Veni, vidi, vici

Часть 1: Девушка, которая знала сепсис. Акт 0: До первого вздоха в Алезии. Глава 1. Маршрут через Бургундию

К шести утра хирургическое отделение университетской клиники уже не казалось ночным, хотя за высокими окнами всё ещё держался серый, влажный свет петербургского утра. В коридоре пахло хлоркой, спиртом, мокрой тканью халатов и тем железным холодом, который всегда идёт от металлических тележек, простоявших всю ночь под лампами. Вентиляция тянула ровно, без пауз. Под потолком дрожал белый свет. На сестринском посту кто-то перелистывал историю болезни, и сухой шорох бумаги слышался отчётливее человеческого голоса.

Лидия сняла внешние перчатки, вывернула их одним движением, бросила в контейнер, потянулась к дозатору с антисептиком и растёрла ладони, пока кожа не стала холодной и липкой. Потом взяла журнал, поставила дату, время, подпись, вписала препараты, расходники, замечания по дежурству. Ручка в пальцах сидела крепко, но сами пальцы уже слушались с тем запозданием, которое приходит к концу ночи. На сгибе локтя остался след от резинки одноразового рукава. Под глазами кожа потемнела. Волосы, собранные наспех, выбились у виска.

У двери ординаторской появилась старшая медсестра — крупная, свежая после короткого сна, с поджатыми губами и бодрым, почти раздражающим голосом.

— Воронцова, ты выписку по тринадцатой палате закончила?

— Закончила. На столе слева, в синей папке.

— Анализы подклеила?

— Подклеила.

— А консультацию кардиолога?

— Там же, внутри.

Старшая медсестра взяла папку, раскрыла на ходу, пробежала глазами, кивнула.

— Ладно. Хоть кто-то здесь пишет по-человечески, а не как курица лапой.

— Угу.

— Ты сейчас домой?

— Если ничего не сорвётся.

— Ничего не сорвётся, если сама не начнёшь геройствовать. Иди уже. Вид у тебя такой, будто тебя из центрифуги вынули.

Лидия подняла глаза, но ничего не ответила. Старшая медсестра уже ушла дальше по коридору, и там её голос сразу стал другим — жёстче, громче, для санитарки и двух интернов, которые не успевали за ней.

Из смотровой вышел младший ординатор Илья — худой, с вечно растрёпанной чёлкой и лицом, на котором усталость превращалась в нервное оживление.

— Лид, ты домой или сначала на кафедру?

— Домой.

— Счастливая. А мне ещё с доцентом сидеть. Сейчас будет объяснять, что я не так держу дренаж, хотя держал его не я, а сама жизнь, понимаешь?

— Не понимаю.

— Вот именно. Ты всегда так отвечаешь, будто ножом отрезаешь.

— Илья, не начинай.

— Да я и не начинаю. Я просто завидую. Это разные состояния.

Он улыбнулся, но тут же потёр лицо ладонью, сморщился и уже тише спросил:

— Слушай, ты вообще спала?

— Двадцать минут.

— Тогда ты не домой. Ты идёшь и падаешь.

— Сначала душ.

— Сначала душ, потом падать. Да.

Лидия закрыла журнал, выровняла стопку листов, отодвинула стул. В эту секунду в кармане халата завибрировал телефон. Она достала его не сразу: сначала сняла с шеи маску, потом машинально сложила очки в футляр и только после этого взглянула на экран.

Артём.

Илья заметил имя и приподнял бровь.

— Ого. Археология на связи.

— Иди.

— Иду, иду. Но если это предложение руки, сердца и лопаты, потом расскажешь.

Он ушёл, оставив после себя запах крепкого кофе из автомата и табака, въевшегося в куртку. Лидия провела пальцем по экрану и приложила телефон к уху.

— Да.

В трубке сразу послышался ветер, какой-то дальний гул, потом голос Артёма — живой, тёплый, слишком бодрый для такого часа.

— Ты не спишь?

— Уже нет.

— Это я слышу. Ты опять после ночной?

— Да.

— Тогда слушай внимательно и не бросай трубку после первой же фразы. Я в Бургундии.

— Это уже понятно.

— Спасибо, я польщён. Тут ветер, техника, люди роют землю и ругаются на трёх языках. И всё это выглядит так, будто мир ещё не окончательно испортился. Лид, приезжай.

Она молчала. На другом конце кто-то прокричал что-то по-французски. Артём отодвинулся, коротко ответил и вернулся к разговору.

— Не на день, не на прогулку и не ради красивых фото с холмами. Просто приезжай и поживи две недели там, где нет приёмного покоя, катетеров, скандалов из-за койко-мест и людей, которые вспоминают о тебе только тогда, когда им страшно.

— Я не могу вот так взять и уехать.

— Можешь. Ты же не в тюрьме.

— У меня отделение.

— У тебя накопились отгулы. Ты сама говорила.

— Это было давно.

— Отгулы от этого не испарились.

Лидия подошла к окну в конце коридора. Стекло было холодным. На улице шёл мелкий дождь, почти туман. Во дворе курили двое санитаров, спрятавшись под козырёк, и один всё время стряхивал воду с ресниц.

— Зачем я там тебе, Артём?

— Мне — затем, что я соскучился. Экспедиции — затем, что у нас половина людей живёт на кофеине и самоуверенности, а аптечка собрана так, будто её комплектовал человек, искренне верящий в силу подорожника. Но это не главное.

— А что главное?

Он ответил не сразу. Слышно было, как он вдохнул, будто только что поднялся бегом на склон.

— Главное, Лида, что ты говоришь как человек, у которого всё время закрыта дверь. Не на замок. На щеколду. Изнутри. Приезжай и посмотри хоть на что-нибудь настоящее, кроме этих белых стен.

— Настоящее — это что, раскоп?

— Настоящее — это земля, которая не врёт, если её не ломают лопатой. Это ветер. Это усталость, после которой можно просто сесть и молчать, а не дописывать три страницы отчёта. Это когда ты смотришь не в монитор, а на склон, и там нет ни одной лампы дневного света.

— Ты говоришь как экскурсовод.

— Я говорю как человек, который уже неделю ждёт, когда ты перестанешь быть героическим трупом и просто сядешь в самолёт.

— У меня нет собранных вещей.

— Соберёшь.

— У меня нет отпуска.

— Оформить можно.

— Ты всё раскладываешь слишком просто.

— А ты всё превращаешь в операцию на открытом сердце. Лид, скажи честно. Ты хочешь приехать?