Веник судьбы. Инструкция по выживанию.

Глава 1.

Глава 1

Яна терпеть не могла утро понедельника.
Не потому, что оно было понедельником — это как раз лечилось спортом, хорошим завтраком и саркастичным отношением к жизни. Она терпеть не могла утро, в котором всё было слишком правильно. Когда каждая вещь лежала на своём месте, когда кофемашина варила идеальный эспрессо, когда в зеркале отражалась девушка, у которой, чёрт возьми, всё получалось.
Вот это всегда настораживало.
Яна стояла босиком на тёплом полу кухни, тянулась, чувствуя, как тело отзывается на движение приятно и послушно. Спина, плечи, шея — ни зажимов, ни тяжести. Вчерашняя тренировка прошла идеально. Она вообще старалась жить так, чтобы организм не имел к ней претензий.
— Доброе утро, красавица, — сказала она своему отражению в чёрной глянцевой поверхности микроволновки.
Отражение ухмыльнулось.
Высокий хвост, светлые густые волосы, ухоженное лицо без излишеств, но с тем самым эффектом «ей и так хорошо». Яна никогда не делала ставку на броский макияж — у неё был другой козырь. Взгляд. Чёткий, живой, внимательный. Такой, от которого люди либо начинали нервничать, либо внезапно начинали говорить правду.
Интуиция у неё была зверская.
С детства.
Она включила чайник, вытащила из шкафчика стеклянную банку с травяной смесью, которую собрала сама. Мята, мелисса, чуть-чуть зверобоя, щепотка чего-то, что она добавляла интуитивно и не могла толком объяснить подписчикам.
Да, подписчикам.
Блог у неё был. Не огромный, но живой. Про здоровое питание, травы, тело, баланс и жизнь без истерик. Людям нравилось, что она не вещала сверху, а говорила как равная. Иногда с подколом. Иногда с прямотой, от которой хотелось либо обидеться, либо пойти и пересобрать свою жизнь.
— Сегодня у нас особенный день, — пробормотала Яна, заливая травы кипятком. — Сегодня я иду устраиваться на работу, где буду либо блистать, либо проклинать всё человечество. Третьего не дано.
Собеседование.
Аналитическая IT-контора. Не стартап-однодневка, а серьёзная структура с холодным стеклом, умными людьми и деньгами, которые не любят лишнего шума. Яна туда шла не за «мечтой», а за опытом. Испытательный срок, чёткие условия, минимум эмоций. Всё как она любила.
Телефон мигнул уведомлением. Сообщение от отца.
Удачи. Не торопись. Дыши.
Как всегда. Коротко. По делу. Без лишних слов.
Она улыбнулась краешком губ.
Отца она любила. По-своему. Он был сложным человеком. Высокий, холодный, сдержанный, всегда безупречно одетый, будто вышел не из дома, а с обложки журнала «Люди, которые ничего не объясняют». Про мать Яна знала только одно: её нет. Где — неизвестно. Почему — отец не говорил. И Яна давно перестала спрашивать.
Она вообще рано научилась не задавать вопросов, на которые не хотят отвечать.
Отец дал ей всё. Дом, образование, свободу. И при этом держал дистанцию, которую нельзя было назвать холодной — скорее, уважительной. Он никогда не лез в её жизнь, не проверял, не контролировал. Просто был рядом. Всегда. Как стена. Или как скала.
Она знала, что у него бизнес. Большой. Какой именно — не знала. Он никогда не говорил. А она никогда не лезла. Их это устраивало.
Яна оделась быстро. Строгие брюки, светлая блузка, пиджак — не скучный, а с характером. Кроссовки сменила на туфли уже в лифте. Посмотрела на себя в зеркало и хмыкнула.
— Ну что, офисный мир, держись. Я пришла.
Здание компании встретило её стеклом, светом и ощущением чужой территории. Яна любила такие места. Здесь всё было честно: либо ты подходишь, либо нет. Никто не обещал сказок.
Секретарь на ресепшене улыбнулась дежурно, проверила имя в списке, кивнула и проводила Яну в переговорную.
— Вас пригласят, — сказала она. — Присаживайтесь.
Яна села. Осмотрелась. Чисто. Минимализм. Стеклянный стол, удобные кресла, вид на город. Сердце билось ровно. Никакой паники. Только лёгкое предвкушение.
Дверь открылась.
И вот тут всё пошло не по плану.
Он вошёл спокойно. Уверенно. Так, как входят люди, которым не нужно доказывать, что это их пространство. Высокий, широкоплечий, в дорогом костюме, который сидел на нём не как униформа, а как вторая кожа. Тёмные волосы, аккуратная борода, спокойный взгляд.
И этот взгляд…
Он остановился на ней.
Яна почувствовала это сразу. Не просто посмотрел — увидел. И не как кандидатуру. Как… как что-то своё.
По коже пробежали мурашки.
— Здравствуйте, — сказал он, и голос оказался ниже, чем она ожидала. — Я Василий.
Василий.
Очень смешно, подумала Яна. С таким лицом и таким взглядом — Василий.
— Яна, — ответила она, пожимая руку. И едва заметно вздрогнула.
Контакт был… странный. Тёплый. Неправильный. Будто ладонь знала её. Или наоборот.
Он улыбнулся. Чуть-чуть. Так, что у неё внутри что-то щёлкнуло.
— Присаживайтесь, — сказал он, садясь напротив. — Расскажите о себе.
Она рассказывала. Спокойно. Чётко. Про образование, навыки, аналитику, работу с данными. Он слушал внимательно. Слишком внимательно. Не перебивал. Не листал бумаги. Смотрел на неё так, будто ловил не слова, а паузы между ними.
Яна ловила себя на том, что ей… сложно. Не потому, что он давил. Наоборот. Ей хотелось говорить больше. Глубже. А это она не любила.
— Почему именно мы? — спросил он.
— Потому что у вас нет истерики, — честно ответила она. — И потому что мне интересно, что вы не пишете в вакансиях.
Он рассмеялся. Тихо. Искренне.
— Хороший ответ.
Когда собеседование закончилось, Яна вышла из переговорной с ощущением, будто пробежала марафон, не двигаясь с места.
— Мы возьмём вас на испытательный срок, — сказал Василий напоследок. — Если вы не передумаете.
— Я не передумаю, — сказала она и вдруг поняла, что говорит это не только про работу.
В лифте она выдохнула.
— Что это вообще было? — пробормотала она себе под нос. — Он что, гипнотизёр?
Дом встретил её тишиной и светом. Отец был в гостиной. Стоял у окна, руки за спиной. Как всегда. Когда он обернулся, взгляд его смягчился.
— Ну? — спросил он.
— Взяли, — сказала Яна. — Испытательный срок.
— Хорошо.
Она заметила, как он внимательно смотрит на неё. Не в глаза — глубже. Как будто проверяет что-то внутри.
— Ты устала, — сказал он. — Пойдём. Я сделаю тебе чай.
— Пап, — усмехнулась Яна. — Я не разваливаюсь.
— Я знаю, — спокойно ответил он. — Именно поэтому.
На кухне он двигался уверенно, без суеты. Достал чашку. Насыпал травы. Не те, что стояли у неё. Другие. Запах был странный. Тёплый. Глубокий.
— Отдохнёшь, — сказал он, протягивая ей чашку. — После таких дней надо отдыхать.
Яна пожала плечами и сделала глоток.
Мир качнулся.
Первое, что она услышала, было раздражающее «ме-е-е».
— Да вы издеваетесь… — пробормотала Яна, открывая глаза.
Над ней был потолок. Деревянный. Неровный. С пучками сушёных трав, свисающих с балок. Воздух пах дымом, сеном и чем-то живым.
— Это что за квест… — она села, протёрла глаза. — Пап?!
В ответ — только крик петуха где-то снаружи.
Яна спустила ноги с лавки, встала, пошатнулась, посмотрела на себя.
Длинная светлая коса. Сарафан. Босые ноги.
— Так, — медленно сказала она. — Это уже не смешно.
Она вышла из избушки, упёрла руки в бока…
И уставилась на козу, которая стояла посреди поляны и смотрела на неё с явным укором.
Вокруг — глухой лес.
— Отлично, — выдохнула Яна. — Просто отлично. Я сейчас устрою кому-то разбор полётов.

Глава 2.

Глава 2.

Инструкция по выживанию: пункт первый — не сходить с ума вслух
Она стояла на пороге, уперев руки в бока, и смотрела на лес так, будто лес сейчас достанет из-за ближайшей сосны бумажку формата А4 и скажет: «Поздравляем, вы прошли вступительный тест. Теперь пройдите к стойке регистрации в ад».
Лес, правда, бумажек не выдавал. Лес вообще вёл себя максимально невежливо: шуршал, пах, дышал и делал вид, что он тут главный.
Коза — её Величество — жевала у корытца и тоже делала вид, что она тут главная. Петух орал где-то за избушкой так, будто его наняли мотивировать людей с утра: «Встаём! Живём! Страдаем!»
Ворон сидел на ветке и смотрел. Просто смотрел. Не улетал. Не моргал лишний раз. Молча наблюдал, как у человека на глазах разваливается привычная картина мира.
Она ещё раз вдохнула. Воздух здесь был другим. Он не был «свежим» — слово слишком простое. Воздух был густым, как настой: в нём чувствовалась сырая земля, смола, травяная горчинка и что-то едва уловимое, похожее на дымок, — будто где-то далеко горела печь, и этот запах мягко разносился по лесу, впитываясь в листья и в мох.
На поляне было светло. Свет не бил в глаза, не резал — он лежал ровно, как тёплая ткань. Сосны отбрасывали длинные полосы тени, а между ними мерцала золотая пыль — пылинки, мошка, не поймёшь. В траве шуршали невидимые существа, над головой переговаривались птицы, а где-то в стороне, за густыми кустами, тихо журчало — то ли ручей, то ли просто вода где-то пробивалась через камни.
Она обошла избушку ещё раз — медленно, как человек, который не верит в происходящее и надеется найти на задней стене наклейку «Декорации. Не трогать».
Наклейки не было.
Зато была сама избушка — крепкая, тёплая на вид, обжитая. Дерево потемневшее, но ухоженное. Крыша дранкой, местами покрытая мхом, будто природа решила: «ну ладно, поживёшь — но я буду рядом». У стены аккуратно сложенные дрова, бочка с водой, корытце, рядом деревянное ведро с железной ручкой. Сбоку — маленький навес, под ним — поленница и какие-то мешки. Земля вокруг утоптана, тропинки тонкими нитками уходят к бочке, к крыльцу и в сторону леса — туда, куда её, судя по всему, всё равно не пустят, потому что «не надо».
Она дошла до края поляны, остановилась, снова почувствовала это мягкое внутреннее сопротивление. Не страх — нет. Скорее, как будто кто-то очень вежливо, но непреклонно держал её за локоть: «дальше не стоит».
Она подняла бровь.
— Я поняла, — сказала она в пустоту. — Тут у нас режим «не уходить от локации». Очень мило. Ролевики, вы прям молодцы. Старательно. Дорогой реквизит. Коза — вообще звезда.
Коза мекнула и отвернулась. Её Величество не комментировало.
Она вернулась к крыльцу и опустилась на нижнюю ступеньку. Села ровно, как будто собиралась спокойно подумать, но вместо этого… хмыкнула.
Хмыкнула ещё раз.
А потом из неё вырвалось такое «ха», что она сама от неожиданности подпрыгнула.
— Нет… — сказала она и закрыла рот ладонью.
Но было поздно.
Смех пошёл волной. Сначала тихо, сдержанно, потом шире, громче — и вот уже она запрокидывает голову и ржёт так, как ржут люди, когда у них заканчиваются все нормальные реакции, и остаётся одна — истерическая, спасательная, единственная.
Она смеялась со вкусом. С рывками. С паузами, когда пытаешься вдохнуть и у тебя дрожит живот, и потом опять накрывает.
— Всё! — выдавила она между приступами. — Всё! Я… я… устроилась на работу! Я прошла собеседование! Меня взяли! А теперь… — она махнула рукой вокруг, — теперь я ведьма! С козой! И… и… у меня коса! И петух, который орёт, как мой будильник в семь утра, когда я хотела спать ещё пять минут!
Коза перестала жевать. Подняла голову. У неё вытянулась морда. Она смотрела на неё так, будто впервые в жизни усомнилась в выборе хозяйки.
Ворон переступил по ветке ближе. Скосил голову. Подошёл так, будто хотел убедиться, что человек не сейчас начнёт кусать кору.
Она смеялась ещё минуту. Потом ещё. И вдруг, как бывает в таких приступах, резко остановилась. Тишина ударила по ушам.
Она вытерла слезу — не потому что плакала, а потому что смех выжал из глаз всё, что мог.
Ворон оказался ближе, чем ей хотелось. Она посмотрела на него, прищурилась.
— Ты тоже, да? — сказала она. — Тоже пришёл посмотреть, как я деградирую.
Ворон моргнул. Спокойно.
Она вдруг заметила — у него будто бы чуть дернулась кожа вокруг глаза. Или ей показалось? Она наклонилась, прищурилась сильнее.
— Блин, у него глаз дёргается, — прошептала она. — Может, у него уже нервный тик начался… от моего смеха.
Ворон каркнул коротко. Как будто: «у меня был до тебя».
Она фыркнула и потерла лицо ладонями.
— Так. Тише едешь — дальше будешь, — произнесла она вслух, и в этой фразе вдруг прозвучал голос отца. Его любимая присказка. Сколько раз она её слышала? Сто. Тысячу. И всегда бесилась.
А сейчас… сейчас эта фраза была единственным, что звучало разумно.
Она выпрямилась, посмотрела вокруг уже иначе. Не как жертва, а как человек, который ищет опору.
— Осматриваемся, — сказала она себе. — Ищем логику. Ищем хоть что-нибудь, что объясняет, кто меня сюда запихнул.
Она снова обошла поляну — теперь медленно, как будто сканировала пространство взглядом. Заглянула под навес. Прошлась пальцами по стене избушки — дерево было шершавым, тёплым от солнца. Потрогала петли двери — настоящие, тяжёлые. Заглянула в бочку — вода чистая.
— Где камера? — пробормотала она. — Ну не бывает так без камеры. Обязательно где-то есть. Пень с дыркой. Птица с объективом. Ворон, кстати… ворон слишком подозрительный.
Она снова посмотрела на ворона.
— Эй. Ты не дрон? — спросила она строго. — Потому что если ты дрон, я тебя сейчас разберу. На запчасти. И сделаю из тебя… не знаю… скворечник.
Ворон не ответил. Он вообще был максимально неудобным существом: смотрел и молчал.
Она вздохнула.
— Ладно. Допустим, камеры нет. Тогда… — она прищурилась, — тогда меня отсюда не выпустят, пока я не выполню какой-то квест. Отлично. Прекрасно. Как в игре, только без сохранений.
Она откинулась назад, упёрлась ладонями в крыльцо и посмотрела на небо. Небо было глубокое, яркое, без единого провода, без самолётов, без вертолётов. Тишина сверху была такой, что хотелось шептать, чтобы не нарушить.
— Не сон… — прошептала она и снова ощутила, как холодком пробегает по спине. — Если это не сон, значит я… реально здесь.
Она поднялась и вошла в избушку. Внутри всё так же пахло травами, печью и чем-то домашним. Она подошла к столу и увидела — рядом со скалкой лежал маленький нож, точильный камень, аккуратно сложенная тряпка. Всё на месте. Всё как будто ждало хозяйку.
Она провела пальцами по столу, ощутила тонкую пыль. Не запущенность — просто жизнь.
— Хорошо, — сказала она. — Будем жить.
Снаружи послышались шаги.
Она замерла.
Шаги были не её. Тяжелее. И ещё — тихий скрип чего-то, будто по земле волокли мешок.
Она подошла к двери, осторожно приоткрыла её.
На поляне, со стороны леса, появилась старушка. Маленькая, сухонькая, но жилистая, будто сделанная из корней и терпения. На голове — платок, завязанный крепко. На плечах — старый, но чистый сермяжный серяк, подпоясанный верёвкой. Юбка тёмная, подол в траве. В руках — корзина, накрытая холстинкой. Рядом — мальчишка лет восьми-девяти, худой, нос картошкой, глаза большие. Он тащил мешок, который явно был тяжёлый, и пыхтел, как маленький паровоз.
Старушка увидела её — и тут же перекрестилась так быстро, будто боялась, что если не успеет, её схватят за ухо и утащат в печь.
Мальчишка тоже замер. Но не из страха — из любопытства. Он вытянул шею и смотрел на неё так, как смотрят дети на чужую собаку: страшно, но очень хочется потрогать.
Она вышла на порог и снова инстинктивно упёрла руки в бока. Это, похоже, было её единственной рабочей стратегией в этом мире: «руки в бока и лицо хозяйки положения».
Старушка сделала шаг вперёд, остановилась на уважительном расстоянии и заговорила — певуче, странно, чуть иначе, чем привычная речь, но понятно:
— Ягинюшка… матушка… мы к тебе с просьбицей пришли.
Она моргнула.
— Кто? — переспросила она и почувствовала, как у неё дернулся глаз. Сначала один. Потом второй. — Ягиня?
Старушка прищурилась, будто проверяла, не шутит ли она.
— А ты что ж, матушка, — сказала она осторожно, — уморилась? Не помнишь, как тебя кличут? Глаз у тебя… — она снова перекрестилась, — глаз у тебя не по-людски пляшет.
Она почувствовала, что и правда моргает. Быстро. Нервно. И теперь, кажется, оба глаза решили жить своей жизнью. Она моргала, как светофор на оживлённом перекрёстке, и уже почти слышала внутри себя голос: «остановитесь, вы позорите меня перед деревенскими».
— Да всё нормально, — резко сказала она. — Это… режим адаптации. У меня… обновление системы.
Старушка замолчала. Мальчишка открыл рот.
— Баба-Яга! — выпалил он вдруг. — Ты не переживай! Мы тебе яйца свежие принесли! Не как в прошлый раз!
И тут старушка, не меняя выражения лица, дала мальчишке подзатыльник. Звонкий, но не злой — воспитательный.
— Тьфу на тебя, Прошка! — шипнула она. — Язык твой — бесовский. Молчи, пока не спросили.
Она замерла. Повернулась к мальчишке медленно. Очень медленно. Бровь поднялась. Лицо стало таким, что ворон на ветке, кажется, чуть отъехал назад.
— Как ты меня назвал? — ласково спросила она, и это «ласково» было ровно из тех слов, которые люди произносят перед тем, как устроить тебе психологический разбор полётов на всю жизнь. — Баба… кто?
Прошка сглотнул, но отчаянная смелость детей — вещь крепкая.
— Баба-Яга, — повторил он тише. — Ну… так мужики говорят. Ягиня. Баба-Яга. Ты же… — он махнул рукой в сторону избушки, — ты тут живёшь. Значит ты она.
Старушка махнула рукой, будто отгоняла дурной глаз.
— Чур меня, чур… — пробормотала она, но в голосе слышалось не столько презрение, сколько привычка: так говорят, когда страшно и надо сделать вид, что ты не боишься.
Она резко выпрямилась.
— Это ты что решила, что я на тебя порчу наводить буду? — сказала она, и в голосе прозвучала такая городская интонация, что сама себе удивилась. — Я, между прочим, ещё даже не решила, что я тут делаю.
Старушка моргнула.
— Матушка… — осторожно сказала она. — Ты это… сердитая сегодня. Мы ж с миром.
Она подняла корзину.
— Мы к тебе с просьбицей. У малого зуб болит. Вон, — она ткнула пальцем в Прошку, — ночь не спал, скулил, аж у меня уши завяли. Мы тебе принесли… что смогли. Двадцать яиц, репы немного, каши, муки. Лука положили. И чесноку дикого — на запах, чтобы злое не липло.
Прошка кивнул, как будто подтверждал: «да-да, чеснок очень серьёзный».
Она стояла на пороге и чувствовала, как внутри у неё на секунду всё замирает. Потому что реальность только что дала ей самый простой, самый бытовой удар: «зуб болит». Это не миф. Не квест. Это боль ребёнка. И люди пришли к ней — не потому что она красивая, не потому что богиня, а потому что… «Ягиня».
Она снова моргнула. На этот раз — медленно.
— Зуб болит… — повторила она и посмотрела на мальчишку.
Прошка стоял, зажав щёку ладонью, и пытался держаться, но глаза у него уже были влажные. Он смотрел на неё настороженно, как на последнюю надежду и потенциальную угрозу одновременно.
— Покажи, — сказала она.
Прошка нерешительно убрал руку. Щёка была чуть припухшая. Он открыл рот, как смог, и тут же поморщился.
Она сделала шаг к нему, наклонилась. Запах у мальчишки был обычный — хлеб, дым, трава. Не грязь. Не страх. Просто ребёнок.
— Больно, да? — спросила она, и голос вдруг стал мягче. Она тут же внутренне поморщилась: «не разводи лирику, мы тут комедию пишем», но ребёнку было всё равно.
Прошка кивнул.
Старушка сразу оживилась.
— Мы ж думали, матушка, ты поможешь. Ты ж травы знаешь. Ты ж ведающая.
Слова «ведающая» и «травы» ударили внутри знакомым откликом. Она вдруг почувствовала, как в пальцах начинается лёгкое покалывание, будто ей дали невидимую подсказку.
Она оглянулась на избушку, потом на лес.
Пальцы покалывало сильнее, когда взгляд падал на определённые места: на пучки трав под навесом, на бочку, на край леса.
— Отлично, — пробормотала она себе. — У меня теперь компас в пальцах. Папа, ты гений. Я тебя потом убью. С любовью.
Старушка насторожилась.
— Ты чего шепчешь, матушка?
— Ничего, — улыбнулась она. — Просто разговариваю со своими… внутренними бесами.
Старушка снова перекрестилась.
— Ну не пугай, матушка. У меня и так сердце не молодое.
Она выпрямилась, делая лицо «я уверенная хозяйка жизни», и сказала:
— Ладно. Ставьте корзину. Мешок — туда. А ты, Прошка, стой смирно, пока я не передумала.
Прошка моментально стал смирным.
Они занесли корзину на крыльцо. Старушка тяжело вздохнула, будто делала великое дело, и всё равно поглядывала на неё с осторожностью.
— Как тебя звать-то, бабушка? — спросила она, потому что понимала: без имён она потом утонет в «бабка/малец/люди».
Старушка сразу выпрямилась, будто имя — это документ.
— Аграфена я, — сказала она. — В деревне нашей так меня знают. А это Прошка, внук мой. Родители его… — она махнула рукой, — да где они… Люди мы простые. К тебе — с добром.
— Аграфена, — повторила она и кивнула. — Хорошо. Запомнила.
Прошка шмыгнул носом.
— Ягиня, — вдруг сказал он тихо, — ты меня не ешь?
Она замерла. Посмотрела на него. Потом на Аграфену. Потом на ворона, который, кажется, внимательно слушал.
— Я… — сказала она медленно, — я сейчас даже себя до конца не поняла, а ты про «есть». Но нет, Прошка. Я людей не ем. У меня диета. ЗОЖ.
Аграфена опять перекрестилась.
— Чего-чего?
— Неважно, — отмахнулась она. — Сядь, Прошка. Вот сюда. На ступеньку. И не дёргайся.
Она вошла в избушку и снова ощутила покалывание в пальцах — как будто кто-то внутри говорил: «туда». Она подошла к полкам с травами. Пальцы сильнее покалывало возле связки коры.
Кора… дубовая? Пахла терпко, сухо. Она взяла кусочек — и внутри словно вспыхнуло слово: «вяжет». «Снимает воспаление». «Полоскание».
— О, мозг, спасибо, — пробормотала она. — Ты наконец-то включился.
Она достала ещё ромашку, шалфей, чуть-чуть мяты. Шалфей пах резко, горько и очень уверенно, как учительница, которая не терпит глупостей. Ромашка пахла мягко — детством и теплом. Мята — свежестью.
— Так, — сказала она себе. — Будем делать отвар. И полоскание. И компресс. И если повезёт — ребёнок будет спать.
Она вышла наружу.
У стены стоял казан — большой, чугунный, закопчённый. Рядом — место для костра, камни, кучка сухих веток.
— Ну конечно, — буркнула она. — Потому что почему бы мне не начать новую жизнь с костра.
Она зажгла огонь — не сразу, с первого раза, потому что жизнь любит издеваться, но в конце концов сухие ветки вспыхнули, и пламя потянулось вверх.
Коза заинтересованно подошла поближе, сунула морду.
— Не лезь, Ваше Величество, — сказала она строго. — Я сейчас буду варить лекарство, а не суп из козы. Ты мне нужна живая.
Коза фыркнула и отошла, явно обидевшись.
Она налила воды в казан, бросила туда дубовую кору, ромашку, шалфей, чуть мяты. Вода зашептала, потом зазвенела мелкими пузырями.
Аграфена стояла рядом, держала корзину на коленях, будто боялась, что её украдут прямо из воздуха.
— Ты это… — начала она осторожно. — Травы-то правильные?
Она посмотрела на неё так, что у Аграфены снова дрогнула рука и она машинально махнула на себя.
— Аграфена, — сказала она медленно. — Если бы я знала, что делаю, ты бы не спрашивала. А если я не знаю, ты бы не пришла. Так что давай доверимся судьбе. Она у нас, как видишь, активная.
Аграфена сглотнула и кивнула, как будто поняла половину.
Прошка сидел на ступеньке, трогал щёку и смотрел на казан, как на чудо.
— Гадко будет? — спросил он.
Она наклонилась к нему.
— Будет, — честно сказала она. — Но если ты не выпьешь, я тебя буду лечить другим способом — разговором. Про ответственность. Про дисциплину. Про то, что зубы надо беречь.
Прошка побледнел.
— Я выпью, — быстро сказал он. — Лучше гадкое.
— Умный мальчик, — кивнула она.
Пока отвар кипел, Аграфена вытащила из корзины продукты и начала раскладывать на крыльце, будто делала подношение не ведьме, а самой необходимости: яйца — действительно свежие, репа, мешочек муки, крупа, луковицы, пучок дикого чеснока.
— Вот, — сказала Аграфена, — как обещали. И ещё… — она замялась. — Мужики наши… обещали. К зиме крышу тебе подправят. И сарай сделают, чтоб козе не под дождём. Только ты… ты им… мазь дашь, что спина отпустит. Тяжёлая работа, матушка. А им ещё и в поле.
Она замерла. «К зиме». Слово прозвучало, как удар.
— К зиме? — переспросила она и почувствовала, как внутри что-то холодеет. — Это… когда?
Аграфена посмотрела на неё внимательно, будто решала, шутит ли она.
— Да уж скоро, — сказала она. — Лист желтеет. Ночи холодные. Ты ж сама знаешь.
Она посмотрела на лес. На свет. На траву. И вдруг поняла, что действительно… солнце стояло ниже. И ветер был уже не летний, а с прохладой.
— Бесовы… — выдохнула она и тут же поправилась, потому что ругаться хотелось по-современному, но мозг подкидывал «слабославянское». — Бесовы вы затеи…
Аграфена снова перекрестилась.
— Не кличь, матушка. Не ровён час…
Она махнула рукой.
— Да не кличу я никого, — буркнула она. — Я просто… выражаю своё восхищение жизнью.
Она посмотрела на казан.
«Я должна прожить здесь целую зиму».
Мысль была настолько абсурдной, что ей снова захотелось засмеяться. Но она удержалась.
— Ладно, — сказала она себе. — Тише едешь — дальше будешь. Доживём до зимы — потом разберёмся, кто тут устроил это шоу.
Пальцы снова чуть покалывало — как будто мир говорил: «вот, молодец, уже мыслить начала».
Отвар дошёл. Она сняла казан с огня, дала настояться, процедила через чистую тряпку. Получилась тёплая, пахучая, горьковатая жидкость.
— Прошка, — сказала она. — Рот открывай. Полоскать будем.
Прошка округлил глаза.
— Полоскать?
— Да. Набрал в рот, подержал, выплюнул. Только не глотай. Это не каша.
Прошка сделал, как сказала. Сначала поморщился так, будто его заставили лизнуть печь.
— Гадко! — простонал он.
— Это вкус здоровья, — сурово сказала она. — Терпи.
Он прополоскал ещё раз. Потом ещё.
Аграфена смотрела на неё почти с уважением. Почти.
— Полегчало? — спросила она у мальчика.
Прошка осторожно потрогал щёку.
— Как будто… меньше, — сказал он удивлённо. — Оно… не так жжёт.
Она кивнула, довольная.
— Будешь так полоскать утром и вечером. И перед сном. И если опять заболит — придёшь. Но лучше… — она прищурилась, — лучше не доводи.
Прошка энергично закивал.
Аграфена вздохнула с облегчением и вдруг сказала, будто между делом:
— А ты, матушка… ты это… не серчай, что мы тебя Бабой-Ягой зовём. Мы ж… по-простому. Ты ж… в лесу. В избушке. Травы. Коза. Ворон. Ну а кто ты ещё?
Она посмотрела на ворона. Ворон посмотрел на неё.
— Я — женщина, у которой сорвали нормальную жизнь, — сказала она тихо, потом резко усмехнулась. — Шучу. Я — Ягиня. Видимо. Раз вы так говорите.
Прошка тут же оживился.
— А ты правда людей в печь не сажаешь?
Она подняла бровь.
— Прошка. Если бы я сажала людей в печь, — сказала она, — ты бы сейчас не сидел на ступеньке. Ты бы уже… — она махнула рукой, — дымил в трубу. Так что живи спокойно.
Прошка сглотнул.
— Я буду вежливый, — быстро сказал он.
— Вот и умничка, — кивнула она.
Аграфена поднялась, поправила платок.
— Спасибо тебе, матушка. И… — она снова замялась. — Не обижайся, что мы с просьбой. Ты ж… нам нужна. Без тебя… как без травы в поле.
Она посмотрела на корзину с яйцами, на мешочек муки, на репу.
«Кормят — это уже хорошо. Дом к зиме — замечательно».
Мысль была удивительно практичной. И это её даже успокоило.
— Ладно, — сказала она, — идите. Только скажи мужикам… — она прищурилась, — что я мазь сделаю. Но пусть они мне крышу не «подправят», а сделают нормально. Я люблю, когда работа сделана качественно. Иначе буду… — она посмотрела на ворона, — буду жаловаться птицам.
Аграфена не поняла, но кивнула так, будто поняла.
— Будет сделано, — сказала она.
Прошка уже хватал мешок, но тут повернулся и сказал:
— А яйца правда свежие! Не как в прошлый раз!
Аграфена опять дала ему подзатыльник.
— Молчи, бесов язык!
Они пошли к лесу, оглядываясь. И только когда скрылись между деревьями, она наконец выдохнула.
Осталась тишина. Коза жевала. Ворон смотрел. Петух орал.
Она стояла на крыльце с руками в боки и думала, что мир сошёл с ума. Или она.
И ещё думала — очень ясно:
«Если это устроил папа — я его убью. Если это устроил тот начальник… Василий… — она скривилась, — я его убью дважды. Один раз — бумагами. Второй — веником. Чисто по символике».
Пальцы снова слегка покалывало, будто мир смеялся вместе с ней.
Она посмотрела на казан, на оставшийся отвар, на продукты на крыльце.
— Ну что, — сказала она козе. — Ваше Величество. Похоже, у нас тут начинается хозяйство. А я вообще-то планировала карьеру.
Коза мекнула.
— Да поняла я, — вздохнула она. — Тише едешь — дальше будешь.
Ворон каркнул.
Она подняла на него глаза.
— Не комментируй, — строго сказала она. — Я и так на грани.