творог, но светящимся голубым, и огромный кувшин сока из ягод, которые, по словам Шота, «бодрят так, что даже мёртвый встанет и пойдёт».

— Только не переборщи, — предупредил он, подливая сок. — А то будешь носиться по Землям Первых быстрее собственной тени. Или медленнее. Там время течёт необычно, сама понимаешь.

— Понимаю, — Николетта отодвинула третью лепёшку. — Шот, что ты знаешь о Риноне?

Корвит задумался, почесал бороду всеми четырьмя руками и вздохнул.

— Ринон был… сложным. Он любил Элару. Все Первые её любили, но Ринон — по-своему. Он хотел подарить ей вечность. Чтобы время не касалось её, чтобы она всегда была молодой, и всегда рядом. Он создал эти земли, чтобы понять, как остановить время. Но время нельзя остановить. Можно только замедлить, исказить, сломать.

— Грустная история, — сказала Николетта.

— Все истории Первых грустные, — Шот подмигнул. — Поэтому мы, корвиты, предпочитаем истории про еду. В них всегда хороший конец. Или хотя бы вкусный.

Они вышли к границе, когда солнце уже набрало полную силу. Водопад был не самым большим в Асвеллоре, но, пожалуй, самым странным. Вода в нём падала не вниз, а вверх. Поднималась от земли к небу, закручиваясь спиралью, и исчезала в облаках, чтобы через миг родиться заново на вершине скалы.

У подножия, откуда, казалось, должен был начинаться путь, росла трава, переливающаяся светом, и стоял камень, покрытый письменами, которые при попытке прочесть начинали тоже светиться, а потом снова тускнели, словно не хотели открываться.

— Может, надо просто подойти? — предположила Николетта. — Как в старых сказках: сделай шаг, и откроется.

— В старых сказках обычно сначала надо победить дракона, — заметил Пуш. — А вообще, тебе нужно было сдать экзамен по теории магии.

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что, — он спрятал морду в её волосах. — Просто напоминаю, что просто так ничего не даётся.

Николетта сделала шаг вперёд. Мир вокруг неожиданно дёрнулся. Это было единственное слово, которое пришло ей в голову. Мир дёрнулся, как киноплёнка, которую перемотали слишком быстро, а потом пустили заново, но не с того места. Скалы, которые только что были впереди, оказались сзади. Водопад, который падал вверх, теперь падал вниз, но вода в нём была не водой, а чем-то серебристым, тягучим, похожим на расплавленное время. Трава перестала переливаться и стала серой, мёртвой, а камни покрылись инеем, хотя воздух был тёплым.

— Пуш? — позвала Николетта.

Пуш сидел в траве, но его шерсть, которая всегда светилась серебром, стала тусклой, почти чёрной, а глаза превратились в две непроглядные тьмы.

— Я здесь, — сказал он. Голос прозвучал глухо, как из-под воды, застывшей на месте. — Это Земли Первых. Мы на месте.

— Почему так холодно? — Николетта поёжилась, хотя тело не чувствовало холода.

— Потому что здесь время течёт не так, как надо, — Пуш высунул голову, и шерсть на нём медленно, слишком медленно, начала светлеть. — Ринон, Второй из Первых, был хранителем времени и пространства. Говорят, он создал это место, чтобы тренироваться. И тренировался до тех пор, пока не сломал всё, что можно.

ГЛАВА 5. ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

Портал вывел Николетту в самое сердце Золотой Пики, и первым, что она ощутила, был ветер. Он был не похож на тот, что ласкал кожу в Асвеллоре, напоенный горной свежестью. Этот ветер бил в лицо, холодный, солёный, пропитанный магией материи, что чувствовалась даже сквозь одежду.

Пуш, вцепившийся в её плечо, тихо выругался на своём наречии. Николетта не поняла слов, но интонация не оставляла сомнений — он был не в восторге.

— Тихо, — прошептала она, оглядываясь.

Золотая Пика оказалась не просто башней. Это был целый комплекс, вырастающий из скалы — террасы, шпили, мосты из золотистого металла, мерцающего даже в пасмурном небе.

Площадка, куда её выбросило, была самой верхней — круглый выступ из белого мрамора с золотыми прожилками, окружённый колоннами, что устремлялись ввысь, теряясь в облаках. Пол был выложен мозаикой. Здесь находился герб Золотого Дома, сцены побед, карты Арканты, которые, казалось, двигались, если смотреть слишком долго.

Перила, тонкое золотое кружево, ограждали площадку от непроглядной пропасти. А внизу, насколько хватало глаз, простиралась столица. Алир. Древний город, который Николетта когда-то разбудила своим упрямством. Теперь он жил обычной жизнью — огни, дома, шпили, маги, не ведавшие, что наверху, в этом царстве ветра и золота, вершится судьба их мира.

— Где Печать? — спросил Пуш, прижимаясь к её щеке.

— Я чувствую, — ответила она, закрывая глаза. Третий камень Венца пульсировал, и этот пульс вёл её, как тончайшая нить. — Печать где-то в центре. В самой вершине.

Они двинулись вперёд, туда, где колонны сходились в круг, образуя подобие храма. В центре круга стоял массивный постамент, из цельного куска золота, инкрустированный камнями, что переливались на свету. На постаменте, в небольшом углублении, покоилась Печать.

Она была не похожа на те, что они нашли раньше. Третий камень Венца был впаян в золото, пульсировал тусклым оранжевым светом, и Николетта поняла: его нельзя просто взять. Он был частью этого места. Частью силы Моргана. Частью самого Аура.

— Это Печать Аура, — прошептал Пуш. — Первого, кто правил материей. Его сила стала опорой Золотого Дома. Вот почему Морган так могуществен. Он не просто Правитель — он наследник той мощи, как и ты.

— Значит, забрать камень будет непросто, — тихо произнесла Николетта.

— Да, — Пуш поежился. — Аур сошёл с ума, когда потерял то, что считал своим. Морган может повторить его судьбу.

— Умницы. А ещё, это ловушка, — внезапно раздался голос за спиной. — И ты в неё попала.

Николетта обернулась. На краю площадки, у самой пропасти, стоял Морган. Она не слышала, как он появился — просто был, словно всегда там стоял, ожидая. Ветер трепал его тёмные волосы и одежду, как крылья хищной птицы.

Он был красив. Чрезмерно красив. Высокий, с широкими плечами, что, казалось, созданы, чтобы нести тяжесть целого мира. Тёмные волосы, падавшие на лоб, подчёркивали резкие скулы и волевой подбородок. Рубашка из тонкого льна была расстёгнута на несколько пуговиц, открывая грудь — широкую, мускулистую, покрытую едва заметными шрамами, которые не портили, а делали его ещё опаснее. Он был воплощением мужской силы, власти, красоты, что не согревает, а обжигает. Красоты хищника, не знающего жалости.

В его золотых глазах, горящих, как расплавленный металл, не было тепла. Только собственность. Только та тоска, что он называл любовью.

— Девочка моя, — тихо сказал Морган. — Я знал, что ты придёшь.

— Я пришла не к тебе, — ответила Николетта, сжимая кулаки от досады.

— Конечно. Ты пришла за моей Печатью, — он шагнул вперёд. Ветер, казалось, усилился, завывая в колоннах. — Но это одно и то же. Моя Пика. Моя сила. Всё, что здесь, принадлежит мне.

— Печать Аура не принадлежит тебе. Она принадлежит Арканте. Ну, на крайний случай Асвеллору. Это завещание Первых.

— Миру? — Морган усмехнулся, а в этой усмешке было что-то, от чего у Николетты похолодело внутри. — Этот мир принадлежит мне, Николетта. Я Правитель. Я устанавливаю законы, вершу судьбы. А ты хочешь забрать то, что делает меня тем, кто я есть?

— Ты Правитель, — сказала Николетта. В её голосе не было страха, только холодная, спокойная уверенность, которая, казалось, резала его золотую магию острее любого клинка. — Светский владыка. Ты управляешь городами, армиями, налогами. Ты держишь в руках материю этого мира — его материальные драгоценности, его законы, его границы.

— Этого достаточно, — Морган усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на неуверенность. — Власть, это власть.

— Нет, — она покачала головой, и в этот момент первые венцы над её головой проявились и вспыхнули ярче, заставив тени на площадке заметаться. — Власть бывает разной. Твоя — светская. Она держится на договорах, на мечах, на золоте. А есть магическая сторона мира. Она не подчиняется коронам магов. Она не спрашивает разрешения у Правителей.

Морган шагнул к ней, но она не отступила. Наоборот — встала прямо, глядя ему в глаза.

– Я вижу, моя дорогая, что ты получила уже достаточно, чтобы стать проблемой, – хищно улыбаясь, Морган смотрел на её Венец, состоящий из наследия двух Первых.

— Венец Арканты, — сказала Николетта, и каждое её слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами по неподвижной глади, — не имеет отношения к твоему трону. Он не даёт права судить, казнить, объявлять войны. Он не делает меня Правительницей. Он делает меня Хранительницей.

ГЛАВА 6. КРОВЬ, НЕ ВОДА 

Чёрный камень не пропускал магию. Не пропускал свет. Не пропускал надежду. Николетта сидела на краю огромной кровати, обхватив колени руками, и смотрела на своё отражение в полированной стене. Та, кто смотрела на неё оттуда, была бледной, с разбитой губой, с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые слиплись от крови, засохшей на виске. Она была похожа на пленницу. На жертву. На ту, кто сдалась.

— Нет, — прошептала она. — Я не сдамся.

Она встала. Стены давили, потолок нависал, пол уходил из-под ног, но она заставила себя идти. Вдоль стены, вокруг кровати, снова вдоль стены. Камень был холодным, гладким, и в нём, как в зеркале, отражалась её собственная беспомощность.

На столике стоял кувшин с водой и хлеб. Морган не собирался морить её голодом. Он собирался ломать её медленно, день за днём, час за часом, пока от её гордости не останется ничего, кроме пустоты, которую он заполнит собой.

Николетта взяла кувшин. Керамика была холодной, шершавой, и в этой шершавости, в этой грубости вдруг появилось что-то, чего не было в полированном камне. Жизнь. Сделанное руками. То, что нельзя создать магией.

Она сжала кувшин. Пальцы побелели. Керамика не поддавалась. Она сжала сильнее, и он треснул. Вода хлынула на пол, и Николетта, не думая, схватила осколок. Кровь выступила мгновенно — яркая, серебристая, светящаяся в этом мёртвом свете, как последняя надежда.

Она смотрела, как капли падающие на чёрный камень, и вдруг вспомнила. Ринон. Его голос, который звучал в Землях Первых: «Кровь Элары сильнее многих». Кровь Элары текла в ней. Кровь той, кто создавала жизнь, кто отдавала себя до последней капли. И эта кровь не боялась пустоты.

Николетта опустилась на колени, провела пальцем по лужице, которая собиралась на полу, и начала рисовать. Знак, который когда-то показал ей Алир. Знак связи между Пиками. Древний, забытый, но живущий во всех Пиках Магической Башни, в памяти тех, кто был до неё.

Знак получился кривым, неровным, но когда она закончила, он вспыхнул. Не золотом, не серебром, а цветом жизни, цветом того, что не может погасить даже камень Чёрных земель.

Стена треснула. Не громко, не эффектно, просто по чёрной глади побежала тонкая, едва заметная трещина, а в неё, как вода в песок, начала втягиваться её кровь.

Камень таял, стена становилась тоньше, прозрачнее, пока Николетта не увидела по ту сторону, не золото, не тьму, а тусклый, живой свет. Она шагнула в трещину, и мир перевернулся.

Локри практически не спал с момента как Николетта ушла в странный портал, туда, куда ему не было хода. Он стоял в зале теней, глядя на карту, которая висела на стене, и чувствовал, что она где-то рядом, но скрыта кем-то от мира, или сама скрыла себя.

А потом стена в его покоях треснула. Он не понял, что произошло, но неожиданно в камне, который был частью Сумеречной Пики, появилась трещина, и из неё, как из раны, просочилась кровь. Серебристая, светящаяся, живая. Её кровь.

— Николетта! — он рванулся вперёд, и она упала в его руки. Лёгкая, как перо, и тяжёлая, как вся её боль, которую он чувствовал кожей.

Она была в крови. Своей, засохшей и свежей, на лице, на руках, на одежде, которая висела лохмотьями. Губа была разбита. На виске виднелась запекшаяся рана. А глаза, которые он помнил такими живыми, такими светлыми, сейчас смотрели на него с болью, с облегчением, с победой и желанием жить.

— Ты… — начал он, но она прижала свои тонкие пальцы к его губам.

— Молчи, — едва шевеля губами, прошептала Николетта. — Просто… молчи.

Локри замолчал. Он держал её, чувствуя, как дрожит всё тело, как колотится её сердце. Он не отпускал. Не мог.

— Кто это сделал? — процедил Локри сквозь зубы. Вокруг витала только ярость, которую он сдерживал из последних сил.

— Ничего, — ответила она. — Я сбежала. Сама.

— Сама? — он посмотрел на её руки, изрезанные осколками, на её лицо, в котором не осталось ничего от той Николетты, которая смеялась на Земле, в той комнате, где они были близки, где он чувствовал её дыхание на своей коже. — Ты пустила свою кровь, чтобы выбраться? Где же ты была?

— Это сработало, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и кровь снова потекла по подбородку.

Локри поднёс её руку к своей щеке. Он нежно смотрел на неё, но в его глазах боролись любовь и ярость, нежность и бешенство, желание обнять и желание разнести всё вокруг.

— Ты могла умереть, — сказал он тихо.

— Но не умерла.

— Ты могла потерять сознание в той трещине, и никто бы не нашёл тебя. Ты могла истечь кровью, прежде чем я понял, что происходит. Ты могла…

— Локри, — она положила руку ему на грудь, и он замолчал. — Я здесь. Я жива. Этого достаточно.

Он смотрел на неё. Его дыхание сбивалось, и руки дрожали, а тени вокруг них метались, как змеи, которых потревожили в гнезде.

— Сядь, — заботливо сказал он. — Дай посмотреть.

Она опустилась на край его кровати, а он, словно притянутый неведомой силой, встал перед ней на колени. Его пальцы, касаясь её лица, шеи, рук, порхали над кожей, почти невесомые, залечивая царапины и раны. Когда же его пальцы коснулись живота, она вздрогнула, и он замер.

ГЛАВА 7. ТА, КТО ПОНЯЛА ТЬМУ

Николетта очнулась от ощущения чужого взгляда. Комната была погружена во мрак, но она точно знала – он здесь. Не Локри. Другой. Она распахнула глаза. В углу, там, куда не проникал тусклый свет единственного светильника, стоял Зеф. Огромный, цвета серого серебра, с глазами, горящими точно угли, которым не суждено погаснуть. Он не шевелился, но его присутствие обволакивало комнату, сгущая воздух до почти осязаемой плотности.

— Ты проснулась, — сурово произнес Зеф. — Хорошо. Нам нужно поговорить.

— О чем? — спросила Николетта, садясь. Тело ныло, губа саднила, но где-то глубоко внутри, в самой сути ее существа, горел неугасимый огонь, который не смог потушить даже камень Черных Земель.

— О твоих намерениях, Летта, — Зеф ступил вперед, а пол под его мощными лапами дрогнул. — Ты захочешь получить Печать Сумеречной Пики.

— Да.

— Знаешь ли ты, где она сокрыта?

— Нет. Но узнаю.

Зеф долго смотрел на нее. Затем кивнул, и в этом движении промелькнуло нечто, похожее на уважение.

— Печать здесь, в подземелье, — произнес он. — Глубже, чем ты можешь себе представить. Там, где тени сгущаются до плотности стен. Там, где Локри… — он замолчал, а в глубине его глаз мелькнула тень, напоминающая жалость. — Там, где Локри хранит то, что не может уничтожить. Иди. Я пойду с тобой.

Николетта встала. Пуш спал на подушке, свернувшись уютным клубком, и она не стала его тревожить. Это был ее путь.

Подземелье Сумеречной Пики разительно отличалось от всего, что она видела прежде. Здесь не было ни сырости, ни плесени, ни мерцающего мха. Здесь царила тьма. Плотная, тяжелая, она давила на плечи, на грудь, на глаза, превращая каждый шаг в тяжкое испытание.

Зеф шел впереди. Его серебристая шерсть излучала в этой бездне единственный свет, подобный ничтожной искре надежды. Древние, искусно выкованные факелы, чье пламя горело без дыма, были развешаны на стенах через равные промежутки, но их свет лишь подчеркивал глубину тьмы, делал ее более осязаемой, живой.

— Что здесь хранится? — спросила Николетта.

— Всё, что питает Сумеречную силу, — ответил Зеф, не оборачиваясь. — Всё, что составляет его сущность.

Они шли долго. Ступени уходили все глубже. Факелы на стенах мерцали ровно, не мигая, и их свет вычерчивал тени, которые жили своей таинственной жизнью, сплетались и расплетались, словно наблюдая за ней.

И вот они вышли в огромный зал. Его своды терялись в непроглядной темноте, пол простирался до бесконечности, и лишь стены, испещренные тенями, напоминали о том, что она все еще находится в подземелье.

В центре зала, на возвышении из камня, стоял обелиск. Он был очень похож на тот, что находился в Землях Ринона, но не синий, пульсирующий временем, а абсолютно тёмный. Пугающе черный, а в его сердцевине, там, где в обычном обелиске сияли бы звезды, зияла пустота.

— Печать Сумеречной Пики, — произнес Зеф. — Наследие, оставшееся от седьмого Первого. Того, кто породил тени.

— Но это же седьмая Печать, — Николетта сделала шаг назад. — Она должна быть последней. Я ещё слаба, чтобы принять её.

— Ей и суждено стать последней, — Зеф взглянул на нее. В его глазах читалось предостережение. — Но сейчас ты должна ее увидеть. Осознать. Решить, пойдёшь ли до конца.

Друг отошел в сторону, пропуская ее к стене. Но это была не просто стена. Она была живой. Тысячи теней извивались, сплетались, перетекали друг в друга, рождая образы, которые жили, дышали, страдали.

Николетта увидела битвы, древние, кровавые, где тени одолевали свет, и свет уступал. Увидела смерти тех, кто нес эту тьму до Локри. Кто не смог совладать с ней, кто рассыпался в прах под ее непосильной ношей. Увидела боль, такую всеобъемлющую, такую древнюю, что у нее перехватило дыхание.

А затем она увидела его. Локри. Он стоял в центре этой бездонной тьмы, и тени ползли к нему, впитывались в его кожу, становились частью его. Он не сопротивлялся. Он принимал. И в этом безмолвном принятии было нечто, заставившее Николетту сжаться.

— Он не выбирал эту тьму, — произнес Зеф за ее спиной. — Она сама выбрала его. Как тебя избрал свет. Как Моргана выбрала материя. Как это случается со всеми, кому суждено нести в себе частицу Первых.

— Как он не сошел с ума? — прошептала Николетта. — Как возможно вынести столь безмерную боль?

— Потому что он помнит, — Зеф подошел ближе. — Он помнит, что в нём существовало до Сумеречного Дома. Он помнит любовь. Этого достаточно. Порой.

Николетта смотрела на стену. В её сознании билась одна навязчивая мысль: как ему удалось сохранить себя? Как можно нести в себе столько боли, столько смерти, столько отчаяния и не превратиться в чудовище? Ответ пришел сам собой. Он не превратился, потому что не желал этого. Потому что каждый день, каждую минуту, каждую секунду он делал выбор в пользу света. Её света.

— Ты здесь, — раздался родной голос за её спиной, и Николетта обернулась.

Локри стоял в проходе. Мир вокруг замер, будто затаив дыхание. Она смотрела на него, не в силах противиться силе этого мгновения. Свет факелов обтекал его фигуру, оживляя каждую линию, каждую тень, что пряталась в глубине складок его одежд. Он был красив той редкой, гипнотической красотой, что не мелькает на поверхности, а врезается в самое сердце, оставляя выжженный след, который не стереть никаким забвением.

ГЛАВА 8. ПЕЧАТЬ МАТЕРИИ

Утро в Сумеречной Пике было похоже на утро в мире, который никогда не знал солнца. Свет, если это можно так назвать, проникал сюда сквозь магические стекла, вделанные в стены, и этот свет был холодным, неживым.

Николетта открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, привыкая к мысли, что она не в Золотой Пике, не в чёрной гробнице, а здесь, в безопасности. Рядом, на подушке, всё ещё спал Пуш, свернувшийся клубком.

Локри не спал. Он сидел в кресле у окна и внимательно смотрел на неё. Она видела это по напряжённым плечам, по тёмным кругам под глазами, по тому, как его пальцы сжимали подлокотники. На столике рядом с ним лежал алый кристалл, пульсирующий ровным, спокойным светом. Её кровь. Её разрешение.

— Ты давно не спишь? — спросила она, садясь. Тело болело, но внутри, на душе, был покой.

— Я боялся, что если засну, ты исчезнешь, — ответил Локри. В его голосе не было ни упрёка, ни мольбы. Только усталая, бесконечная правда.

Она встала, подошла к нему, взяла кристалл в руки. Он был тёплым, живым, и в его глубине она чувствовала себя — не магию, не силу, а ту самую суть, которую Локри хранил бережнее, чем собственную тьму.

— Я должна идти, — легко произнесла она.

— Знаю.

Он резко поднялся, было видно, как его раздражает её заявление. Они стояли друг напротив друга, разделённые не пространством, а тем, что было сильнее любых расстояний. Её свет и его тьма. Их магии, которые не хотели уживаться. И их сердца, которые не могли быть порознь.

— Я отправлюсь с собой, — уверенно сказал Локри. В его голосе не было просьбы. Было требование, которое он не мог сдержать.

— Нет, — она коснулась его лица, чувствуя, как под пальцами напрягаются желваки. — Ты чувствуешь это? Когда ты рядом, моя магия слабеет. Не потому, что ты делаешь что-то не так. Просто... так устроен наш мир. Свет и тьма не могут быть вместе, когда магия решает всё. Если ты пойдёшь со мной, я не смогу получить остальные Печати. Я стану слабее. И не выдержу испытаний.

Он сжал кулаки. Николетта увидела, как тени вокруг него закружились, заволновались, чувствуя его боль.

— Я не хочу, чтобы ты уходила одна. Это опасно.

— Я не одна, — она улыбнулась и кивнула на Пуша, который уже проснулся и смотрел на них с любопытством. — Со мной Пуш. И там, в Асвеллоре, меня ждёт друг – старый элари, корвиты и другие существа. Ты бы видел этих корвитов, Локри. У них четыре руки, и они варят уху из летающей рыбы. Представляешь? Рыба летает, а они её ловят. И ругаются так, что мосты дрожат. А один из них, Форил, три дня чинил мост, а потом кто-то прыгнул с утёса и сломал его. Форил орал на весь Асвеллор. Я думала, он лопнет от злости. Но потом он успокоился и принёс мне амулет, чтобы я не топала. Они там смешные.

Локри слушал, а тени вокруг него постепенно успокоились.

– Элари?

— Да, — продолжала она. — Это такие же пуши, как мой, только их много. Целый народ. Они носятся по полям, светятся, дарят друг другу ягоды. Они... они счастливые там. Дома. И они приняли меня.

— Ты говоришь о них так, будто они твоя семья, — тихо сказал Локри.

— Они и стали моей семьёй, — ответила Николетта. — Как и ты.

Локри обнял её, и бережно прижал к себе. Она почувствовала, как бьется его встревоженное сердце — быстро, неровно, как будто он боится, что она исчезнет навсегда, если он ослабит хватку.

— Когда ты вернёшься? — спросил Локри, и это был не вопрос, а мольба, которую он не хотел произносить вслух, но не мог сдержать.

— Вернусь, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я всегда возвращаюсь. Но сейчас мне нужно идти. Пока я не передумала.

— Я не пущу тебя голодной, — он поцеловал её в лоб. — Сейчас принесу завтрак.

Он вышел, и дверь за ним тихо закрылась. Николетта стояла посреди комнаты, чувствуя, как время уходит. Если она начнёт прощаться сейчас, если позволит ему вернуться с завтраком, если они начнут говорить, она не уйдёт. Не сможет…

Она подошла к кровати, где лежала одежда, приготовленная Зефом. Всё было новым, незнакомым, но удивительно подходящим. Кожаные штаны местных охотниц — мягкие, гибкие, они облегали ноги, не сковывая движений. Белая шёлковая рубашка, лёгкая, почти невесомая. А поверх всего короткая кожаная безрукавка с заклёпками, плотно облегающая грудь, с множеством карманов и застёжек. На кожаный широкий пояс легли два ножа в ножнах, один длиннее, другой короче. Сапоги до колена, мягкие, с удобной подошвой приятно легли на ноги.

Всё было сделано руками, не магией, и в этой грубой, настоящей работе было что-то, что заставляло чувствовать себя сильнее.

Она оглянулась на Пуша. Тот сидел на подушке и смотрел на неё с пониманием.

— Ты не будешь завтракать? — спросил он.

— Нет, — она пристегнула последний нож. — Я не могу.

— Знаю, — он вздохнул и запрыгнул ей на плечо. — Тогда бежим, пока он не вернулся.

Она открыла портал. Серебристо-белый свет вспыхнул, озаряя всю комнату, и она шагнула в него, не оглядываясь. Потому что если она оглянется, то не уйдёт. А она должна.

Локри вернулся с подносом, на котором дымилась еда, лежали свежие лепёшки и стоял кувшин с настоем трав. Но комната была пуста. Он замер. Постель была пуста, одежда исчезла. Только алый кристалл остался на столике, пульсируя ровно, спокойно. Он взял его в руки, чувствуя, как её магия переливается в его пальцах.

ГЛАВА 9. ВЫБОР, КОТОРЫЙ ВСЕГДА ЛОМАЕТ

Равнина выбора встретила её ветром. Он был не таким, как в Асвеллоре, где воздух ласкал кожу. Этот ветер бил в лицо, жаркий, сухой, и в его порывах слышались голоса — тысячи голосов, которые шептали, кричали, умоляли, угрожали. Николетта не разбирала слов, но понимала смысл: «Останься. Не иди дальше. Здесь ты будешь в безопасности. Здесь ты можешь забыть».

Пуш, вцепившийся в её плечо, дрожал. Его шерсть, всегда искрившаяся серебром, стала тусклой, почти серой, и он прижимался к ней так, будто боялся, что она исчезнет.

— Я чувствую их, — прошептал он. — Тех, кто не прошёл. Они здесь. Они всё ещё выбирают. Слышишь, как они кричат? Они выбирали и не смогли уйти. Они остались здесь навсегда.

Николетта огляделась. Равнина простиралась до горизонта, и не было видно ничего, кроме серебристой травы, которая переливалась в странном свете — не солнечном, не лунном, а каком-то внутреннем, идущем из-под земли. Трава шелестела, и в этом шелесте тоже были голоса — тихие, почти неслышные, но от этого не менее настойчивые. Казалось, сама земля здесь дышала, помнила, ждала.

В центре равнины, в том месте, куда её вёл Венец, стоял каменный круг. Огромные каменные валуны, чёрные, как ночь, окружали пустоту, в которой сходились все дороги мира. Они были разной высоты — одни достигали роста человека, другие едва доставали до колена, но все они смотрели внутрь круга, и в их чёрной глади, отполированной ветрами и временем, пульсировал тот же странный свет, что и под землёй.

— Печать Велара, — тихо произнесла Николетта. — Воля.

— Ты должна войти туда одна, — прошептал Пуш. — Я не могу. Меня не пустят. Я не выбираю. Я пришёл с тобой.

Она сняла его с плеча, поставила на траву. Её пальцы задержались на его шерсти, чувствуя, как он дрожит.

— Жди.

— Хорошо, — тихо ответил он. В его глазах-росинках отразился страх за девушку, смешанный с тем древним доверием, которое элари хранят к тем, кто дорог.

Николетта вошла в каменный круг, и ветер стих. Голоса замолкли. Тишина была такой плотной, что это место казалось отдельным миром — миром, где не было ничего, кроме неё и семи чёрных камней, которые смотрели на неё со всех сторон.

Николетта стояла в центре, чувствуя, как её дыхание становится единственным звуком во вселенной. Камни смотрели, и в их чёрной глади она видела свои отражения — семь лиц, семь судеб, семь дорог, которые могли стать её жизнью.

В центре каменного круга Николетта смотрела на семь своих отражений.

В первом отражении она стояла на Золотой Пике, рядом с Морганом, и на её голове сияла корона Правителя Арканты. Она была холодна, красива и одинока, потому что Морган медленно падал к её ступням, а из его груди торчал клинок. Николетта поняла, что убьёт его, чтобы окончательно избавиться. Но это резало душу нежеланием становиться убийцей.

На втором камне она стояла в Сумеречной Пике, в объятиях Локри, и его тьма обвивала её, а внутренний свет гас, потому что она становилась тенью среди теней. Это видение пугало своей безысходностью — не потому, что она боялась тьмы, а потому, что в этом отражении не было её самой. Только он. Только его тени. А она исчезала.

Третий камень дарил призрачную надежду. Она была на Земле, в своей старой квартире, пила кофе на Патриарших, а за окном текла обычная жизнь, без магии, без боли, без любви. Но в этом отражении не было света, который горел в ней сейчас. Не было Венца.

На остальных камнях она была в Асвеллоре, среди элари и корвитов, и Венец над её головой был завершён, и она знала, что будет с миром дальше. Но здесь было много дорог будущего. На одной из них она стояла у подземного озера Колыбели Магии, и весь мир с надеждой смотрел на неё. На другой — она шла по улицам Алира, и люди кланялись ей, как богине. На третьей — она сидела на крыльце своего дома в Асвеллоре, и Пуш лежал у неё на коленях, и не было ни войны, ни страха, ни выбора.

Самым страшным показался седьмой камень, где она была белым светом. Просто свет. Без формы, без имени, без судьбы. В этом отражении не было боли, но не было и радости. Не было любви, но не было и потерь. Только покой. Вечный, бесконечный покой.

— Выбирай, — сказали камни, и их голоса слились в один. — Выбирай, и ты обретёшь.

— Я не хочу покоя, — ответила она. — Я хочу сама строить свою жизнь.

— Тогда иди, — ответили камни. — Но знай: каждый выбор — это потеря тех, кто дорог, кого ты не выбрала. Ты готова?

Она закрыла глаза. Вспомнила всё. Землю, Арканту, Асвеллор. Моргана, который хотел её подчинить. Локри, который готов был потерять себя ради неё. Отца, который ждал. Пуша, который верил. И себя — ту, которая пришла из другого мира и не побоялась бросить вызов судьбе.

— Я готова сражаться за свою семью, — сказала она, открывая глаза.

Николетта шагнула в центр закручивающегося круга. Мир взорвался. Семь камней затрещали, и из них, как из ран, хлынул свет — чёрный и белый, переплетаясь, сражаясь, разрывая пространство. Ветер вернулся, и теперь он был не просто ветром — он был выбором. Он бил в неё, сбивал с ног, заставлял падать, и каждый раз, когда она поднималась, один из камней разлетался осколками, и её путь сужался.

Она выбрала не Моргана — и первый камень рассыпался в прах, а ветер на миг стих, давая ей передохнуть.

ГЛАВА 10.  ЛЮМЕН-ТИИР

После отдыха Николетта открыла глаза. Мир вокруг был иным. Не миражом, не сотканным из снов и теней, а настоящим, материальным, но живущим по своим законам.

Она лежала на чем-то, что казалось одновременно и твердым, и податливым, словно мягкая, искусно выделанная кожа. Проведя пальцами по поверхности, она поняла: это не камень, не дерево, не металл. Что-то совершенно неизведанное. Теплое, гладкое, едва заметно пульсирующее, как живое существо, дышащее спокойствием.

Николетта медленно села. Боль в груди отозвалась глухим, но уже не острым ударом. Шрамы на месте ран мерцали ровным белым светом, и Николетта ощутила, как внутри нее, там, где раньше клубилась магия, теперь разливалась тишина. Не пустота, а именно тишина. Словно после бури, когда ветер затихает, и воцаряется безмятежность.

Помещение, в котором она оказалась, не походило на комнату в обычном понимании. Скорее, это была камера, вырезанная из чрева чего-то необъятного. Стены не сияли, они были матовыми, теплого перламутрового оттенка, а в их глубине, подобно морским течениям, угадывалось медленное, плавное, ритмичное движение. Прикоснувшись к стене, Николетта почувствовала шершавую, но не грубую поверхность, напоминающую кору старого дерева или обожженную глину. Только живую. Дышащую.

Воздух здесь был плотным, но не тяжелым. Он имел вкус – едва уловимый, похожий на запах грозы, когда первые капли падают на раскаленную землю. И в этом воздухе не было магии. Совсем. Николетта чувствовала это каждой клеткой – здесь отсутствовала та свободная сила, что пропитывает всю Арканту. Не было частиц, которые можно было бы направлять, перестраивать, подчинять.

— Ты проснулась, — голос Сариэля прозвучал совсем рядом, и Николетта резко обернулась.

Он сидел на скамье, выточенной из того же материала, что и стены. Его глаза, глубокие, бездонные, смотрели на нее с чем-то, что можно назвать терпеливым ожиданием.

Сегодня он был другим. Не отстраненным, не холодным. В его облике промелькнуло нечто прежде не замеченное ею, возможно, усталость. Или же нечто, что древнее самой усталости.

— Где я? — она обвела взглядом помещение.

— Это мой дом.

Он протянул руку, и она, не задумываясь, вложила свою в его ладонь. Его пальцы были прохладными, но не ледяными – в них чувствовалась свежесть глубоких озер, куда никогда не проникали солнечные лучи. Сариэль помог ей подняться. Николетта почувствовала, как дрожат, но держат ее ноги. Венец над головой слабо пульсировал, и этот ритм, словно незримая нить, постепенно сливался с ритмом её сердца.

— Пойдем, — сказал Сариэль. — Я покажу тебе наш мир, а потом ты отправишься за следующей Печатью.

Они вышли из камеры, и Николетта замерла. Люмен-Тиир был не городом в привычном смысле. Это было пространство, вросшее в толщу чего-то огромного – то ли горы, то ли плато, то ли самого времени.

Коридоры здесь не тянулись по прямой, они извивались, подчиняясь неведомой, непостижимой логике. Стены переливались – от перламутра к оттенкам индиго, от индиго к глубокому фиолету, и в этих переливах угадывались картины, которые нельзя было разглядеть.

Залы сменялись галереями, галереи – террасами, террасы – мостами, перекинутыми над пропастями, на дне которых, далеко внизу, клубился туман. Но туман этот был не белым – он был живым, он переливался всеми цветами, которые только можно было вообразить, а в его движении читался танец, длящийся вечность.

Архихонты скользили по мостам. Они не шли, они плавно двигались, будто парили. Их одежды были сотканы из того же материала, что и стены, и так же переливались. Они не смотрели на Николетту с любопытством, как на диковинку. Они смотрели с тем, что можно было бы назвать узнаванием. Словно знали, кто она, задолго до ее появления здесь.

— Они не говорят, — заметила Николетта.

— Говорят, когда нужно, — ответил Сариэль. — Слова здесь – редкость. Мы привыкли к тишине. Она точнее.

— И что вы слышите в тишине?

Он остановился и взглянул на нее. В его глазах не было ответа – было приглашение. К размышлению. К поиску. К тому, что нельзя выразить словами.

— Всё, — произнес он. — Тишина не пуста, носительница Венца. Она полна. В ней есть всё, что было, и всё, что будет. Нужно только научиться слушать.

Мост, по которому они шли, казался хрупким. Тонкие переплетения того же неизвестного материала, были натянуты над бездной, словно струны. Но под ногами он был твёрдым, надежным, и каждый шаг отзывался тихим, певучим звуком, который растворялся в глубине, не достигая краев.

Они вышли на террасу, откуда открывался вид на сад. Он был странным. Неправильным. Деревья здесь росли не вверх, а в стороны, переплетаясь ветвями, образуя арки и своды. Их листья были на ощупь твердыми, как чешуя, но гибкими, и они звенели, когда ветер. Цветы распускались прямо на стволах, а их лепестки меняли цвет от белого к синему, от синего к золотому, от золотого к алому, и в этом круговороте не было конца.

— Это сады Элары, — сказал Сариэль. — Она создала их, чтобы помнили.

— О чём?

— О том, что жизнь – это не только свет, — он провёл пальцами по лепестку, и цветок, вспыхнув алым, медленно угас, возвращаясь к прежней белизне. — Это ещё и цвет, вкус и запах. И боль. Без неё нет роста. Она это знала.

ГЛАВА 11. ЛАБИРИНТ ФАТУМА

От увиденного Николетта застыла на пороге, будто окаменев. Даже Пуш, обычно готовый разрядить обстановку шуткой, притих. Этот вход был не просто проемом, а зияющей пастью. Каменные своды нависали, подобно челюстям чудовища, а из глубины тянулась непроглядная тьма.

— Ты уверена в этом? Может, завтра придем? — спросил Пуш. В его голосе не осталось и следа прежней жизнерадостности.

— Нет, — честно призналась Николетта. — Но я все равно войду.

Она шагнула в темноту, и мир за ее спиной растворился. Не просто исчез, а стерся, словно его никогда и не существовало. Назад пути не было.

Коридор был узким, его стены из темного камня не отражали ни искры света. Николетта зажгла магический огонек, но тот лишь трепетал, бледный и неуверенный, а тени от него извивались, будто живые. Шаги гулко разносились в абсолютной тишине, и Николетта слышала не только собственное дыхание. Она ощущала движение за стенами. Тяжелое, медленное, видимо, скала дышала.

Первый перекресток встретил ее тремя дверями. Левая, из темного дерева, была украшена резными головами чудовищ, их пасти казались готовыми разверзнуться в беззвучном крике. Правая была из металла, с изображением меча, клинок которого тускло поблескивал, обещая кровавую расправу. Центральная же была гладкой, каменной, лишенной каких-либо знаков. Над дверями висела табличка с надписью, высеченной древними рунами: «Одна ведет к свободе. Две — к смерти. Выбирай, но помни: кто спешит, тот ошибается первым».

Николетта присмотрелась к левой двери. Чудовища на ней словно ожили, их глаза мерцали. Правая вызывала рябь в глазах острым лезвием, с которого, казалось, стекала кровь. Центральная была пуста.

Она подошла к центральной двери, провела по ней рукой. Холодный, гладкий камень. Прислушалась. Тишина. Вернувшись к левой и правой, она внимательно изучила пол. Перед левой дверью камень был истерт до блеска, будто здесь прошли тысячи ног. Правая же была покрыта ровным слоем пыли. Перед центральной было также.

— Те, кто выбирал, останавливались перед левой, — прошептала она. — Долго думали. Но никто не вернулся.

Она толкнула центральную дверь, готовая в миг отпрыгнуть. Та отворилась бесшумно. За ней открылся коридор, идентичный тому, что вел сюда. Но стоило ей шагнуть вперед, как за спиной раздался треск. Она обернулась. Левая и правая двери мгновенно исчезли, а на их месте взметнулись стены. Если бы она ошиблась, ее бы замуровали здесь навечно.

— Первое правило, — прошептала она. — Не доверять тому, что блестит.

Следующий коридор был длиннее. Пол оказался выложен плитами разных цветов: черные, белые, серые, зеленые, красные. В конце коридора, далеко впереди, мерцал свет. Надпись на стене гласила: «Одни несут жизнь. Другие — смерть. Третьи — ловушку. Четвертые — обман. И только один цвет — истину».

Николетта достала крошечный камешек и бросила его на зеленую плиту. Та просела, и из стены вылетела стрела, вонзившаяся в противоположный край. Бросила на красную, пол под ней ушел вниз, открывая яму с копьями. Серая молчаливо ждала её решения. Но она уже не доверяла. Бросила подобранный здесь же камень, плита под ним лопнула, выпустив облако ядовитого газа, тут же развеявшегося.

— Серые — это ловушка с отсрочкой, — прошептала она. — Зеленые — стрелы. Красные — провалы.

Она бросила камешек на белую. Плита засветилась мягким светом, и на ней возникла надпись: «Ты прошла. Но только один раз».

— Значит, белые ведут вперед, — сказала она. — Но каждый раз новый путь.

Она шагнула на белую плиту. Та не дрогнула. Следующая белая была в трех шагах. Она сделала прыжок, а потом ещё. Плиты под ней вспыхивали и гасли, и она побежала, перепрыгивая, уворачиваясь, а стрелы хаотично вылетали из стен, но мимо. Одна стрела всё же скользнула по плечу и оставила алую полосу, но она не остановилась. Оставался последний шаг, и коридор расширился, превратившись в круглый зал.

В центре, паря в воздухе, покоились старые медные весы. На одной чаше лежал прозрачный кристалл, в другой — горсть песка. Надпись на стене гласила:«Взвесь то, что нельзя взвесить. Ответ примет равновесие».

Николетта подошла ближе. Кристалл был пуст, а песок на взгляд казался совершенно обычным. Николетта взяла кристалл в руку. Он был холодный, гладкий, безупречный. Потом вернула на место, но ничего не произошло. Следом пересыпала песок, и весы даже не шелохнулись. Тогда она коснулась пустой чаши.

— То, что нельзя взвесить, — прошептала она. — Правду. Страх. Любовь. Жертву. Да много чего нельзя взвесить.

Она вытащила нож из пояса и намеренно поранила палец. Серебристая, светящаяся кровь выступила мгновенно. Капнула на пустую чашу. Весы дрогнули. Чаша с кристаллом поднялась, другая опустилась. Кровь. Ее кровь. Но равновесия не было. Чаша с песком оказалась тяжелее.

— Этого мало, — поняла Николетта.

Она закрыла глаза и вспомнила. Землю. Арканту. Асвеллор. Отца, который ждал. Пушу, который верил. Сформировала сферу из воспоминания — холодную, плоскую, без тепла — и положила на чашу весов.

Весы качнулись. Чаша с кристаллом поднялась выше, но все еще не сравнялась.

— Не то, — прошептала Николетта. — Я отдаю не то.

Она убрала воспоминание и подумала о том, чего боялась больше всего. Стать той, кто не чувствует. Безучастно идти вперед, не оглядываясь. Потерять себя. Взяла этот страх в новой сфере и положила на чашу.

ГЛАВА 12. ГРАНИЦА. РАЗРЫВ

Николетта шла по Асвеллору, а каждый шаг давался ей тяжелее предыдущего. Не потому, что тело не слушалось. Оно окрепло за время исцеления, мышцы налились силой, а шрамы на груди светились ровным, спокойным светом. Тяжело было другое. Внутри, там, где раньше бился огонь, теперь была тишина. Но в этой тишине она слышала его зов. Не голос, а именно зов. Древний, животный, мужской. Тот, что не слушает доводов разума.

Пуш семенил следом за Николеттой, не задавая вопросов. Он чувствовал, что с ней происходит что-то неладное, но не мог понять, что именно. Она была спокойна. Слишком спокойна. И этот покой пугал его больше, чем любые крики.

— Ты уверена? — спросил он, когда они вышли к границе Асвеллора.

— Уверена, — ответила девушка.

Завеса здесь была почти прозрачной. Сквозь неё проступали очертания Арканты — серые скалы, туман, и на их фоне — одна фигура. Высокая, широкоплечая, с длинными светлыми волосами, развевающимися на ветру. Он стоял, вцепившись пальцами в невидимую стену, и тени клубились вокруг него, как стая голодных зверей, чующих добычу. Его дыхание было тяжёлым, сбитым. Он ждал здесь не день и не два. Он ждал месяцами.

Николетта шагнула сквозь завесу, и мир содрогнулся.

Локри поднял голову. Его лицо — исхудавшее, с чёрными кругами под глазами, с запёкшейся кровью на разбитых костяшках — было лицом мага, который потерял всё, кроме надежды. Но когда он увидел её, жизнь вспыхнула в его глазах с такой силой, что, казалось, могла сжечь дотла.

Локри рванулся к ней, а тени взметнулись, и обвили девушку, пытаясь удержать, защитить, вернуть.

— Ты жива! — его голос был хриплым, надорванным.

Николетта стояла неподвижно. Её лицо было спокойным, глаза ясными, и в этой ясности не было того, что он искал. Не было тепла. Не было узнавания. Только ровный, спокойный свет Венца, который пульсировал над её головой пятью камнями.

— Локри, — сказала она. Её голос был чужим. — Ты должен уйти.

Он замер, а после прищурился, внимательно рассматривая девушку. Его руки, только что тянувшиеся к ней, опустились. Тени замерли. В воздухе повисло напряжение.

— Что? — переспросил он. В его голосе не было понимания, только глухая, нарастающая тревога, которая начинала рождать нечто тёмное.

— Уйти, — повторила Николетта. — Отсюда. Из Асвеллора. Из моей жизни.

Локри смотрел на неё с нарастающей злостью. В его глазах боролись неверие и ужас. Он шагнул к ней, и тени снова потянулись, но она не отступила.

— Ты не можешь меня прогнать, — сказал он, а мужской голос стал тихим, опасным. В нём появилось то, чего она не слышала раньше. Абсолютная и жестокая решимость. — По твоей просьбе, я терпеливо ждал тебя. Ты знаешь, сколько времени прошло с того момента, как ты ушла? Больше года. Твой отец сходит с ума, не понимая, где ты. Был момент, когда я чувствовал, что ты умирала, и не мог помочь. А теперь ты приходишь и говоришь — уйди?

— Я не та, кем была, — она подняла руку вверх, и Венец над её головой вспыхнул ярче. — Я помню тебя, Локри. Я помню всё, но больше не чувствую того, что было. И не хочу причинять тебе боль.

— Не чувствуешь? — он шагнул к ней, а его лицо исказилось непониманием. В его глазах, тёмных, глубоких, горело пламя, которое она не узнавала. Не боль. Ярость. — Ты не чувствуешь? А я чувствую! Я чувствую каждую секунду, когда ты не рядом!

Он выдернул из-за пазухи алый кристалл, который носил на груди, и тот вспыхнул в его руке ослепительным светом. Локри пристально посмотрел на него, в нежелании верить её словам

— Летта, ты должна вернуться со мной в Арканту! Асвеллор слишком плохо влияет на тебя! Он жестоко меняет тебя!

Он схватил её за плечи, и она не сопротивлялась, давая ему время принять правду. Его пальцы впились в её кожу. Она отчетливо почувствовала всю глубину его ярости и то, как дрожат мужские руки. Он был близко — так близко, что она видела каждую морщинку у его глаз, каждый шрам на его лице, каждую каплю пота, выступившую на висках.

Он был красив той опасной, хищной красотой, которая когда-то заставляла её сердце биться чаще. Его тело, сильное, напряжённое, было телом воина, который привык брать то, что хочет. Сейчас он хотел её. И в его желании не было ничего, кроме собственнической, животной страсти.

— Вернись, — прошептал он. — Вернись ко мне. Навсегда.

— Я не могу, — спокойно ответила девушка. — И ты не можешь меня вернуть.

Локри отпустил её. Шагнул назад, как будто принимая сложное решение. Его лицо изменилось — боль ушла, уступив место чему-то, что она не узнавала. Тьма, которая всегда была в нём, вдруг стала плотной, осязаемой. Тени за его спиной выросли, потянулись к ней, обвили её ноги, руки, талию.

— Тогда я заберу тебя силой, — сказал теневик, а в его голосе не было больше мольбы. Только приказ. — Ты не оставляешь мне выбора. Ты вернёшься в Арканту, а я буду рядом, пока ты вновь не почувствуешь. Пока не поймёшь, что принадлежишь мне.

— Не надо, — она покачала головой, сохраняя абсолютное спокойствие.

— Надо, — он рванул тени, и они сжались, пытаясь опутать её, лишить движения. — Я не потеряю тебя. Ты моя, Николетта. Была моей, и так будет всегда.

Девушка тяжело вздохнула, смирившись с мыслью, что без боя он её не отпустит. Венец над головой Николетты вспыхнул, и пять камней запели. В тот же миг яркий свет вырвался из неё, и ударил в тени. Они рассыпались, как мёртвые листья. Локри отшатнулся, прикрывая лицо, но свет не жёг, он отбрасывал. Отодвигал. Убирал.