Вера для пришельца

Глава 1. Зов

Восемь циклов прошло с тех пор, как фиолетовый след появился на руке Веры.

Восемь циклов — это почти месяц по земным меркам. Вера уже научилась считать время по двум солнцам, неспешно ползущим по розоватому небу, по мерцанию живых стен храма, по смене цветущих растений в долине. Она привыкла к этому миру, к его запахам, звукам, ритму.

Но к знаку на руке привыкнуть не могла.

Он появился после той ночи. Той самой, когда она впервые увидела его — высокого, тёмного, с глазами, горящими фиолетовым огнём. Он назвал себя Кейросом и говорил о какой-то тайне, постичь которую могла лишь Вера. Он коснулся её — и мир взорвался.

А потом исчез.

Оставил только этот знак — тонкий переливающийся узор на тыльной стороне ладони, пульсирующий в такт сердцу.

Восемь циклов Вера делала вид, что ничего не случилось. Что тот ночной разговор — лишь сон, игра уставшего воображения. Что знак на коже — просто странная родинка, которой раньше не было.

Она научилась прятать его под длинными рукавами. Научилась не смотреть на стены, ожидая, что они снова заговорят. Научилась жить дальше.

Но внутри что-то изменилось.

Мир Ауришей, поначалу пугавший и завораживающий, теперь казался пресным. Её подруги нашли своё счастье: Надя — с розовым Айко, носила под сердцем ребёнка и светилась изнутри; Люба — с голубым Веиром, училась исцелять и находила покой в его тихой печали. А Вера...

Вера задыхалась от скуки.

— Ты опять не спала? — Люба появилась на пороге бесшумно, как тень.

Вера дёрнулась, едва не расплескав утренний напиток.

— Стучаться не пробовала?

— Пробовала. Три раза. — Люба вошла, села рядом. Тёмные круги под её глазами выдавали, что она тоже не высыпается. — Вер, что с тобой происходит?

— Ничего.

— Не ври хотя бы мне.

Вера отвернулась к окну. Два солнца медленно поднимались над долиной, заливая мир розовым золотом. Красиво. Спокойно. До тошноты.

— Тебе никогда не хотелось сбежать? — спросила она вдруг.

— Сбежать? Куда?

— Куда угодно. Туда, где не надо притворяться. Где можно просто... чувствовать.

Люба помолчала. Потом тихо ответила:

— Я уже сбежала. С Земли. И нашла здесь то, что искала.

— А если я не нашла?

— Тогда ищи дальше. — Люба взяла её за руку. — Но не забывай, что ты не одна. У тебя есть мы.

Вера посмотрела на их сплетённые пальцы. На свою ладонь, скрытую рукавом. Под тканью пульсировал знак.

— Ты права, — сказала Вера, высвобождая руку. — Мы сёстры. Поэтому ты хорошо должна понимать, что не надо сейчас ко мне лезть.

— Вер...

— Просто дай мне побыть одной. Хорошо?

Люба вздохнула, но кивнула и вышла.

День тянулся бесконечно.

Вера бродила по храму, как тень. Разговаривала с Лирой, которая теперь называла её «тётя Вера». Смеялась над шутками Нади, которая светилась от счастья с Айко и растущим животом. Кивала старейшинам, которые желали ей доброго цикла.

И каждую минуту чувствовала это.

Зуд под кожей. Пульсацию знака. Зов.

— Хватит, — прошептала она, забившись в самый дальний угол храма. — Чего ты хочешь?

Никто не ответил. Но стена перед ней вдруг пошла рябью. Вера замерла. На гладкой, живой поверхности проступили слова:

«ХРАНИЛИЩЕ. СЕЙЧАС. ОДНА».

— С ума сойти, — выдохнула Вера.

Сердце колотилось где-то в горле. Разум кричал: «Не ходи! Это ловушка!» Но другая часть её — та самая, что месяцами задыхалась от скуки — уже ликовала.

Наконец-то. Наконец-то что-то происходит.

Хранилище находилось глубоко под храмом. Вера спускалась по винтовой лестнице, вырезанной в живой скале, и чувствовала, как с каждым шагом воздух становится плотнее, древнее, тяжелее. Стены здесь не мерцали привычным светом — они пульсировали тусклым багровым, будто сама скала дышала во сне.

— Ты пришла.

Голос раздался из темноты. Тот самый. Низкий, вибрирующий, проникающий в самое нутро.

Вера остановилась.

— Выходи, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хватит игр в прятки.

— Игры? — В темноте зажглись два фиолетовых огня. — Ты ещё не знаешь, что такое игры, мое спасение.

Он вышел на свет. Вера забыла, как дышать.

Высокий. Очень высокий. Чёрные одежды струились, переливаясь звёздной пылью. Кожа — тёмная, как бездна, с серебристыми искрами, бегущими по ней, будто по ночному небу. Лицо — точеное, хищное, прекрасное. И глаза — два фиолетовых солнца, которые, казалось, видели её насквозь.

— Кейрос, — выдохнула она.

— Ты помнишь моё имя.

— Такое не забудешь.

Он улыбнулся — медленно, опасно, и от этой улыбки по спине Веры пробежал электрический разряд.

— Я дал тебе время подумать, — сказал он, приближаясь.

— Я не просила.

— Ты не была готова. — Он остановился в шаге от неё. — А теперь?

Вера смотрела в его глаза и тонула. Тонула в фиолетовой бездне, в древней силе, в обещании чего-то такого, о чём она даже мечтать не смела.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила она хрипло.

— Хочу? — Кейрос протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя смотреть вверх. Кончики пальцев были ледяными, но от них по телу разливался жар. — Я ничего не хочу, Вера. Я предлагаю.

— Что?

— Себя. Всего. Без остатка. — Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Взамен на то же самое.

— Я тебя не знаю.

— Узнаешь.

— Я не согласна на всё подряд.

— А я и не предлагаю всё подряд. — Его глаза вспыхнули ярче. — Я предлагаю тебе испытать то, что ты ищешь. Остроту. Страх. Боль. Наслаждение. Всё вместе. Ты хочешь этого, Вера? Признайся.

Она хотела возразить. Хотела отшатнуться, убежать, спрятаться за привычной бравадой.

Но вместо этого выдохнула:

— Да.

Кейрос улыбнулся. И в этой улыбке было столько древней, тёмной силы, что у Веры подкосились колени.

— Тогда начнём.

Он шагнул вперёд, и тьма сомкнулась вокруг них.

Глава 2. Пленница

Тьма сомкнулась вокруг неё, но это была не пустота — это было нечто живое, пульсирующее, дышащее в такт с её сердцем.

Вера не понимала, как они переместились. Одно мгновение она стояла в каменном хранилище под храмом, а в следующее — уже летела сквозь что-то, похожее на туннель из чистого фиолетового света. Кейрос держал её за руку — крепко, но не больно, и его присутствие было единственным якорем в этом безумии.

— Куда мы? — крикнула она, но голос потонул в гудении энергии.

— Ко мне домой, — ответил он, и его голос прозвучал прямо в её голове. — Туда, где никто не помешает.

Свет вспыхнул ослепительно ярко, и Вера зажмурилась. Открыв глаза, она обнаружила себя стоящей в огромном зале. Вера не шевелилась, пытаясь осмыслить увиденное.

Это было не похоже ни на что из того, что Вера видела в мире ауришей и уж тем более на Земле. Никаких живых стен, мерцающих мягким светом. Никаких привычных материй, звуков и запахов. Даже воздух, казалось, иначе влиял на ее организм. Не опасно ли это? Вряд ли. Вряд ли Кейрос, который повадился называть Веру “мое спасение”, привел бы ее в опасное для нее место.

Здесь всё было иным — чёрный камень, инкрустированный фиолетовыми кристаллами, которые пульсировали в такт её сердцебиению. Высокие колонны уходили в темноту, теряясь где-то высоко-высоко. В центре зала горел огромный фиолетовый огонь, не дающий тепла, но пронизывающий всё вокруг странным, гипнотическим светом.

— Где мы? — выдохнула Вера.

— Моя цитадель, — ответил Кейрос, отпуская её руку. — Последнее пристанище моего народа. Здесь никто не найдёт тебя.

— Твоего народа? — Вера обернулась к нему. — Ты говорил, что ты последний.

— Я и есть последний. — Он прошёл в центр зала, остановился у огня. Фиолетовые отблески играли на его тёмной коже, делая его ещё более нереальным, ещё более пугающе-прекрасным. — Но когда-то нас было много. Мы создали этот мир. Мы создали ауришей. А потом... — он замолчал.

— Что потом?

— Потом мы сгорели в собственной гордыне. — Он повернулся к ней. — Но это долгая история. Не для первой ночи.

Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри всё дрожит. Не от страха — от предвкушения.

— Зачем ты привёл меня сюда? — спросила она прямо.

Кейрос шагнул к ней. Медленно, плавно, как хищник, приближающийся к добыче.

— За тем, что ты искала, моя вера, — сказал он тихо.

От этих слов — моя вера — по её телу пробежала дрожь. Не та, от холода. Другая. Горячая.

— Я ничего не искала, — попыталась возразить она, но голос предательски дрогнул.

— Не лги мне. — Он остановился в шаге от неё. — Я чувствую тебя. С первого прикосновения я чувствую каждую твою эмоцию. Твою скуку. Твою тоску. Твою жажду. — Он протянул руку, коснулся её плеча. — Ты хочешь, чтобы тебя взяли. Чтобы подчинили. Чтобы перестали спрашивать, чего ты хочешь, и просто... сделали.

Вера сглотнула. Комок в горле мешал дышать.

— Ты ошибаешься, — прошептала она.

— Нет, моё спасение. — Его пальцы скользнули по её шее, погладили пульсирующую жилку. — Я не ошибаюсь никогда.

— Почему ты называешь меня так? — выдохнула она. — Спасением?

Кейрос замер. В его фиолетовых глазах мелькнуло что-то древнее, тёмное, почти печальное.

— Потому что ты — моя последняя надежда, — ответил он. — Я ждал тебя тысячелетия. Женщину, которая не побоится. Которая захочет. Которая сможет принять меня целиком — со всей моей тьмой, со всей моей болью, со всем моим безумием.

— Я не...

— Тш-ш-ш. — Он прижал палец к её губам. — Не говори ничего. Позволь мне показать.

Его рука скользнула ниже — по ключице, по груди, останавливаясь на самом чувствительном месте. Вера закусила губу, чтобы не застонать.

— Ты уже мокрая, — прошептал он, и в его голосе было удовлетворение. — Я чувствую это. Твоё тело жаждет меня.

— Это не...

— Это. Именно это. — Он разорвал ткань на её плече одним лёгким движением, обнажая кожу. — Ты так долго прятала этот знак, моя Вера. Думала, что сможешь забыть. Но он звал тебя каждую ночь. Звал к тому, что ты ищешь.

Вера посмотрела на свою руку. Знак пульсировал ярче обычного, откликаясь на его близость.

— Что это? — прошептала она.

— Метка. Связь между нами. Она будет расти, пока ты не станешь моей полностью.

— А если я не хочу?

— Хочешь. — Он улыбнулся — медленно, опасно. — Ты хочешь этого с того момента, как впервые почувствовала скуку в мире ауришей. Ты просто боялась признаться себе.

Он шагнул вперёд, прижимая её к ближайшей колонне. Холодный камень обжёг спину, но его тело было горячим, обжигающим даже сквозь одежду.

— Сегодня, — прошептал он, наклоняясь к её уху, — ты сделаешь первый шаг. Я не возьму тебя полностью. Не сегодня. Но ты узнаешь, что значит быть моей.

— Как? — выдохнула она.

Вместо ответа он развернул её лицом к колонне. Холодный камень прижался к щеке, к груди, к животу. Его руки легли ей на плечи, прижимая к месту.

— Не двигайся, — приказал он.

Вера замерла.

Кейрос отошёл на шаг. Она слышала его дыхание за спиной, чувствовала его взгляд на своём теле.

— Ты красива, моя вера, — сказал он тихо. — Даже не представляешь, насколько.

— Я знаю, — усмехнулась она, пряча страх за бравадой.

— Знаешь? — Он рассмеялся — низко, довольно. — Посмотрим.

Он сорвал с неё остатки одежды одним движением. Вера ахнула, оказавшись полностью обнажённой, прижатой к холодному камню.

— Руки вверх, — скомандовал он.

Она подчинилась. Что-то обвило её запястья — мягкое, но невероятно прочное. Похоже на живые лианы, но фиолетовые, пульсирующие в такт кристаллам в стенах.

— Что это? — спросила она.

— Часть меня, — ответил Кейрос. — Не бойся. Они не причинят тебе вреда. Если только я не прикажу.

Вера дёрнула руками — лианы держали крепко, но не больно. Она была пленницей, но в этой пленённости было что-то невероятно возбуждающее.

Глава 3. Возвращение

Сознание возвращалось медленно, тягучими толчками.

Первое, что почувствовала Вера — запах. Знакомый, уютный, домашний. Живые стены храма пахли цветами и утренней росой, тем особенным ароматом, который бывает только на рассвете, когда мир ещё не проснулся, но уже дышит жизнью.

Второе — свет. Мягкий, розоватый, просачивающийся сквозь веки. Два солнца уже поднялись над горизонтом, заливая комнату тёплым сиянием.

Третье — боль. Сладкая, пульсирующая, разлитая по всему телу. Каждая мышца ныла, каждое сухожилие помнило вчерашнюю ночь. Между ног пульсировало тупой, ноющей истомой — напоминание о том, как глубоко, как сильно, как неистово он входил в неё.

Вера открыла глаза.

Знакомый мерцающий потолок. Живые стены, переливающиеся мягким голубоватым светом. Окно-проём, выходящий на цветущую долину, где два солнца уже начали свой бесконечный бег.

Храм. Она дома.

Вера села на ложе и замерла, прислушиваясь к себе. Тело было чужим — будто его вынули, хорошенько встряхнули, а потом вставили обратно, но перепутали все соединения. Каждое движение отдавалось эхом в самых неожиданных местах.

— Кейрос, — прошептала она, касаясь пальцами знака на руке.

Тот отозвался мгновенно — тёплой, пульсирующей волной, пробежавшей от запястья до плеча. Фиолетовый узор на тыльной стороне ладони переливался, будто дышал, будто жил своей жизнью. Вера поднесла руку к глазам, рассматривая его.

Он изменился. Стал ярче, сложнее — тонкие линии расползлись выше, к локтю, складываясь в причудливый узор, напоминающий те кристаллы, что росли в цитадели Кейроса.

— Что ты такое? — прошептала она, проводя пальцем по фиолетовым линиям.

Знак ответил теплом. И больше ничем.

Вера заставила себя встать. Ноги подкашивались, пришлось ухватиться за стену. Живая поверхность отозвалась привычным теплом. Всё вокруг было слишком знакомым, слишком обычным, слишком пресным.

Она подошла к окну-проёму. Два солнца уже поднялись высоко, заливая долину розовым золотом. Внизу, в садике, играли дети — их звонкие голоса доносились даже сюда. Где-то вдали тренировались воины, размеренные выкрики смешивались с пением птиц.

Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.

От этой обычности хотелось выть.

— Вер? — голос Любы раздался от двери, сопровождаемый осторожным стуком. — Ты там?

Вера дёрнулась, инстинктивно спрятав руку за спину.

— Да, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Входи.

Люба появилась на пороге с подносом в руках. Фрукты — те самые, сладкие, что Вера любила, — громоздились горкой в плетёной миске. Рядом дымился кувшин с тёплым напитком, пахнущим травами и мёдом. Свежие лепёшки, ещё горячие, источали умопомрачительный аромат.

— Ты вчера исчезла куда-то, — сказала Люба, ставя поднос на край ложа. Её голубые глаза внимательно ощупывали Веру. — Я заходила вечером, а тебя не было.

— Гуляла, — Вера взяла фрукт, откусила, делая вид, что всё нормально. Сок брызнул на подбородок, она вытерла его тыльной стороной ладони — той самой, на которой пульсировал знак. Вовремя спохватилась, убрала руку за спину. — Не спалось.

— Гуляла? — Люба прищурилась. — Всю ночь?

— А что, ночью гулять запрещено?

— Вер, — Люба села рядом, взяла её за руку — за левую, чистую, без знака. Её пальцы были тёплыми, живыми, настоящими. Такой контраст с ледяными прикосновениями Кейроса, которые жгли огнём. — Ты сама не своя последнее время. Что происходит?

Вера посмотрела на их сплетённые пальцы. Рука Любы была такой привычной, такой родной. И такой далёкой сейчас.

— Ничего, — ответила она, высвобождая руку. — Просто... думаю.

— О чём?

— О жизни. О том, что я здесь делаю. О том, чего хочу.

Люба помолчала. В её глазах мелькнула тень беспокойства.

— Ты нашла кого-то? — спросила она тихо.

Вера дёрнулась так, будто её ударили током.

— С чего ты взяла?

— У тебя взгляд другой. — Люба улыбнулась — мягко, понимающе, по-сестрински. — Я знаю этот взгляд. У Нади такой был, когда она с Айко сошлась.

— Нет у меня никого, — отрезала Вера резче, чем следовало. — И не надо.

— Вер...

— Люб, пожалуйста. — Вера отвернулась к окну. — Не надо.

Люба вздохнула. Было слышно, как она поднялась, как поправила одеяло на ложе.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Но если захочешь поговорить — я рядом.

Шаги затихли. Дверь бесшумно закрылась. Вера осталась одна.

***

Вера пыталась заниматься обычными делами — ела фрукты (безвкусные), пила напитки (пресные), вышла погулять по храму (скучно). Всё вокруг было таким же, как всегда — и от этого хотелось лезть на стену.

Она заглянула к Наде. Подруга сидела в своей комнате, развалившись на ложе с огромным животом, который уже невозможно было спрятать ни под какой одеждой. Айко суетился рядом, подкладывая подушки, поправляя одеяла, принося еду и напитки.

— Вера! — Надя просияла при виде подруги. — Заходи! Айко, принеси ещё один кубок.

— Не надо, я ненадолго, — Вера присела на край ложа. — Ты как?

— Толстею, — усмехнулась Надя, поглаживая живот. — Векса говорит, ещё пара циклов — и можно рожать. Я уже так устала от этого шара, сил нет.

— Зато потом будет маленький, — улыбнулась Вера, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Радость.

— Радость, — согласилась Надя. — А ты как? Что-то вид у тебя... задумчивый.

— Всё нормально, — отмахнулась Вера. — Просто не выспалась.

Надя посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом — тем самым, от которого невозможно было ничего скрыть. Но, к счастью, в этот момент Лира вбежала в комнату с очередной историей о новых цветах, и разговор переключился на неё.

Вера посидела ещё немного, слушая щебетание девочки, глядя на счастливую Надю, на заботливого Айко. И чувствовала себя чужой среди этого уюта.

После обеда она пошла в садик с Лирой. Девочка тащила её за руку, показывая каждый цветок, каждую светящуюся бабочку, каждого жучка, ползущего по листу.

Глава 4. Второе пришествие

Четыре цикла растянулись для Веры в бесконечность.

— Ты опять не спала, — констатировала Люба, застав её утром на балконе. Вера сидела, поджав ноги, и смотрела, как два солнца медленно выползают из-за горизонта. Под глазами залегли тени, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок.

— Спала, — соврала Вера, даже не повернувшись.

— Вер, — Люба подошла ближе, положила руку на плечо. — Ты уже неделю сама не своя. Что происходит?

— Ничего не происходит, — вырвалось у Веры с такой горечью, что Люба отшатнулась. — В том-то и дело. Ничего.

Люба помолчала, потом тихо спросила:

— Тот, о ком ты не говоришь... он не приходит?

Вера дёрнулась, но промолчала.

— Я не знаю, что у тебя случилось, — продолжила Люба. — Но если он заставляет тебя страдать — может, он не нужен?

— Ты не понимаешь, — отрезала Вера. — Иди к своему Веиру. Он тебя заждался, наверное.

Люба вздохнула, но спорить не стала. Её шаги затихли в коридоре. Вера осталась одна.

Вторая неделя была еще хуже.

Злость сменила тоску, тоска — злость, и в этом бесконечном маятнике Вера почти потеряла себя. Она срывалась на всех — на Любу, которая слишком заботливо смотрела, на Надю, которая слишком счастливо светилась, на Лиру, которая слишком громко смеялась. Даже на стены храма, которые мерцали слишком ровно, слишком спокойно, слишком пресно.

— Тётя Вера злая, — услышала она как-то шёпот Лиры, обращённый к Наде. — Почему она злая?

— Она не злая, малыш, — ответила Надя. — Она просто ждёт.

— Чего ждёт?

— Сама не знает.

Вера сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Знак на правой руке пульсировал — насмешливо, будто издевался.

Она ждёт. Да. Ждёт того, кто обещал ей всё и исчез.

Идиотка.

На десятый день она не выдержала.

Ночью, когда храм уснул, Вера спустилась в хранилище. Ступени были знакомыми — она считала их, чтобы отвлечься от бешено колотящегося сердца. Сто двадцать три ступени вниз, в темноту, в древний воздух, пахнущий временем и чем-то ещё — тем самым, его запахом.

Она дошла до конца.

Пусто.

Стены пульсировали тусклым багровым, но в этом пульсе не было жизни — только механическое биение старого сердца, давно забывшего, что такое любовь.

— Кейрос! — позвала Вера. Голос эхом разнёсся под сводами, отразился от стен и вернулся к ней насмешливым шёпотом. — Выходи! Хватит прятаться!

Никто не ответил.

— Ты обещал! — закричала она в темноту. — Ты сказал — моё спасение! Ты сказал — я нужна! И что? Где ты?

Тишина.

Вера опустилась на холодный каменный пол и заплакала.

Впервые за долгое время — по-настоящему, навзрыд, не скрываясь. Слёзы текли по щекам, капали на грудь, на руки, на этот проклятый знак, который пульсировал в ответ — спокойно, ровно, будто ничего не случилось.

— Зачем ты оставил меня? — прошептала она. — Зачем показал, что я могу чувствовать, и бросил?

Ответа не было.

Сколько она просидела там, Вера не знала. Может, час. Может, несколько. Время в хранилище текло иначе, оно было густым, тягучим, как смола.

Она поднялась только тогда, когда затекли ноги. Вытерла слёзы, поправила одежду. Направилась к лестнице.

— Я больше не приду, — сказала она в темноту на прощание. — Слышишь? Никогда.

Сто двадцать три ступени вверх дались тяжелее, чем спуск. Каждая отдавалась болью в ногах, в спине, в сердце.

Вернувшись в комнату, Вера не стала зажигать свет. Рухнула на ложе, уткнулась лицом в подушку — и замерла.

Запах.

Тот самый. Древний, тёмный, с нотками звёздной пыли и фиолетового огня.

Она резко села.

В углу комнаты, там, где тень сгущалась сильнее всего, стоял ОН.

— Кейрос, — выдохнула Вера.

— Здравствуй, моё спасение.

Вера хотела закричать. Хотела броситься на него с кулаками, выцарапать эти фиолетовые глаза, которые жгли её четырнадцать дней и ночей. Хотела спросить, где он был, почему не пришёл, почему заставил её страдать.

Но вместо этого она расплакалась снова.

Кейрос шагнул к ней. Бесшумно, как всегда. Опустился на край ложа, протянул руку, коснулся мокрой щеки.

— Не плачь, — прошептал он. — Я здесь.

— Где ты был?! — выкрикнула Вера сквозь слёзы. — Четырнадцать дней! Я ждала! Я с ума сходила! А ты...

— Тш-ш-ш. — Он приложил палец к её губам. — Я знаю. Я всё знаю. Каждую твою слезу я чувствовал здесь. — Он взял её руку со знаком, прижал к своей груди. — Каждую ночь, когда ты не спала, я не спал тоже.

— Тогда почему? — Вера вырвала руку. — Почему ты не пришёл?

Кейрос помолчал. В его фиолетовых глазах мелькнула тень — боли? Вины? Вера не могла прочитать.

— Это было испытание, — сказал он наконец.

— Что?

— Я должен был узнать, придёшь ли ты сама. Не за обещаниями, не за страстью — за мной. Просто за мной.

— Ты... — Вера смотрела на него, не веря. — Ты специально заставил меня страдать?

— Я заставил тебя выбрать, — поправил Кейрос. — Сознательно. Без влияния момента, без магии первой ночи. Ты могла остаться здесь, в безопасности, с подругами, в этом спокойном мире. Или прийти в хранилище — даже зная, что можешь никого не найти.

— Но я пришла.

— Ты пришла, моя Вера. И не один раз. Ты спускалась туда каждый день. Я видел.

Вера замерла.

— Ты... видел?

— Да. Я наблюдал. Я ждал, когда в тебе закончится злость и останется только тоска. Когда ты перестанешь требовать и начнёшь просто... хотеть быть со мной.

— Это жестоко, — прошептала она.

— Да, — согласился Кейрос. — Но наш путь — не для нежных сердец. Ты должна была понять, чего хочешь на самом деле. Без иллюзий.

Он взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но от них по коже разбегалось тепло.

— Я здесь, моё спасение. И я больше не уйду. Если ты позволишь.

Вера смотрела в его глаза. Фиолетовая бездна, в которой она тонула с первой встречи. И в этой бездне сейчас не было ни насмешки, ни игры — только древняя, тяжёлая, почти пугающая нежность.

Глава 5. Цитадель

Вера проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но от них по всему телу разбегались мурашки. Она открыла глаза и утонула в фиолетовой бездне.

— Доброе утро, моё спасение, — тихо сказал Кейрос.

— Доброе, — улыбнулась Вера.

Они лежали на её ложе, переплетённые телами, и розоватый свет двух солнц заливал комнату, делая даже его тёмную кожу чуть теплее. Вера провела пальцем по его груди — по серебристым искрам, бегущим по коже, по рельефным мышцам, по шрамам, которых раньше не замечала.

— Что это? — спросила она, касаясь длинного белесого следа, тянущегося от плеча до ребер.

— Память, — ответил Кейрос. — О моём народе. О войне. О том, что осталось позади.

— Расскажешь?

— Сегодня расскажу. — Он перехватил её руку, поднёс к губам, поцеловал каждый палец. — Сегодня я покажу тебе всё.

Вера замерла.

— Покажешь?

— Ты хочешь узнать, кто я? Откуда пришёл? Что хранит эта цитадель, куда я тебя переносил?

— Да, — выдохнула она.

— Тогда вставай, моё спасение. Нас ждёт долгий путь.

Переход был таким же, как в прошлый раз — тьма, фиолетовая вспышка, ощущение полёта и падения одновременно. Но теперь Вера не боялась. Теперь она знала, что по ту сторону её ждёт не опасность, а он.

Они оказались в знакомом зале — том самом, с колоннами, уходящими в бесконечность, и фиолетовым огнём в центре. Но сегодня Кейрос не остановился здесь.

— Идём, — сказал он, беря её за руку.

Они пошли по бесконечным коридорам. Стены здесь были не живыми, как в храме, а каменными — но камень этот был особенным. Чёрный, с фиолетовыми прожилками, он пульсировал слабым светом, будто в нём текла кровь. Кое-где из стен росли кристаллы — огромные, в рост человека, переливающиеся всеми оттенками фиолетового.

— Что это? — спросила Вера, касаясь одного из них.

— Память, — ответил Кейрос. — Здесь хранится всё, что осталось от моего народа.

— Ты говорил о предыдущих землянках... — Вера подняла голову.

— Они — не мой народ, но они... важны. Идём. Я покажу.

Они вышли на огромный балкон, высеченный прямо в скале.

Вера ахнула.

Перед ней раскинулся город. Вернее, то, что от него осталось — руины, застывшие в гигантских фиолетовых кристаллах. Башни, шпили, площади, дома — всё это было заморожено, законсервировано в прозрачном камне, будто время остановилось здесь тысячи лет назад.

— Боже, — выдохнула Вера. — Что это?

— Наша столица, — ответил Кейрос. — Город Света. Таким он был до того, как всё рухнуло.

— А кристаллы?

— Они выросли из энергии, которую мы высвободили в последней битве. Слишком много силы, слишком много боли, слишком много отчаяния. Кристаллы впитали всё и застыли навечно.

Вера смотрела на застывший город и чувствовала, как к горлу подступает ком. Где-то там, в этих кристаллах, были люди — нет, не люди, существа, похожие на Кейроса. Застывшие в последнем мгновении своей жизни.

— Как ты это выдерживаешь? — прошептала она. — Смотреть на это каждый день?

— А у меня нет выбора, моё спасение. — Он обнял её со спины, прижал к себе. — Это мой дом. Моя память. Моя вина.

— Твоя вина?

— Я должен был спасти их. — Голос его дрогнул впервые за всё время. — Я был самым сильным. Самым молодым. Я должен был найти выход. Но не нашёл.

— Ты не мог один...

— Мог. — Он развернул её к себе. В фиолетовых глазах горела такая боль, что Вера физически почувствовала её в своей груди. — Я мог, но испугался. Выбрал не тот путь. И они погибли.

— Кейрос...

— Поэтому я не оставлю тех, кто ещё жив. — Он взял её лицо в ладони. — Поэтому ты мне нужна, моя Вера. Ты — ключ.

— К чему?

— К освобождению. Идём.

Они вернулись в главный зал, и Кейрос подвёл её к стене, которая вдруг стала прозрачной.

За ней было... ничего. Пустота, пронизанная фиолетовыми нитями.

— Смотри, — сказал он, проводя рукой.

Пустота засветилась, и в ней проявились фигуры.

Три женщины.

Они висели в этой пустоте, застывшие, как кристаллы снаружи. Одна — светловолосая, с тонкими чертами лица, замерла в позе, будто пыталась бежать. Вторая — темноволосая, крепко сложенная, сжалась в комок, закрывая голову руками. Третья — рыжая, с веснушками на лице, смотрела прямо перед собой, и в её глазах застыло такое отчаяние, что у Веры перехватило дыхание.

— Кто это? — прошептала она.

— Елена, — Кейрос указал на светловолосую. — Мария, — на темноволосую. — Светлана, — на рыжую.

— Они... они с Земли?

— Да. Их призвали много циклов назад. До вас. До Нади, до тебя, до Любы. Три женщины, которые должны были стать спасением для этого мира.

— Что случилось?

Кейрос помолчал. Потом начал рассказывать — тихо, глухо, будто вытаскивал каждое слово из самой глубины души.

— Их призвали Древние. Не ауриши, а мои сородичи. Тогда мы ещё были сильны, ещё пытались спасти свой умирающий народ. Мы думали, что земные женщины — ключ к возрождению. Что их энергия, их эмоции помогут нам восстановиться.

— Помогли?

— Нет. — Он покачал головой. — Эксперимент провалился. Мы не рассчитали силу. Портал, через который их призвали, захлопнулся, но не полностью. Они оказались в ловушке — между мирами. Не здесь и не там. В серой пустоте, где нет времени, нет звуков, нет жизни.

— И они там... всё это время?

— Десятки циклов.

Вера смотрела на застывшие фигуры. Елена, замершая в беге. Мария, сжавшаяся в комок. Светлана, смотрящая в никуда.

— Они живы?

— Да. В сером мире время не течёт. Они не стареют, не умирают, не чувствуют голода. Но они чувствуют всё остальное — отчаяние, одиночество, безумие. Они заперты в своих мыслях навечно.

— Боже, — выдохнула Вера. — Это же пытка.

— Это и есть пытка, моё спасение. Самая страшная из всех, что можно представить.

Вера прижалась лбом к прозрачной стене, глядя на женщин.

Глава 6. Первый урок: доверие

Кейрос привел Веру в комнату, где она еще не была.

Это было круглое помещение без окон, с высоким куполообразным потолком, в центре которого пульсировал фиолетовый кристалл, заливая всё мягким, призрачным светом. Стены здесь были гладкими, чёрными, без единого выступа — идеальная пустота, создающая ощущение, что комната парит в безвоздушном пространстве.

В центре, на слегка возвышающемся подиуме, стояло ложе — широкое, низкое, покрытое тканью, которая переливалась тёмным серебром. Рядом, на небольшом столике из чёрного камня, лежали предметы, от одного вида которых у Веры перехватило дыхание: мотки верёвок разной толщины, несколько плёток с тонкими хвостами, зажимы, соединённые цепочкой, и что-то ещё, чьего назначения она не понимала.

— Это место, — сказал Кейрос, обводя рукой пространство, — где я буду учить тебя.

Вера огляделась. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Предвкушение. Голод.

— Раздевайся, — спокойно сказал он.

Она замерла на секунду, потом начала стягивать одежду. Ткань упала на пол, оставляя Веру полностью обнажённой. Воздух в комнате был прохладным, но кожа горела — от его взгляда, от тишины, от ожидания. Соски затвердели сразу, между ног уже начало пульсировать.

— Подойди.

Она подошла к ложу.

— Ляг на спину. Руки вдоль тела. Ноги прямо. Глаза закрой.

Вера подчинилась. Ложе было мягким, тёплым, оно будто обнимало её, принимало. Она закрыла глаза и стала ждать.

Шаги Кейроса — бесшумные, но она чувствовала их вибрацию — обошли ложе. Остановились где-то у изголовья.

— Открой глаза.

Она открыла. Он стоял над ней, глядя сверху вниз. В его руках был моток верёвки — чёрной, тонкой, но на вид невероятно прочной.

— Сейчас я научу тебя первому правилу, — сказал он. — Правилу доверия.

— Доверия?

— Ты должна будешь полностью довериться мне. Своё тело. Свои ощущения. Свою безопасность. На время сессии ты — моя. Без остатка.

— А после?

— После мы снова равны. Это важно, моя Вера. То, что происходит здесь, остаётся здесь. За порогом этой комнаты мы — двое, встретившихся на равных. Ты понимаешь?

— Да.

— Хорошо. Второе правило — стоп-слово.

Он сел рядом, взял её руку в свою. Холод пальцев контрастировал с жаром, разливающимся по телу.

— Если тебе станет слишком страшно, слишком больно, если ты захочешь остановиться — ты говоришь слово «фиолетовый». И всё прекращается мгновенно. Без вопросов, без объяснений. Я отпущу тебя.

— Фиолетовый, — повторила Вера, запоминая.

— Но помни: если ты скажешь это слово, сессия закончится. Мы не продолжим позже. Всё остановится. Поэтому используй его только если действительно не можешь продолжать.

— Я поняла.

— Третье правило — удовольствие. То, что я буду делать, может быть страшным. Может быть болезненным. Но конечная цель — твоё удовольствие. Ты должна научиться принимать боль как часть наслаждения. Не бороться с ней, не пытаться её избежать — принимать.

— Как?

— Я покажу.

Он встал, подошёл к столику, взял чёрную ленту и что-то ещё — маленькое, металлическое, блеснувшее в свете кристалла.

— Сейчас я завяжу тебе глаза. Ты не будешь видеть, что происходит. Только чувствовать. Это усилит ощущения.

— Я боюсь, — призналась Вера.

— Это нормально. Страх — часть пути. Но ты должна довериться мне. Ты доверяешь?

Она смотрела в его фиолетовые глаза — бездонные, древние, горящие.

— Да, — выдохнула она.

Лента легла на глаза. Мир погрузился в темноту.

Первое, что она почувствовала — его руки на своих запястьях. Пальцы скользнули по коже, погладили, успокаивая. Потом верёвка — мягкая, почти невесомая — обвила правое запястье.

— Скажи, если будет больно, — прошептал он.

Верёвка затянулась. Туго, почти до онемения, врезаясь в кожу. Вера ахнула.

— Больно?

— Немного.

— Хорошо. Терпи.

Он затянул сильнее. Вера закусила губу, но не сказала ни слова.

Второе запястье. Та же процедура — сначала мягко, потом туго, до красноты. Затем он завёл ей руки над головой и привязал к чему-то — Вера не видела, но чувствовала, что теперь не может пошевелить руками. Дёрнулась — верёвки держали крепко, безжалостно.

— Хорошо, — его голос звучал где-то рядом. — Теперь ноги.

Те же прикосновения, та же верёвка. Лодыжки — туго, почти больно. Потом чуть выше колен, разводя ноги в стороны. Теперь она была полностью обездвижена — руки над головой, ноги широко разведены и зафиксированы. Вера теперь была полностью открытая, беспомощная.

— Как ты? — спросил Кейрос.

— Я... я не могу пошевелиться, — голос Веры дрожал.

— Это пройдёт. Дыши глубже. Привыкай к ощущению.

Она дышала. Темнота давила на глаза, тишина звенела в ушах, но внутри разгоралось что-то тёмное, жаркое, голодное.

— А теперь — первое ощущение.

Что-то холодное коснулось её живота.

Вера ахнула.

Это был лёд — или что-то, что чувствовалось как лёд. Он скользнул от пупка вверх, к груди, оставляя за собой дорожку мурашек. Вера выгнулась, насколько позволяли верёвки, но лёд не останавливался — обвёл сосок, заставив его затвердеть до боли, потом скользнул ко второму.

— Холодно?

— Да...

— А теперь…

Лёд исчез. Вместо него что-то тёплое — не горячее, просто тёплое — коснулось того же места. Контраст был таким резким, что Вера застонала. Тёплое скользнуло по груди, по животу, спустилось к бёдрам.

— Видишь? — голос Кейроса звучал удовлетворённо. — Тело реагирует острее, когда не знает, чего ждать.

— Да...

— Продолжим.

Снова лед, на этот раз на соске. Вера вскрикнула: от неожиданности, от холода, от остроты ощущения. Лёд кружил вокруг соска, дразнил, заставлял его твердеть ещё сильнее. Потом он внезапно исчез, и вместо него пришли пальцы — грубые, сильные, они сжали сосок, дёрнули, выкрутили.

— Ай! — закричала Вера. — Больно!

Глава 7. Тень сомнения

Переход из цитадели в храм был резким — фиолетовая вспышка, мгновение невесомости, и вот она уже стоит посреди своей комнаты, среди привычных мерцающих стен, и два солнца за окном только начинают подниматься над горизонтом.

Вера сделала шаг к ложу и замерла, зашипев от боли.

Каждое движение отдавалось во всём теле. Красные полосы на груди, на животе, на бёдрах — они горели огнём, напоминая о каждом ударе, о каждом рывке цепочки, соединяющей зажимы.

Вера подошла к стене, которая здесь служила зеркалом — живая поверхность отражала её фигуру с пугающей точностью. Она медленно стянула одежду.

Тело, которое смотрело на неё из мерцающей глубины, было чужим. Красные полосы пересекали грудь крест-накрест, спускались к животу, исчезали под линией бёдер. На сосках — тёмные следы от зажимов, которые он сдёргивал так резко, что она кричала. На внутренней стороне бёдер — багровые отпечатки его пальцев, там, где он раздвигал её, входя снова и снова.

Вера провела пальцем по самой длинной полосе — от ключицы до соска. Кожа отозвалась болью, и тут же где-то глубоко внутри откликнулось сладкой пульсацией.

— Что ты со мной делаешь? — прошептала она своему отражению.

Отражение молчало.

***

День тянулся как густая патока. Каждое движение причиняло боль. Когда Вера садилась — ныли бёдра и ягодицы. Когда вставала — простреливало спину. Когда просто дышала — грудь терлась о ткань, напоминая о зажимах.

Она надела самую закрытую одежду, какая была — длинные рукава, высокая горловина, широкие штаны. В зеркале отражалась не та Вера, какой её все знали. Но никто не должен был увидеть следы

В обед Вера всё-таки вышла в общий зал. Люба уже была там — раскладывала фрукты, напевала что-то тихое. Увидев Веру, она улыбнулась, но улыбка тут же сменилась беспокойством.

— Вер? Ты как?

— Нормально, — Вера попыталась сесть на своё обычное место и не смогла сдержать гримасу.

— Ты ходишь странно, — Люба подошла ближе. — И морщишься. Что случилось?

— Ничего. Просто упала.

— Упала? — Люба прищурилась. — Куда?

— С лестницы. В хранилище. Там ступеньки скользкие.

Люба смотрела на неё долгим, внимательным взглядом — тем самым, от которого невозможно было ничего скрыть. Вера выдержала этот взгляд, стараясь не двигаться, не морщиться, не выдавать боли.

— Ты какая-то странная последнее время, — тихо сказала Люба. — Уходишь куда-то, возвращаешься... другая.

— Я в порядке, Люб. Правда.

— Вера, ты мне как сестра. Если тебе нужна помощь...

— Мне не нужна помощь. — Вера встала — слишком резко, и тут же пожалела об этом. Поясницу прострелило такой болью, что потемнело в глазах. — Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.

Она вышла, не оглядываясь.

***

Вечером Вера лежала на своём ложе, глядя в мерцающий потолок, и не могла найти положения, в котором тело не болело бы. На спине нельзя, полосы горят. На животе нельзя, грудь ноет. На боку можно, но через полчаса затекает рука.

Она перевернулась на левый бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза.

В голове сразу всплыли картинки.

Его руки, связывающие запястья. Верёвка, врезающаяся в кожу. Темнота за повязкой на глазах.

Первый удар плётки — по ягодицам. Она тогда вскрикнула от неожиданности. Второй — сильнее. Третий — ещё сильнее.

— Считай, — приказал он.

— Один... два... три...

— Громче.

— Четыре! Пять! Шесть!

С каждым ударом боль становилась острее, но где-то глубоко под ней разгорался жар. К десятому удару она уже не кричала — стонала. К пятнадцатому — умоляла продолжать.

Вера почувствовала, как между ног начинает пульсировать.

Она открыла глаза, посмотрела на свою руку — ту, со знаком. Фиолетовый узор пульсировал в такт сердцу. В такт желанию.

— Что ты со мной делаешь? — прошептала она в темноту.

Никто не ответил.

Она провела рукой по груди — по красным полосам, по ноющим соскам. Тело отозвалось дрожью. Пальцы скользнули ниже, по животу, к бёдрам, туда, где всё уже горело огнём.

Вера закрыла глаза и представила его.

Его руки, раздвигающие её ноги. Его член, входящий резко, глубоко, без предупреждения. Его голос, рычащий: «Кончай. Ещё. Ещё раз».

Её пальцы двигались быстрее, нажимали сильнее, искали ту самую точку, которая обычно взрывалась удовольствием за несколько минут.

Но сегодня что-то было не так.

Возбуждение нарастало — она чувствовала это. Тело горело, сердце колотилось, дыхание сбилось. Но пик не приходил. Она была на грани — и не могла перешагнуть.

— Давай же, — прошептала она, ускоряя движения. — Ну давай!

Ничего.

Она пробовала быстрее, сильнее — без толку. Тело не слушалось. Оно требовало чего-то другого, того, что она уже не могла дать себе сама.

Вера зарыдала от отчаяния.

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Пальцы безнадёжно скользили по влажной плоти, но удовольствие не приходило. Оно было где-то рядом — дразнило, мучило, не давалось.

— Кейрос, — выдохнула она в темноту. — Пожалуйста...

Разумеется, ответ не последовал.

Вера попробовала снова — и опять без результата. Тело билось в конвульсиях, приближаясь к оргазму, но в последний момент откатывалось назад, оставляя Веру на грани безумия.

Она сдалась.

Она лежала, глядя в потолок, вся мокрая, дрожащая, несчастная. Слёзы всё ещё текли, но она уже не пыталась их вытирать.

— Что ты со мной сделал? — прошептала она.

Знак на руке пульсировал ровно, спокойно, будто ничего не случилось.

Вера смотрела на него и впервые задумалась: а нормально ли то, что ей понравилось? Что она хочет этого снова? Что обычный секс — с кем угодно — теперь никогда не даст ей того, что дал он?

Люба сказала бы: «Если тебе делают больно — это не любовь». Надя сказала бы: «Ты заслуживаешь нежности».

А она лежала здесь, вся в синяках и ссадинах, и мечтала только об одном — чтобы он снова связал её и сделал больно.

Глава 8. Второй урок: боль

Один цикл прошло с той ночи, когда Вера пыталась и не смогла кончить одна.

Целый цикл она ходила по храму как тень, отвечала невпопад, вздрагивала от каждого прикосновения. Люба смотрела на неё с растущим беспокойством, Надя пыталась заговорить, но Вера отмахивалась.

Тело заживало медленно. Красные полосы бледнели, превращаясь в тонкие розовые линии. Ссадины затягивались. Но внутри горело что-то другое — голод, который ничем нельзя было утолить.

На четвёртую ночь знак на руке вспыхнул ярче обычного.

Вера почувствовала это сразу — жар, пробежавший по венам, сладкая судорога внизу живота, предвкушение.

Она быстро оделась, выскользнула из комнаты, спустилась в хранилище. Тьма сомкнулась вокруг — и через мгновение она уже стояла в цитадели.

Кейрос ждал её в той же круглой комнате. Сегодня он был в чёрном — длинный плащ, струящийся как дым, открытая грудь с серебристыми искрами, бегущими по тёмной кожи. В руках он держал поднос с инструментами — Вера насчитала пять разных плёток, зажимы разных размеров и что-то ещё, похожее на тонкие металлические палочки.

— Ты пришла, — сказал он просто.

— Ты звал.

— Я не звал. Знак позвал. Ты сама захотела прийти.

Вера хотела возразить, но поняла — он прав. Она хотела. Она умирала от желания оказаться здесь снова. Между ног уже начало пульсировать, только от одного вида этих инструментов.

Кейрос провел ее в ту самую комнату без окон.

— Раздевайся, — сказал он. — Сегодня будет другой урок.

Она подчинилась. Медленно стянула одежду, оставшись полностью обнажённой под его взглядом. Тело ещё хранило следы прошлого раза — бледные полосы на груди, на бёдрах, на ягодицах. Она знала, что сегодня получит новые.

— На колени, — приказал он.

Вера опустилась на каменный пол. Гладкая поверхность обожгла колени холодом, но она не смела пошевелиться.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил Кейрос, обходя её кругом.

— Чтобы учиться.

— Учиться чему?

— Понимать боль.

— Хорошо. — Он остановился за её спиной. — Сегодня ты узнаешь, что боль бывает разной. Не только острой. Не только тупой. У неё есть оттенки, как у цветов. И каждый оттенок дарит своё наслаждение.

Он взял первый инструмент — длинную плётку с тонкими чёрными хвостами, которые мягко колыхались в воздухе.

— Это флоггер, — сказал Кейрос. — Удары распределяются по большой поверхности. Боль — широкая, рассеянная. Хорошо для разогрева.

Первый удар пришёлся по спине. Вера ахнула — это было не больно, скорее неожиданно. Как будто десяток тонких ниточек хлестнули по коже.

Второй — по ягодицам. Сильнее.

Третий — по бёдрам.

— Считай, — приказал Кейрос.

— Три... — выдохнула Вера.

— Громче.

— Четыре! Пять! Шесть!

Это так походило на ее фантазии, что Вера испугалась, как бы не кончить раньше времени. Однако, почти сразу боль затупила все остальные чувства и даже млысли. Удары сыпались один за другим, покрывая её спину, ягодицы, бёдра ровными красными полосами. Кожа горела, дыхание сбилось, но где-то глубоко под жжением уже начало зарождаться что-то другое — тягучее, сладкое, тёплое.

Кейрос остановился, провёл рукой по раскрасневшейся коже.

— Хорошо. Теперь другое.

Он взял кроп — короткую плётку с одним хвостом. Провёл им по спине Веры, заставляя ее вздрагивать от предвкушения.

— Эта боль — острая, режущая. Сосредоточенная в одной точке. Готова?

— Да.

Первый удар пришёлся точно по тому месту, где уже горела кожа. Вера вскрикнула — боль была совсем другой, пронзительной, сфокусированной.

Второй — по ягодице. Третий — по пояснице.

— Чувствуешь разницу? — спросил Кейрос.

— Да! — выдохнула она сквозь сжатые зубы.

— Опиши.

— Первая... широкая... как волна. Эта... острая... как игла.

— Хорошо, моя Вера. Ты учишься.

Он продолжал — кроп работал точечно, каждый удар приходился на самое чувствительное место. Вера кричала, но между криками из горла вырывались стоны. Между ног уже было мокро — она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра.

Кейрос заметил.

— Ты течёшь, — сказал он удовлетворённо. — Только от боли. Это хорошо.

Он отложил кроп, взял самую тяжёлую плётку.

— А это — плеть. Самая жёсткая. Боль будет глубокой, проникающей. Ты почувствуешь её в костях.

Первый удар выбил из неё крик — громкий, отчаянный. Вера рухнула на пол, опираясь на руки, но Кейрос рывком поставил её обратно на колени.

— Терпи. Дыши.

Второй удар — по ягодицам. Третий — по пояснице. Четвёртый — опять по ягодицам.

Вера кричала, плакала, но между криками уже отчётливо слышались стоны удовольствия. Она была мокрая, как никогда. Смазка текла по ногам, капала на холодный каменный пол.

— Видишь? — Кейрос наклонился к самому уху. — Твоё тело любит боль. Оно хочет её. Оно молит о ней.

— Да, — выдохнула Вера. — Да, пожалуйста, ещё!

Он сменил плеть на флоггер, потом опять на кроп, потом снова на плеть. Он чередовал их, заставляя её проходить через разные оттенки боли — широкую, острую, глубокую, рассеянную, режущую, пульсирующую.

Вера потеряла счёт времени. Она была только телом, только кожей, только криком и стоном одновременно.

— А теперь — зажимы, — сказал Кейрос, когда она уже была на грани.

Он поднял её с пола, уложил на ложе лицом вверх. Вера лежала, тяжело дыша, вся мокрая от пота, с красной, горящей кожей. Грудь вздымалась, соски затвердели до боли.

Кейрос взял маленькие металлические зажимы, соединённые цепочкой.

— Смотри, — сказал он, надевая один на сосок.

Вера закричала — боль была острой, неожиданной, но через секунду к ней примешалось что-то другое. Тянущее, пульсирующее, сладкое.

Второй зажим — на второй сосок. Вера выгнулась, вцепившись в ткань ложа.

Третий — на клитор. Самый чувствительный, самый страшный. Когда металл сомкнулся на маленьком комочке нервов, Вера зашлась в крике — таком громком, что сорвала голос.

Глава 9. Тень сомнения

Это произошло ночью следующего цикла.

Сознание возвращалось рывками — сначала темнота, потом обрывки звуков, потом липкий, всепроникающий ужас, от которого некуда было спрятаться.

Вера открыла глаза.

Сердце колотилось где-то в горле, гулко, больно, каждый удар отдавался в висках. Тело было мокрым от поста — волосы прилипли к лицу, простыня под спиной пропиталась влагой, но внутри всё горело ледяным холодом.

Кошмар.

Вера села на ложе, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь. Мерцающие стены храма светились привычным розоватым светом — мирным, спокойным, таким контрастным с тем, что творилось у неё в душе.

— Это был просто сон, — прошептала она вслух. — Просто сон.

Но тело не слушалось. Оно помнило.

Она снова была там — в фиолетовой цитадели, но всё было иначе.

Кейрос стоял перед ней — высокий, чёрный, с глазами, горящими не фиолетовым, а алым, как у Кровавых. Он улыбался — той же улыбкой, которой улыбался после сессий, но в ней не было нежности. Только торжество.

— Ты моя, — сказал он. Голос звучал отовсюду, проникал в каждую клетку. — Ты всегда была моей. С того момента, как коснулась знака.

— Нет, — хотела сказать Вера, но голос не слушался.

— Посмотри на себя.

Она посмотрела. Её руки — они стали прозрачными. Сквозь кожу проступали фиолетовые нити, те самые, что бежали по телу Кейроса. Они пульсировали, разрастались, заполняли её изнутри.

— Что это? — выдохнула она.

— Ты становишься мной, — ответил он. — Растворяешься. Скоро не останется Веры. Будет только моя вещь. Моя игрушка. Моя раба.

— Нет!

Она попыталась отшатнуться, но тело не двигалось. Фиолетовые нити уже дошли до груди, до шеи, до лица. Она чувствовала, как исчезает — мысли путались, чувства притуплялись, оставалось только одно: желание подчиняться.

— Кейрос, пожалуйста... — услышала она свой голос, но это был не её голос — тонкий, жалобный, просящий.

— Пожалуйста — что? — Он наклонился ближе. — Пожалуйста, продолжай? Пожалуйста, сделай ещё больнее? Ты же этого хочешь. Только этого. Ты больше ничего не хочешь.

— Я... я не...

— Ты ничто. Без меня ты ничто. Ты поняла это той ночью, когда пыталась кончить одна и не смогла. Тебе нужен я. Только я. Всегда я.

Фиолетовые нити дошли до глаз. Мир померк. Последнее, что она услышала — его смех. Вера сжалась в комок, уткнувшись лицом в колени.

— Это просто сон, — повторяла она снова и снова. — Просто сон. Он не такой. Он добрый после сессий. Он заботится. Он...

Она не договорила. Потому что внутри уже зародилось сомнение.

А что, если это только начало? Что, если за нежностью действительно скрывается что-то другое? Что, если она действительно теряет себя?

Вера подняла руку, посмотрела на знак.

Он пульсировал ярче, чем когда-либо. Фиолетовые линии расползлись почти до локтя, становясь сложнее, витиеватее, красивее. Пульсация была ровной, сильной, живой — будто у знака было своё сердце.

— Ты становишься мной, — прозвучал в голове голос из сна.

Вера зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение.

— Нет, — прошептала она. — Я — это я. Вера. Я не растворяюсь. Я не...

Она встала с ложа, подошла к стене-зеркалу.

Из мерцающей глубины на неё смотрела бледная, растрёпанная женщина с тёмными кругами под глазами. На теле — свежие красные полосы от вчерашней сессии. На груди, на животе, на бёдрах — следы зажимов, плётки, его пальцев.

— Кто ты? — спросила Вера у своего отражения.

Отражение молчало.

Она провела пальцем по самой яркой полосе — через грудь, через сосок, вниз к животу. Кожа отозвалась болью — и тут же где-то глубоко откликнулось сладким спазмом.

Тело хотело. Даже сейчас, после кошмара, после страха, после сомнений — тело хотело.

— Что ты со мной делаешь? — прошептала Вера, обращаясь неизвестно к кому — к Кейросу, к знаку, к самой себе. — В кого ты меня превращаешь?

Она отошла от зеркала, заметалась по комнате — от стены к стене, как зверь в клетке.

Мысли путались, налетали одна на другую, сталкивались и разлетались.

Он дал мне то, чего я хотела. Остроту. Страсть. Жизнь.

Но какой ценой?

Я никогда не чувствовала себя такой живой.

Ты теряешь себя.

Я нахожу себя! Впервые нахожу!

Посмотри на своё тело. Оно в синяках. Ты плачешь по ночам. Тебе снятся кошмары.

Это просто сны. Он хороший после сессий. Он заботится. Он любит.

Любит? Или использует?

Вера остановилась, схватившись за голову.

— Замолчите! — закричала она. — Замолчите все!

Тишина. Только стены мерцали ровно, спокойно, равнодушно.

Она опустилась на пол, прижалась спиной к прохладной живой поверхности. Закрыла глаза.

В голове всплыли картинки — не из кошмара, из реальности.

Его руки, развязывающие верёвки. Его голос, шепчущий: «Ты умница, моя Вера». Его губы, целующие ссадины. Его глаза — фиолетовые, глубокие, в которых она видела нежность.

— Он не такой, — прошептала она. — Он другой. Я знаю.

Но сомнение уже поселилось внутри. Маленький червячок, точивший изнутри.

А что, если я зашла слишком далеко?

Вера открыла глаза, посмотрела на знак. Тот пульсировал — ровно, сильно, неотступно.

— Что мне делать? — спросила она у него.

Знак не ответил, только пульсировал. В такт сердцу, в такт страху, в такт желанию.

Вера так и просидела на полу до рассвета.

Думая. Сомневаясь. Боясь.

И желая.

Глава 10. Ссора

Три дня прошло с того кошмара.

Три дня Вера металась по храму, не находя себе места. Она пыталась жить обычной жизнью — завтракала с Любой, гуляла с Лирой, навещала Надю, которая уже с трудом передвигалась из-за огромного живота. Но каждую минуту, каждую секунду где-то на периферии сознания пульсировала мысль: ты теряешь себя.

Знак на руке пульсировал ровно, спокойно — но теперь эта пульсация казалась ей насмешкой. Напоминанием о том, что она больше не принадлежит себе полностью.

— Ты становишься мной, — шептал голос из сна.

По ночам она почти не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в мерцающий потолок, и прокручивала в голове снова и снова: каждую сессию, каждый удар плётки, каждый оргазм, каждую минуту нежности после. И между этими воспоминаниями — страх. Липкий, холодный, растущий.

На четвёртую ночь Вера приняла решение.

Она оделась медленно, тщательно, будто собиралась на казнь. Длинный рукав скрывал знак — сейчас он пульсировал особенно сильно, будто чувствовал её намерения. Она вышла из комнаты, спустилась по знакомым коридорам к хранилищу.

Сто двадцать три ступени вниз. Она снова считала их, чтобы не думать.

В хранилище было темно и холодно. Стены пульсировали тусклым багровым цветом — древним, равнодушным. Вера остановилась в центре, закрыла глаза и позвала. Не голосом — всем существом.

Тьма сомкнулась вокруг. Фиолетовая вспышка — и через мгновение она уже стояла в цитадели. Круглая комната встретила её привычным полумраком и пульсирующим кристаллом под потолком.

Кейрос ждал её.

Он сидел на краю ложе — расслабленный, спокойный, тёмный. Чёрные одежды струились, открывая грудь с серебристыми искрами. В руках он держал бокал с фиолетовой жидкостью — пил медленно, глядя на неё поверх края.

При её появлении его глаза вспыхнули. Радость? Облегчение? Вера не успела понять, потому что в следующее мгновение его лицо стало непроницаемым.

— Моя Вера, — сказал он тихо, ставя бокал на столик. — Я ждал тебя. Четыре дня — это много.

Вера остановилась у входа, вцепившись пальцами в косяк. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Кейрос, — начала она, и голос дрогнул предательски. — Нам нужно поговорить.

Он замер. Всего на мгновение — но Вера увидела. Увидела, как изменилось его лицо, как тень пробежала по глазам и застыла где-то в глубине, в самой тёмной глубине фиолетовой бездны.

— Говори, — спокойно ответил он. Слишком спокойно.

Вера сделала шаг вперёд, потом ещё один. Остановилась в трёх шагах от него — не приближаясь, не убегая.

— Я не могу больше, — выдохнула она.

— Что именно ты не можешь?

— Это. — Она обвела рукой комнату, цитадель, их обоих. — Всё это. Твои уроки. Боль. Подчинение. Эту... эту связь, которая высасывает из меня меня.

Кейрос молчал. Смотрел на неё своими фиолетовыми глазами, и в них не было гнева. Только тень — глубокая, древняя, пугающая.

— Я задыхаюсь, Кейрос, — продолжала Вера, и слова потекли сами, будто прорвало плотину. — Каждую ночь мне снятся кошмары. Я вижу, как исчезаю. Как мои руки становятся прозрачными, как фиолетовые нити прорастают сквозь кожу. Я слышу голос — твой голос — который говорит, что я больше не Вера, а только твоя вещь.

— Это всего лишь сны, — тихо сказал он.

— Это не просто сны! — выкрикнула Вера. — Это страх. Настоящий, живой страх. Я боюсь, что однажды проснусь и не вспомню, кто я. Что останется только желание быть с тобой, подчиняться тебе, чувствовать боль, которую ты даёшь.

Кейрос поднялся. Медленно, плавно, как всегда. Подошёл к ней — так близко, что она чувствовала тепло, исходящее от его тела.

— Ты никогда не была моей вещью, — сказал он, глядя сверху вниз. — Ты была моей равной. Моей Верой. Моим спасением.

— Я знаю. — Она прижала руку к груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Здесь я это знаю. Но там, во сне, это знание не работает. Там есть только страх.

Он протянул руку, коснулся её щеки. Пальцы были ледяными, но от них по телу пробежал привычный жар. Вера зажмурилась, борясь с желанием прижаться к его ладони.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Я боюсь.

— Меня?

— Себя. — Вера открыла глаза, посмотрела прямо в фиолетовую бездну. — Я боюсь, что не смогу без тебя. Что ты прав — и мне нужен только ты. Что без боли, без подчинения, без твоих уроков я — ничто. Пустота.

— Ты не пустота, моя Вера. Ты — огонь.

— Тогда почему я не чувствую этого?

Кейрос молчал долго. Очень долго. Вера видела, как в его глазах что-то борется. Боль, нежность, желание удержать, желание отпустить.

— Чего ты хочешь? — спросил он наконец.

— Я хочу паузу. — Слова вырвались, и сразу стало легче. И тяжелее одновременно. — Я хочу побыть одна. Понять, кто я без этого всего. Без тебя.

— Без меня?

— Да.

Слово повисло в воздухе между ними — тяжёлое, необратимое.

Кейрос убрал руку от её щеки. Отступил на шаг. Потом ещё на один.

— Хорошо, — сказал он просто.

Вера смотрела на него, не веря. Она ожидала споров, уговоров, гнева — она готовилась к этому. А он просто... соглашался.

— Что? — переспросила она.

— Я сказал — хорошо, моя Вера. Если ты хочешь паузу — я дам тебе паузу.

— Ты... ты не будешь меня удерживать?

— Зачем? — В его голосе впервые проскользнула горечь. — Если я заставлю тебя, то больше никогда не получу тебя настоящую. Я слишком стар, чтобы не знать этого.

Он отвернулся, подошёл к окну, за которым клубилась фиолетовая тьма. Спина его была прямой, напряжённой. Он выглядел таким одиноким, что у Веры защемило сердце.

— Кейрос...

— Ты хочешь узнать, кто ты без меня, — сказал он, не оборачиваясь. — Это правильно. Ты должна это узнать. Иначе наша связь будет неполной.

— Ты... ты правда так думаешь?

— Я думаю, что люблю тебя, моя Вера. — Голос его звучал глухо, приглушённо. — А любовь — это не цепи. Это свобода. Свобода выбирать.