Венец из Пепла

Глава 1

Глава 1

Комната была наполнена утренним солнцем, которое играло бликами на флаконах духов и украшениях на туалетном столике. Сегодняшний день витал в воздухе — особенный, трепетный и немного тревожный. Сегодня была свадьба Виолетты.

Я провела кистью по ресницам в последний раз, критически изучая свое отражение. Мятное платье, цвета прохладной морской волны, идеально сидело на мне, мягко ниспадая чуть ниже колен. Вдруг в зеркале возникло еще одно лицо. Теплые, заботливые руки обняли меня сзади, а подбородок нежно уперся в мое плечо.

— Куда ещё краше-то, Алессия? — проговорила Кармела, и ее голос, бархатный и спокойный, словно окутал меня уютным пледом. От нее пахло привычной, успокаивающей смесью детской присыпки и молока, но едва уловимый, цветочный парфюм старался это перебить. Она была в своем нежно голубом платье.— Ты и так сейчас очень красива. Сияешь.

Я фыркнула, но на губах играла непослушная улыбка.

— Ну, это же свадьба, Кармел. Торжественное событие. А не поход в соседнюю забегаловку за кофе, — я цокнула языком, поворачиваясь к ней на стуле. Платье мягко зашуршало. — Ладно, признавайся, папа не обмолвился хоть словечком? Кто мой загадочный будущий муж?

Кармела отвела взгляд, и в ее глазах мелькнула тень той самой тревоги, что витала и во мне, только по другой причине. Она вздохнула, поправляя складку на моем плече.

— Нет, солнышко, еще не говорил. Лючио раскрывает карты только в самый последний момент. Ты же знаешь его правила.

— Знаю-знаю, — протянула я мечтательно, подпирая подбородок рукой. — Мне так интересно! Ну вот представь: а что если он будет не старым и скучным, а каким-нибудь… горячим мужчиной? — я не сдержала хихиканья.

Кармела улыбнулась моему восторгу, но ее улыбка была грустной, будто она знала что-то такое, о чем мне пока не говорили.

Я поднялась со стула, отряхнула невидимые пылинки с нежного полотна платья и выпрямилась во весь рост, чувствуя, как шелк ложится по фигуре. Затем посмотрела на Кармелу прямо, поймав ее беспокойный взгляд. Во мне играла молодая, бунтарская кровь.

— Скажи честно, — я кокетливо выгнула бровь, — я действительно должна хранить эту самую невинность до гроба? Ну вот чисто гипотетически… если я на этой свадьбе встречу кого
-то и мы потрахаемся?

Лицо Кармелы моментально стало серьезным, все ее материнские инстинкты будто встали на дыбы.

— Алессия, немедленно сплюнь через левое плечо! — она даже перекрестила меня быстрым движением руки. — Не смей даже шутить о таком! Лючио, он тебя убьет. В прямом смысле этого слова.

Я лишь рассмеялась ее суеверной панике, кружась перед зеркалом.

— Да брось ты! Папа не убьет меня. Ни за что. Он же меня обожает, ты сама это знаешь лучше всех. Я его принцесса.

Кармела подошла ко мне ближе, и ее лицо смягчилось. Она взяла мои руки в свои, и ее ладони были теплыми.

— Именно потому я и волнуюсь, детка. Именно потому. Любовь отца — страшная сила. Она и защищает, и… калечит. Будь осторожна в своих мечтах сегодня, хорошо?

Она потрепала меня по волосам, и ее взгляд говорил гораздо больше, чем слова. В нем была и любовь, и предостережение, и безмолвная мольба быть благоразумной.

— Ты же знаешь, что Виолетта выбрала красное платье на свадьбу? — я улыбнулась, ловя на себе ее изумленный взгляд.

— Серьезно? — Кармела приподняла брови, и в уголках ее губ заплясали веселые искорки. — Ну что ж, будет яркой вишенкой на торте. Никто не усомнится, кто тут главная невеста.

— О нет! — фыркнула я, подмигивая. — Там будет не «вишенка», а настоящая Кровавая Мэри в подвенечном наряде. Ладно, пошли, а то заставим ждать нашу «кровавую» невесту.

— Только, умоляю, не выпей слишком много вина, ладно? — она покачала головой, но смех ее был легким и беззаботным.

— Я подумаю над этим строгим запретом, — с преувеличенной важностью цокнула я языком, и мы, переплетя руки, вышли из комнаты.

Идиллический настрой слегка пошатнулся, едва мы вышли в холл. Мафиозный мир, частью которого мы были, жесток и непредсказуем. Отец никогда не позволял себе об этом забывать. Потому у особняка уже дежурило около двадцати человек охраны — суровые, непроницаемые мужчины в отутюженных черных костюмах, с буграми подмышечных кобур и проводами гарнитур в ушах. И тем более настаивал на этом Энтони. Он еще тот стратег, просчитывает каждый шаг, каждую возможность риска. А уж после того, как в его жизни появилась Виолетта, его осторожность и вовсе граничила с паранойей. Казалось, сегодня на территории будет куда больше охраны, чем самих гостей.

Мы вышли из особняка под пристальными, но почти невидимыми взглядами охранников и скользнули в глубь черного Мерседеса, уже ожидавшего у подъезда. Салон пахнет дорогой кожей и едва уловимым ароматом сигары.

Папа уже сидел в просторном кресле, откинув голову на подголовник. Его карие глаза, обычно холодные и оценивающие, смягчились при нашем появлении. Он потянулся к Кармеле, обнял ее за талию и легонько, почти по-отечески, поцеловал в щеку. Она его жена. Хоть и старше меня всего-то почти на три года, но в ее взгляде на него читалась та самая бездна понимания и тихой силы, которая и скрепляет наш странный, опасный мир.

Затем его взгляд упал на меня.

— Алессия, — проговорил он мягко, но в его голосе слышалась сталь, привыкшая к беспрекословному повиновению. — Контролируй себя в напитках сегодня, ладно? Не заставляй меня волноваться.

— Ладно, пап, — я нарочито громко вздохнула и цокнула языком, демонстрируя легкое недовольство, но в душе зная, что перечить ему бесполезно.

Машина тронулась бесшумно, словно корабль, отплывающий от берега. Наш кортеж, состоящий из трех таких же черных автомобилей, медленно выехал с охраняемой территории нашего особняка и взял курс на специально приобретенную для торжества землю.

Дорога заняла около часа. Я смотрела в тонированное стекло на мелькающие пейзажи, постепенно сменяющиеся на более зеленые и ухоженные. Наконец, мы свернули на заасфальтированную дорогу, упершуюся в массивные чугунные ворота. Охранники на входе, узнав кортеж, молча пропустили нас.

Глава 2

Глава 2

День когда Виолетта вернулась с медового месяца.

Я лежала на огромной кровати, свесив ноги и болтая ими в воздухе. Рядом, в своей роскошной люльке, сопел Нико. Его крошечные кулачки были сжаты, а ресницы, такие же длинные, как у папы, лежали на щеках. Кармела сидела в кресле рядом, не сводя с него глаз, и вязала что-то маленькое и голубое. В комнате пахло детской присыпкой и дорогим парфюмом — наша странная, но любимая смесь.

Вдруг у Кармелы на столике завибрировал телефон. Она глянула на экран, и лицо ее тут же озарилось — это звонила Виолетта!

— Привет, Виолетта! — почти пропела Кармела, поднося трубку к уху. — Как медовый месяц? — Я тут же привстала на локте, стараясь подслушать. — Загорела небось, как рак?

Я фыркнула, представив Ветту красной, как Фирари. Но Кармела вдруг замерла. Абсолютно. Она не двигалась, не моргая, уставившись в одну точку. Ее пальцы, перебирающие прядку, застыли.

— Мальчик?! — ее крик был таким пронзительным, что я вздрогнула, а Нико нахмурился во сне. — Ты сказала мальчик?!

Мальчик? У Виолетта мальчик? Серьезно?! Адреналин ударил в виски. Я слетела с кровати, как ошпаренная.

— Что там?! Что там?! — взвизгнула я, пытаясь вырвать телефон у Кармелы. — Дай мне телефон! Она про пол сказала, да? Дай!

— Погоди ты, дурная! Дай договорить! — отчитала она меня, отпихивая меня локтем, но на ее лице уже расцветала безумная, счастливая улыбка.

Я отскочила, но не сдалась, прыгая вокруг нее на одной ноге, как сумасшедшая. Эмоции переполняли меня! Мальчик! Настоящий наследник! Маленький Энтони! Я не сдержала еще один ликующий визг.

И все. Наш маленький тиран, Нико, которого мы с таким трудом укачали, счел это личным оскорблением. Его личико сморщилось, надулось, и он залился громким, требовательным плачем.

— Вот дура! — беззлобно прошипела на меня Кармела, уже переключаясь в режим мамы. — Ты разбудила его своим визгом!

— Сама ты его разбудила! — парировала я, но уже потише, заглядывая в люльку к орущему братишке. — Мама еще называется! Кричит на весь особняк!

Кармела уже не слушала меня. Она прижала телефон плечом к уху, бережно взяла Нико на руки и принялась его укачивать, приговаривая ласковые слова. Ее голос, обращенный к Виолетте, стал тихим, убаюкивающим:

— Тшшш, малыш, всё хорошо, мама тут... Ветта, извини, этот маленький тиран проснулся.

А потом ее лицо снова расплылось в счастливой улыбке, и она посмотрела на меня сияющими глазами.

— О боже, мальчик! Энтони, наверное, на седьмом небе! Поздравляю, родная! Поздравляю от всей души!

Я стояла рядом, все еще подпрыгивая от возбуждения, и широко улыбалась. Мальчик! У Виолетты будет маленький бандит! Я уже представляла, как буду его баловать, покупать ему самые крутые игрушки и учить всяким пакостям, от чего у Энтони будут дергаться глаза.

Кармела закончила разговор и положила телефон, все еще качая на руках успокаивающегося Нико.

— Ну что, — сказала она, сияя на меня. — Скоро у тебя появится новый объект для обожания. Готовься.

— Я всегда готова! — объявила я, гордо подняв подбородок. — Он будет самым модным малышом в штате! Я уже знаю, где купить крошечные кожаные куртки!

Кармела покачала головой, но в ее глазах читалось то же безумное счастье, что и у меня.

— Только без курток до его совершеннолетия, прошу тебя, — взмолилась она, но смеялась. — Одного сорванца в семье пока хватит.

Но я ее уже не слушала. Я уже листала в телефоне каталоги детских вещей, прикидывая, во что бы такое эдакое облачить будущего гангстера.

Прошло пять месяцев.

Я влетела в особняк Скалли, как ураган, с огромной сумкой, набитой детскими вещами. Кармела, к моему огромному сожалению, не смогла приехать — наш маленький тиран Нико подхватил простуду, и она осталась с ним. Но Шарлотта была здесь, и ее рыжие волосы сияли, как медный закат, скрашивая отсутствие Кармелы.

Мы устроились в большой гостиной. Виолетта восседала в глубоком кресле, как королева на троне, ее живот возвышался перед ней, как огромный, тугой шар. Мы с Шарлоттой сидели напротив. Стройные, легкие.

— Ну так что, Лючио так и не сказал, кого он выбрал? — спросила она у меня, отхлебывая свой безалкогольный коктейль.

— Папа? Ещё нет, — вздохнула я, играя соломинкой в своем мохито. — Тянет с решением, как всегда. Надеюсь, что всё закончится нормально.

— И я надеюсь, — кивнула она искренне.

Шарлотта молча наблюдала за нами, перебирая виноград в хрустальной вазочке. И вдруг Виолетта поморщилась. Сначала еле заметно, потом сильнее. Ее рука инстинктивно потянулась к животу.

— Ай, — прошептала она непроизвольно.

Шарлотта моментально встрепенулась, отложив виноград.

— Что случилось? — её голос прозвучал собранно, но с лёгкой тревогой.

Я замерла с бокалом на полпути ко рту. Виолетта поморщилась снова, и по ее лицу я увидела — это было не просто неудобство.

— Всё, — выдохнула она, уже понимая. Она медленно, с усилием поднялась с кресла. — Всё, девочки. Начинается.

В комнате повисла мгновенная, оглушительная тишина. Я застыла с широко раскрытыми глазами. Шарлотта вскочила на ноги, её лицо моментально перешло в режим полной боевой готовности.

— Твою мать, — выдохнула я, подскакивая с места так резко, что мой стакан с мохито полетел на пол со звонким хрустальным звоном. Мне было плевать.

— Я найду Шона, — бросила Шарлотта коротко и деловито и выбежала из гостиной, её шаги быстрые и чёткие по паркету.

Виолетта снова поморщилась, ее пальцы впились в ткань кресла. Я мгновенно оказалась рядом, моя рука легла поверх ее, тёплая и уверенная.

— Так, Виолетта, дыши, — прошептала я, глядя ей прямо в глаза, заставляя свое обычно беззаботное лицо стать собранным и серьёзным. — Вдох-выдох.

Она попыталась повторить, но дыхание сбилось.

— У вас... сумка... та, собранная в роддом? — спросила я, и у меня похолодело внутри.

Глава 3

Глава 3

Три месяца пролетели как один миг. Мне стукнуло двадцать пять. Отметили скромно, только своими — папа, Кармела, я. Даже Виолетта с Энтони не приехали, сославшись на дела с малышом. Было как-то тихо и не по-праздничному, но я не стала заморачиваться. Папа, видимо, не хотел шума.

Я уже была готова к выходу — сегодня мы с девочками собирались за детскими вещами для Нико и Логана, настоящий девичник с обсуждением всех сплетен — когда ко мне подошел охранник. Его лицо было каменным.

— Босс хочет, чтобы вы зашли к нему, — проговорил он холодно, без лишних эмоций.

Мое сердце почему-то екнуло. Не сейчас. Не перед самым выходом. Но ослушаться было нельзя. Я кивнула и направилась в его кабинет, по пути пытаясь смахнуть с юбки невидимую пылинку и сделать беззаботное лицо.

Постучалась. Его низкий, властный голос разрешил войти. Я открыла тяжелую дубовую дверь.

Воздух в кабинете был густым и сладковатым от дорогой сигары. Папа сидел за своим массивным столом, от него медленно поднимался сизый дымок. Он смотрел на меня своими пронзительными карими глазами, в которых читалась вся тяжесть его решений.

— Пап? — проговорила я, натянув самую беззаботную улыбку, какая у меня была. — Я уже опаздываю, девочки ждут. Что случилось?

— Садись, — он указал на стул перед столом коротким, точным движением руки. Никаких эмоций.

Улыбка на моем лице дрогнула. Я медленно подошла и опустилась на кожаное кресло, чувствуя, как внезапная тревога сжимает горло. Все эти месяцы я гадала, строила предположения, шутила на эту тему с Кармелой. Но сейчас, под его тяжелым взглядом, все шутки куда-то испарились.

— Тебе вот двадцать пять уже, — начал он неторопливо, делая очередную затяжку и выпуская дым колечком. — Потому я расскажу тебе, кто твой муж.

Время словно замедлилось. Сердце застучало где-то в висках. Вот оно. Сейчас. Узнаю имя того, с кем мне предстоит связать жизнь.

— Ну ка, говори, — я выдавила из себя подобие улыбки, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Внутри все замерло в напряженном ожидании. — Давай, давай.

Он посмотрел на меня прямо, его взгляд был непроницаемым.

— Каспер Риццо.

Моя улыбка сползла с лица, как маска, разбившаяся о каменный пол. В ушах зазвенела абсолютная, оглушительная тишина, в которой я услышала лишь бешеный стук собственного сердца. Мир не рухнул. Он замер. Застыл в одной ужасающей, леденящей душу точке.

Каспер Риццо. Ледяной взгляд. Мертвые глаза. Человек, похоронивший свою любовь и заморозивший себя вместе с ней. Тот, от кого меня до сих пор бросало в дрожь.

Я не могла пошевелиться. Не могла вымолвить ни слова. Я просто сидела и смотрела на отца, пытаясь найти в его строгом лице хоть намек на шутку, на ошибку. Но там ничего не было. Только холодная, неоспоримая реальность.

Внутри все опустошилось. Все мои мечты о «прикольном» парне, о страсти, о борьбе — рассыпались в прах, сменившись леденящим ужасом и горьким разочарованием. Он выбрал для меня не мужа. Он выбрал мне тюремщика. Или приговор.

Секунда оглушительной тишины. Мозг отказывался верить. Это какая-то больная, неуместная шутка. Проверка на прочность. Что угодно, только не правда.

— Погоди, ты шутишь? — из моего горла вырвался резкий, неестественный смешок, больше похожий на лай. Я даже глазам своим не поверила, глядя на его каменное лицо. — Хорошая шуточка, пап. Прямо в точку. Но мне правда пора.

Я сказала это быстро, с натянутой улыбкой, уже поворачиваясь к выходу, всем видом показывая, что не собираюсь принимать участие в этом больном розыгрыше. Нога уже сделала первый шаг по толстому ковру.

— Это не шутка, Алессия.

Его голос. Спокойный. Ровный. Абсолютно бесстрастный. В нем не было ни злорадства, ни сожаления. Просто констатация факта. Он произнес это так же просто, как если бы сообщал о смене погоды.

И этот тон, эта ледяная невозмутимость добили меня окончательно.

Я не помню, как оказалась за дверью. Просто в следующий миг я уже стояла в полутемном коридоре, прислонившись спиной к холодной деревянной панели. Дверь в кабинет отца была закрыта. Тяжелая, дубовая, начищенная до блеска. Как дверь в склеп.

В висках стучало. Бешено, гулко, отдаваясь эхом во всем теле. Я слышала этот стук, чувствовала, как кровь пульсирует в пальцах, сжимающихся в кулаки. Но внутри... внутри было пусто. Абсолютно, звеняще пусто. Сердце не разбилось. Оно просто перестало биться. Замерло, превратилось в комок колотого льда где-то в районе желудка.

Я сделала шаг. Потом другой. Ноги были ватными, не слушались. Я шла по коридору, не видя ничего перед собой. Роскошные гобелены, зеркала в золоченых рамах, дорогие вазы — все расплылось в слепое пятно.

Каспер Риццо. Ледяные глаза. Вечная маска безразличия. Человек-призрак, похоронивший свою душу вместе с женой. Мой муж.

Из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, не то смешок, не то рыдание. Я прижала ладони к лицу, но слез не было. Только холод. Пронизывающий, до костей.

— Алессия?

Голос Кармелы прозвучал будто сквозь вату. Густую, плотную, заглушающую все звуки. Я поморгала, пытаясь вернуть фокус. Пейзаж за окном медленно плыл, мелькали огни, дома. Я сидела в машине. На пассажирском сиденье. Мы ехали.

— Да? — мой собственный голос прозвучал отчужденно, глухо, будто доносился из другой комнаты.

Я повернула голову и увидела Кармелу. Она смотрела на меня, ее карие глаза были полны беспокойства. В них отражались огни встречных фар, и в их теплом свете я увидела свое бледное, потерянное отражение.

— С тобой что-то не так, — она мягко прошептала. — Ты как
во сне. С порога такая. Что случилось? Расскажи мне.

Ее слова доходили до меня с опозданием, как эхо. «Расскажи мне». Рассказать? Как? Какими словами описать этот ледяной ужас, это чувство падения в бездну? Как выговорить имя, которое теперь навсегда привязано к моей судьбе?

Я покачала головой, резко, почти судорожно, и отвернулась к окну, чтобы она не видела дрожи в моих губах.

Глава 4

Глава 4

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Я отсчитывала каждую секунду в ледяной тишине своего личного ада. Комната стала моей клеткой, а я — загнанным зверем, в котором бушевали только два чувства: всепоглощающая ярость и жгучее, неукротимое желание сбежать. Сбежать от этого дома, от этого кольца на пальце, от своего будущего.

Я не разговаривала ни с кем. Слова застревали в горле комом горькой ваты. Я отвечала кивками или игнорированием. Даже с Кармелой, которая тихо стучала в мою дверь, оставляла подносы с едой, которые я чаще всего не трогала, и смотрела на меня глазами, полными немой боли.

На восьмое утро я механически умылась. Вода была ледяной, но я почти не чувствовала ее. В зеркале смотрело на меня бледное, отчужденное лицо с темными кругами под глазами. Я натянула первое попавшееся платье и спустилась вниз.

Завтрак проходил в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Я уставилась в свою тарелку, не видя еды, чувствуя на себе тяжелый, оценивающий взгляд отца и тревожный — Кармелы.

И тогда он нарушил молчание. Его голос прозвучал нарочито мягко, ласково, но для моих ушей это было похоже на скрежет металла.

— Кармелочка, съездите с ней за платьем, — произнес отец, обращаясь к ней, но его слова были приговором для меня.

Платье. Для свадьбы. Моей свадьбы.

Кармела вздрогнула, как от удара током. Она отложила вилку, ее пальцы слегка дрожали.

— Хорошо, — выдохнула она, и в этом одном слове слышалась вся ее тревога, вся ее беспомощность перед волей отца.

Этого было достаточно. Этого проявления покорности. Этого признания того, что ритуал подготовки к моей казне продолжается.

Я резко встала, отодвинув стул с оглушительным скрежетом по паркету. Я не посмотрела ни на кого. Просто развернулась и вышла из столовой, оставив за спиной давящую тишину и полную тарелку.

Я шла по коридору, не видя ничего перед собой. Платье. Они будут выбирать платье, в котором меня поведут к алтарю. К алтарю с ним. К Касперу Риццо.

Я остановилась у огромного зеркала в холле. Моё отражение было бледным призраком. И на руке у этого призрака, на безымянном пальце, холодно сверкало то самое кольцо. Я сжала кулак, так сильно, что ногти впились в ладонь. Но снять его было так же невозможно, как и сбежать.

Где-то позади послышались легкие, торопливые шаги Кармелы. Она догоняла меня, чтобы исполнить приказ. Чтобы отвести меня выбирать саван.

Я шла по коридору, не оборачиваясь на ее шаги. В горле стоял ком, а в груди — ледяная глыба. Платье. Это слово звучало как насмешка.

— Можешь даже не стараться, я пойду голой, — выпалила я, не оборачиваясь, и мой голос прозвучал хрипло и вызывающе. Пусть знает. Пусть все знают, что я не буду притворяться, не буду надевать маску счастливой невесты.

Но Кармела догнала меня. Ее пальцы, теплые и мягкие, обхватили мою руку, заставив замедлить шаг. Она не держала силой, просто касалась, умоляя остановиться.

— Алессия, послушай меня, пожалуйста, — прошептала она, и в ее голосе слышались слезы. — Пожалуйста, я тебя прошу. Просто сделай так, как просят. Ему нужна жена не для любви, ему нужна жена для статуса. Для видимости. Чтобы закрыть дыру, которую оставила... которая образовалась. Ты можешь жить своей жизнью. Просто... играй роль.

Ее слова должны были утешить. Но они лишь ранили глубже. «Играй роль». Стань приложением к его титулу. Украшением, которое молчит и не мешает.

Я резко повернулась к ней, и слезы наконец вырвались наружу, горячие и горькие.

— А может, я хочу любовь? — мой голос дрожал, срываясь на высокой ноте. — Может, я хочу, чтобы мне говорили, как меня любят? Хочу детей. Настоящих, желанных детей, а не... наследников для продолжения рода! Хочу счастья! Разве это так много? Разве я не заслуживаю того, что есть у Виолетты?!

Кармела смотрела на меня, и ее глаза тоже блестели. Она сжала мою руку крепче.

— Ну вдруг будет тебе счастье с ним. Откуда ты знаешь? — она пыталась говорить убедительно, но сама, кажется, в это не верила. — Посмотри на Виолетту. Она боролась за любовь. Она горела постоянно. А сейчас? Сейчас она счастлива. У неё ребенок. У неё семья.

— Разные ситуации! — почти закричала я, вырывая руку. — Энтони... он был жестоким, да. Холодным. Но в нем всегда был огонь! Всегда была страсть, даже если это была страсть к власти и контролю! В нем была жизнь! А Каспер... он просто пустота. Мертвец в дорогом костюме! Как можно бороться за то, чего нет?!

Кармела вздохнула, и ее плечи опустились. Она искала аргументы, цеплялась за последнюю соломинку.

— Ее ситуация была сложнее. Она была обычной, не из нашего мира, работала в стриптиз-клубе. Энтони сделал её насильно своей. Вспомни, как он издевался над ней первые месяцы. Вспомни, как она ушла на год. Вспомни, как её мать убил Риккардо. Как её похитили и пытали.

Она говорила, и передо мной вставали все те ужасы, через которые прошла Виолетта. Боль, унижение, страх, потери.

— Но она не сдалась, — голос Кармелы стал тише, но тверже. — Она жила дальше. Она боролась. За каждый клочок своего счастья. Не сдавайся и ты. Не сдавайся до конца.

Она смотрела на меня с такой верой, с такой надеждой, что стало больно. Она видела в меня отражение Виолетты. Но я не была Виолеттой. Я была всего лишь Алессией. Испорченной, избалованной дочерью мафиозного босса, которая никогда по-настоящему не боролась ни за что в своей жизни. И я не знала, есть ли во мне хоть капля той силы, что была в моей подруге.

Я отвернулась, не в силах больше выдерживать ее взгляд.

— Я не она, — прошептала я в пустоту. — Я не знаю, смогу ли я бороться с призраком.

Ее слова врезались в меня, как ножи. Каждое — отдельный, точный укол в самое больное место.

— Я просто прошу тебя, ради себя же самой. Не испытывай судьбу. Борись.

Она говорила тихо, но с такой силой, с такой отчаянной убежденностью, что я невольно подняла на нее глаза. Ее лицо было искажено болью, но в глазах горел огонь. Огонь, которого не было во мне.

Глава 5

Глава 5

День свадьбы.

В комнате царила неестественная, натянутая тишина, нарушаемая лишь щелчком заколок и шуршанием платья визажистки. Я сидела перед зеркалом, наблюдая, как умелые руки укладывают мои темные волосы в строгую, идеальную шишку. Каждый локон, каждая прядь подчинялись железной воле стилиста, словно отражая то, что происходило со мной самой — меня упаковывали, готовили к церемонии, в которой я была главным экспонатом, а не участницей.

В отражении я увидела, как дверь приоткрылась, и в комнату вошли они. Виолетта и Кармела. Контраст был настолько разительным, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Виолетта была вся в черном. Глубоком, бархатном черном, таком же, как мое платье. Ее ослепительно белые волосы, уложенные в волны, и это траурное платье создавали образ призрака, мрачного ангела, сошедшего с какой-то готической гравюры. Ее макияж — дымчатые смоки-айс и сочные бордовые губы — делали ее лицо еще более бледным и выразительным. И эти губы... они были чуть размазаны. Я не удивилась бы, узнав, что это «работа» Энтони.

Кармела же, стоявшая за ее спиной, казалась воплощением нежности и света в своем нежно-розовом платье, которое идеально гармонировало с ее темно-русыми волосами, уложенными в мягкую, элегантную прическу. Она выглядела как напоминание о том, какой могла бы быть эта свадьба. Обычной. Светлой.

Я поймала ее взгляд в зеркале и задала вопрос, который вертелся у меня на языке:

— Ты почему в черном? — мой голос прозвучал глуховато.

Виолетта усмехнулась, и в ее улыбке читалась знакомая дерзость и солидарность.

— Так сказать, забастовка всем забастовкам, — сказала она, и ее глаза блестели мрачным огнем. Она понимала. Понимала все без слов. И своим нарядом говорила мне: «Ты не одна».

В этот момент Кармела, внимательно разглядывая подругу, мягко заметила:

— У тебя помада размазана.

Виолетта скривилась, дотронувшись до губ пальцем.

— Этот чертов Энтони, — прошипела она беззлобно, но с оттенком досады. — Есть помада?

Визажист, сохраняя невозмутимое профессиональное спокойствие, молча протянул ей ту самую бордовую помаду. Виолетта уверенно провела ей по губам, восстанавливая безупречность своего мрачного образа, ее движения были точными и быстрыми.

Я смотрела на них — на Виолетту, мою союзницу в трауре, и на Кармелу, мой тихий якорь в этом безумии. И впервые за этот день что-то дрогнуло внутри ледяной глыбы, что сдавило мне грудь. Не радость. Нет. Но чувство, что я не одна на этой войне. Что даже в самом темном ритуале можно найти своих призраков и своих ангелов.

— Так, моя темная Алессия. Сегодня мы с тобой готки, — хихикнула Виолетта, и в ее смехе слышалась не веселость, а скорее мрачная, бунтарская решимость. Мы были двумя островами черного цвета в море ожидаемой свадебной белизны.

— Не то слово, — фыркнула я в ответ, пытаясь скрыть дрожь в голосе под маской бравады. Визажист сделал последний штрих, и я поднялась со стула. Ноги были ватными, а тяжелое платье внезапно показалось невыносимо громоздким.

— Пора идти, — улыбнулась мне Кармела, и ее улыбка была мягкой, ободряющей, словно луч света, пытающийся пробиться сквозь грозовые тучи. Она протянула мне букет. Не нежные белые розы, как она предлагала, а темно-бордовые, почти черные розы, обвитые колючей проволокой вместо ленты. Это было идеально.

Я кивнула, сжимая стебли в вспотевших ладонях. Мы вышли втроем в полутемный коридор. И тут мое сердце екнуло.

К стене, заложив одну руку в карман брюк, непринужденно облокотился Энтони. Его осанка, как всегда, выдавала в нем хищника, даже в такой день. Темные волосы растрепанны. Но когда его взгляд упал на Виолетту, что-то в нем изменилось. Его голубые глаза, обычно холодные и расчетливые, как у акулы, вдруг ожили. В них заплясали те самые «чертики» — искорки дикого, неукротимого собственничества и
обожания, которые он, казалось, хранил только для нее.

— Льдинка, мне ещё долго ждать? — прозвучал его хриплый, низкий голос. В нем сквозь привычную холодность пробивалось нетерпение, почти что шаловливость
.

Виолетта повернулась к нему, и на ее губах играла та самая, знакомая только им двоим, дерзкая улыбка.

— Сколько надо. Скажи спасибо, что я вообще тебя взяла. Оставила бы с Логаном, — прошептала она, но так, что каждое слово было отлично слышно.

— Это я тебя взял, — парировал он беззлобно, но с непоколебимой уверенностью, от которой по спине пробежали мурашки.

— Все, Энтони, не беси меня, — она сделала шаг к нему, и хотя он был выше и мощнее, в ее позе читалось полное бесстрашие. — Иди уже туда, куда надо.

Он выпрямился, поправил идеально сидящий пиджак, и его взгляд скользнул на меня. Глаза снова стали ледяными, оценивающими. Он кивнул, коротко, почти формально.

— Удачи тебе в браке.

Его слова прозвучали как приговор. Как констатация факта, лишенная всякого тепла или искреннего участия.

— Энтони! — прошипела злостно Виолетта, и в ее голосе впервые прозвучал настоящий гнев. Она толкнула его плечом, заставляя сделать шаг к выходу. — Хватит.

Он позволил себя оттолкнуть, и на его губах на мгновение мелькнула та самая, хищная усмешка, прежде чем он развернулся и ушел, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

Я стояла, все еще сжимая в руках колючий букет, и чувствовала, как лед внутри меня сковывает все тело. Его «пожелание» удачи прозвучало не как напутствие, а как напоминание о том, в какую игру я ввязалась. Игру, где не будет ни пощады, ни поддержки.

— Не слушай этого Денди, — прошептала Виолетта, когда шаги Энтони окончательно затихли. Ее голос был тихим, но в нем звучала стальная уверенность, способная разрушить ледяную скорлупу, в которую меня погрузили его слова.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь стряхнуть оцепенение. Его холодное «пожелание» все еще висело в воздухе, как ядовитый газ. Но я не могла позволить ему отравить меня. Не сейчас.

Глава 6

Время замедлилось, растянулось в тягучую, мучительную паузу. Я чувствовала на себе тяжесть сотен взглядов, словно физическое давление. Они ждали. Ждали моего слова, которое должно было поставить финальную точку в этой церемонии.

Мой взгляд скользнул по священнику. Его лицо было бледным, испуганным, он нервно перебирал край молитвенника, явно желая оказаться где угодно, только не здесь.

Я посмотрела на людей. На их любопытные, жадные до зрелища лица. На их притворное участие и скрытое осуждение.

Я увидела Кармелу. Она стояла, сцепив руки так, что костяшки побелели. Она кусала свою нижнюю губу до крови, и в ее глазах стояли слезы — слезы бессилия и боли за меня. Ее молчаливая поддержка жгла меня сильнее любого осуждения.

Я встретилась взглядом с отцом. Он стоял неподвижно, его лицо было каменной маской дона Манфреди. Ни тени сомнения, ни искры сожаления. Лишь холодная, непоколебимая уверенность в правильности своего выбора. В том, что я — всего лишь разменная монета в его большой игре.

И тогда я медленно подняла голову и посмотрела на него. На Каспера.

Он стоял все так же неподвижно, его поза была расслабленной, почти небрежной. Но теперь его взгляд был прикован не к пустоте где-то позади меня, а ко мне. Его ледяные голубые глаза, бездонные и пустые, изучали мое лицо. В них не было нетерпения, гнева или ожидания. Лишь холодное, отстраненное любопытство. Как будто он наблюдал за интересным экспериментом, исход которого ему был в принципе безразличен.

Он ждал. Ждал моего ответа с тем же бесстрастием, с каким ждал бы прогноза погоды. Мои чувства, мой страх, мое отчаяние — ничто из этого не имело для него никакого значения. Я была просто еще одним пунктом в списке дел, который нужно отметить.

И в этом ледяном, абсолютном безразличии было что-то такое унизительное, такое обесчеловечивающее, что во мне вдруг что-то перещелкнуло. Ярость, которую я пыталась сдержать все это время, прорвалась наружу. Не истеричная, не слепая, а холодная, острая, как лезвие.

Он не видел во мне человека. Так почему я должна играть по человеческим правилам?

Я задержала взгляд на его пустых глазах, впитывая их холод, и медленно, четко выдохнула то единственное слово, которое от меня ждали. Оно прозвучало не как клятва, а как приговор. Себе. Ему. Всей этой жалкой пародии на свадьбу.

Ответ, который разорвал тишину, был тихим, но абсолютно четким, и он навсегда изменил ход моей жизни.

— Да.

Слово сорвалось с моих губ. Оно прозвучало тихо, хрипло, лишенное всяких эмоций, но абсолютно четко в гробовой тишине. Оно не было согласием. Оно было капитуляцией. Подписанием собственного смертного приговора.

Священник, казалось, выдохнул все напряжение, копившееся в нем за эти мучительные минуты. Его плечи опустились, и он поспешно, почти торопливо, произнес заключительные слова, словно боясь, что я передумаю или что из особняка вырвется разгневанная Виолетта:

— Объявляю вас мужем и женой. Жених, можете поцеловать свою невесту.

Последняя фраза повисла в воздухе, ударив меня с новой силой. Поцеловать. Мысли о том, что его губы коснутся моих, вызвали такую волну омерзения и паники, что у меня перехватило дыхание. Все мое тело напряглось, готовое отпрянуть.

Я замерла, не в силах пошевелиться, ожидая... Чего? Холодного, формального прикосновения? Унизительной для нас обоих попытки изобразить хоть каплю нежности?

Но Каспер не двинулся с места.

Он не наклонился. Не сделал ни малейшей попытки приблизиться. Он просто стоял, все так же глядя на меня своим ледяным, безразличным взглядом. Казалось, сама идея физического контакта была для него так же отвратительна, как и для меня. Или, что более вероятно, он просто не видел в этом необходимости. Ритуал был соблюден, бумаги будут подписаны — зачем усугублять это ненужными телодвижениями?

Легкая, почти незаметная усмешка тронула уголки его губ. Не теплая. Насмешливая. Презрительная. Будто он читал мои мысли и находил мой страх забавным.

Затем он медленно, не спеша, поднял руку. Но не чтобы коснуться меня. Он просто взял мою руку — ту самую, на которой уже красовалось его кольцо. Его пальцы, холодные и сухие, обхватили мои, не сжимая, а просто фиксируя. Это было не объятие, не жест утешения или обладания. Это было... заявление. Публичная демонстрация того, что сделка состоялась. Я была его собственностью, и теперь он имел право на меня вот так — формально, безэмоционально.

Он повернулся, ведя меня за собой, чтобы спуститься с алтаря. Его прикосновение было легким, но неотвратимым, как щелканье наручников. Первый шаг в моей новой жизни — жизни миссис Риццо — был сделан. Не с поцелуя, а с холодного, делового рукопожатия.

Тишину, последовавшую за нашим ледяным «рукопожатием», внезапно нарушил скрип открывающейся двери особняка. Все взгляды, как по команде, резко метнулись туда.

На пороге стояла Виолетта. Ее ослепительно-белые волосы, ранее уложенные с безупречной точностью, были чуть растрепаны, словно она только что вырвалась из чьих-то объятий или сама провела по ним рукой в порыве ярости. На ее щеках горел румянец, а карие глаза, горящие мрачным огнем, были прикованы к нам с Каспером, к нашим сплетенным рукам.

Она замерла на мгновение, оценивая ситуацию, а затем ее подбородок дернулся вверх. Она выпрямила спину, одним властным, небрежным движением пригладила ладонью непокорные пряди и сделала шаг вперед. Ее походка была уверенной, почти вызывающей, а на губах играла легкая, загадочная улыбка, которая не сулила ничего хорошего. Она шла к нам, неся себя как королева, идущая навстречу мятежникам.

— Льдинка! — из темного проема особняка прозвучал голос Энтони. Он был низким, грозным и обжигающе холодным, как удар хлыста. В этом одном слове звучал приказ, предупреждение и обещание расплаты.

Гости замерли, затаив дыхание, превратившись в статую из любопытствующих лиц. Но Виолетта будто не слышала. Или сделала вид, что не слышит. Она продолжила идти, ее улыбка стала лишь шире, еще более дерзкой.

Глава 7

Утро не принесло облегчения. Я проснулась от того, что желудок сводило от голода, а в горле першило от слез, которые я не помнила, чтобы проливала. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы, казался неестественно ярким в этой стерильной комнате, подчеркивая каждую деталь безжизненного совершенства.

Я не стала искать что-то в гардеробе. Я надела то, что привезли из моего старого дома — мягкие, поношенные шорты и простой хлопковый топ. В этой одежде было хоть что-то от меня, от той Алессии, которой я была раньше. Я собрала волосы в небрежный пучок, чувствуя, как каждый мускул ноет от напряжения вчерашнего дня.

«Хочу есть. И жрать», — пронеслось в голове с животной силой. Голод был единственным, что казалось реальным в этом кошмаре.

Я вышла из комнаты. Коридор был таким же безмолвным и пустынным, как и прошлой ночью. Мои босые ступни бесшумно ступали по мягкому ковру, усиливая ощущение нереальности происходящего. Я спустилась по лестнице, и ее мраморная прохлада обожгла кожу.

Кухня оказалась огромным помещением в стиле хай-тек. Глянцевые поверхности, хромированные ручки, встроенная техника — все сияло девственной чистотой, будто сюда никогда не ступала нога человека. И что самое главное — здесь никого не было. Ни души. Ни повара, ни служанки, ни намека на то, что здесь готовят еду.

Воздух был пустым и прохладным, пахнущим озоном и чистотой.

«Не может быть», — промелькнуло в голове. Я подошла к массивному холодильнику и распахнула его. Свет внутри ослепительно вспыхнул, выхватив из полумрака... абсолютную пустоту. Полки, идеально чистые и сухие, сияли белизной. Ни крошки, ни пакета, ни банки. Ничего.

— Это просто смешно, — я тихо рассмеялась, и смех мой прозвучал хрипло и неуверенно в гробовой тишине. Это была уже не ирония, а начало настоящей, животной паники. Я захлопнула холодильник, и эхо гулко раскатилось по кухне.

Я вздохнула, провела рукой по лицу, чувствуя, как подступает отчаяние. Затем принялась рыскать по шкафам. Я открывала один за другим, и мои пальцы все чаще натыкались на ту же стерильную пустоту или на безупречно расставленные наборы посуды, которые выглядели как музейные экспонаты.

И вот, в самом дальнем углу, мои пальцы наткнулись на что-то знакомое. Я вытащила пачку дорогого, ароматного чая в вакуумной упаковке. Рядом стояла изящная стеклянная банка с тростниковым сахаром.

И все.

Чай и сахар. Завтрак для призрака в золотой клетке.

Я стояла посреди сияющей, безжизненной кухни, сжимая в руках эти два предмета, и понимала, что это — идеальная метафора моей новой жизни. Дорогая, безупречная оболочка и абсолютная, опустошающая пустота внутри. Даже накормить меня здесь было некому и нечем.

Я сидела за идеально чистым кухонным островом, сжимая в ладонях горячую чашку. Пар от чая со сладким привкусом сахара щипал глаза, но я не отводила взгляд от одной точки на глянцевой поверхности столешницы. Сознание медленно плыло, пытаясь осознать абсурдность ситуации: я, Алессия Манфреди, сижу одна в огромной, пустой кухне и завтракаю чаем, как нищая.

Шаги были такими же бесшумными, как и все в этом доме. Я не услышала, как дверь открылась, не заметила движения в периферии зрения. Поэтому его голос прозвучал неожиданно, заставив меня вздрогнуть и обжечься чаем.

— Алессия, верно? — проговорил мужской голос. Низкий, спокойный, лишенный всякой эмоциональной окраски, как и все здесь. — Я Ноэль. Ваш телохранитель.

Я медленно подняла взгляд. Передо мной стоял мужчина. Высокий, с широкими плечами, заполнявший собой пространство кухни. Его темные волосы были коротко стрижены, черты лица — резкие, угловатые, а глаза... глаза были тесными, темными и такими же непроницаемыми, как и у его хозяина. Он смотрел на меня не как на человека, а как на объект, за безопасность которого он несет ответственность.

— Да, — ответила я, мой голос прозвучал сипло от чая. Я сделала еще один глоток, пытаясь скрыть дрожь в руках и выиграть время.

— Босс не ест дома, потому нет повара или прислуги, — продолжил он, его взгляд скользнул по моей чашке с легким, почти незаметным презрением.

Горькая усмешка сорвалась с моих губ.

— Про меня тут вообще, видимо, насрать, — выдохнула я, вкладывая в слова всю свою горечь.

Но он будто не услышал. Или сделал вид, что не слышит. Его лицо не дрогнуло ни на миллиметр.

— Потому вам нужно одеться во что-то подходящее и... — он посмотрел на часы на своем запястье, точный, лишенный излишеств хронометр, — У вас есть пятнадцать минут, чтобы собраться и выйти на парадную лестницу. Вас будет ждать машина. Вас отвезут позавтракать в ресторан.

Приказ. Четкий, без возражений. Мой завтрак был распланирован, как и все остальное в моей новой жизни.

Я молча отставила чашку. Недопитый чай расплескался по идеальной поверхности стола. Я не стала вытирать. Пусть остается след. Пусть хоть что-то нарушает эту стерильную чистоту.

Я прошла мимо него, чувствуя на себе его спокойный, бдительный взгляд. Он даже не повернул головы, следя за мной, пока я не вышла из кухни. Пятнадцать минут. Чтобы переодеться из «чего-то неподходящего» в «что-то подходящее» и занять свое место в клетке на колесах. Мой день был расписан. И я уже ненавидела каждую его секунду.

Я поднялась к себе в комнату, двигаясь на автомате. Пространство все так же давило своим безупречным, бездушным порядком. Я не стала рыться в гардеробе в поисках чего-то «подходящего» — того, что соответствовало бы непонятным стандартам Каспера или его прислужника. Я надела первое, что попалось под руку из своих, привезенных из дома вещей — простое платье бежевого цвета из мягкого хлопка. Оно пахло домом. Там, далеко. Запахом моей комнаты, моей прежней жизни.

Я быстро заплела волосы в низкий хвост, чувствуя, как каждый мускул напряжен. Взяла телефон — единственную ниточку, связывающую меня с внешним миром, с Виолеттой, с Кармелой — и вышла из комнаты, не оглядываясь.