Вера. Испытание болью

Глава 1

Ложка упала на паркет с мягким, но отчётливым звонком. Звук был негромким, едва ли заметным в общем гуле ресторанного вечера — смехе, звоне бокалов, приглушённых разговорах. Но для Веры он прозвучал как выстрел.

Её тело отреагировало раньше сознания. Резкий, едва сдерживаемый вздох. Мурашки, пробежавшие по спине. На мгновение мир сузился до маленькой кухни в хрущёвке, до запаха дешёвого самогона и громыхающей сковородки, до громкого голоса отца: «Опять недолила, стерва? Всю жизнь из тебя дерьмо лезет!» И следующий за этим звук — уже не падающей ложки, а открытой ладони по щеке матери. Глухой, влажный, страшный.

— Вера? Ты как, помощь нужна?

Голос Олега, метрдотеля, вернул её в настоящее. Она стояла у служебного столика, слишком крепко сжимая в руке салфетницу. Белая, крахмальная, с вышитым логотипом ресторана «Эпикур». Не хрущёвка. Паркет, а не линолеум. Запах трюфелей и свежего тимьяна, а не перегоревшего масла и отчаяния.

— Всё в порядке, Олег. Просто задумалась, — она выдавила улыбку — ту самую, отработанную до автоматизма. Уголки губ вверх, глаза чуть прищурены. Маска благополучия, которую она надевала каждый день, как униформу. Но если присмотреться к глазам… Да никто и не присматривался. Здесь все были слишком заняты собой.

Она поправила белоснежный фартук поверх чёрного платья-футляра и двинулась к своему участку. Её станция — у окна, с видом на ночной город, усыпанный огнями, как брошь по бархату. Столики здесь были самыми дорогими. И клиенты — самыми сложными.

И одним, особенным.

Она почувствовала его взгляд раньше, чем увидела. Тяжёлый, плотный, как прикосновение. Он прожигал ткань платья на спине, заставляя позвонки непроизвольно выпрямляться. Не от страха. От древнего, животного инстинкта — когда знаешь, что на тебя смотрит хищник.

Вера медленно обернулась, делая вид, что поправляет поднос на соседнем столике.

Он сидел один, в своём обычном углу, в полутьме. Марат. Его имя здесь произносили с придыханием и опаской. Он был молчаливым центром притяжения и отталкивания. Сейчас он откинулся на спинку стула, одна рука лежала на столе, пальцы медленно водили по краю бокала с виски. Он не пил. Он наблюдал. За ней.

Их взгляды встретились на долю секунды. Его глаза, тёмные, как ночь за окном, не выражали ничего конкретного. Ни похоти, ни интереса, ни даже простого любопытства. Это был взгляд собственника, оценивающего вещь, которая давно приглянулась, но брать которую не спешат. Просто смотрят. Изучают реакцию.

Вера первая отвела глаза, сердце учащённо застучало где-то в горле. «Не показывай страх. Не показывай ничего. Пустота. Только пустота», — прошептал внутри неё натренированный за год голос. Она сделала глоток ледяного воздуха, и лицо снова стало гладким, безэмоциональным полотном. Она повернулась к столику, где молодая пара оживлённо обсуждала меню.

— Решите, что будете заказывать? Или мне позже подойти? — её голос прозвучал мелодично, вежливо, мертво.

Пока пара совещалась, её мысли, вопреки воле, ползли обратно к нему. К Марату. Он появлялся здесь раз или два в неделю. Иногда с громкими, самоуверенными друзьями, иногда с разными красивыми женщинами, которые смотрели на него с подобострастием и жадностью. А иногда — один, как сегодня. И всегда его внимание, словно прожектор, выхватывало её из полумрака зала.

Сначала это бесило. Потом пугало. А теперь… Теперь она просто принимала это как данность. Ещё один тяжёлый, неприятный факт её жизни, вроде вечного недостатка денег или маминого кашля за тонкой стенкой.

— Мы возьмём утиную грудку и тартар из тунца. И бутылку совиньон блан, охлаждённого, пожалуйста.

— Конечно, — кивнула Вера, делая заметку. Её почерк был чётким, быстрым.

Она двинулась к кухне, чувствуя, как тот взгляд провожает её через весь зал. Она не оборачивалась. Её каблуки тихо отстукивали по паркету ровный, безошибочный ритм. Она научилась ходить так за этот год — уверенно, плавно, будто её движения отрепетированы. Тело помнило другую походку — лёгкую, почти летящую, когда она бежала с пар домой, смеясь под весенним дождём. Но то тело, та девушка, остались где-то там, в тёмном переулке за спиной, в луже, где смешались кровь, дождь и что-то навсегда утраченное.

Войдя за дверь в кухню, в царство металла, пара и оглушительного грохота, она на секунду прислонилась к прохладной стене. Закрыла глаза. Вдох-выдох. «Я здесь. Я Вера. Мне девятнадцать. Я жива. Это главное. Жива».

— Опять он тут? — появилась рядом Даша, другая официантка, с подносом грязной посуды. Она говорила громко, перекрывая шум. Её взгляд был одновременно сочувствующим и любопытствующим.

— Кто? — Вера открыла глаза, сделав вид, что не понимает.

— Да брось, я видела, как он на тебя пялится. Марат Ильхамович, — Даша выдохнула это имя с почти театральным благоговением. — Боже, повезло же тебе. Такой мужчина. Говорят, у него половина города в кармане. И смотрит он на тебя, как…

— Как на новую машину или часы, — спокойно закончила Вера, отталкиваясь от стены. — Даш, не начинай. Он просто клиент.

— Какой там «просто»! — фыркнула Даша, но, увидев ледяное выражение на лице подруги, сдулась. — Ладно, ладно. Твои дела. Но если что… Ты знаешь, он щедрый.

Вера ничего не ответила. Щедрый. Да. Она слышала истории. Дорогие подарки, которые он раздавал своим мимолётным пассиям, как корм голубям. Она не хотела быть голубем. Она хотела быть невидимой.

Вернувшись в зал с вином, она ощутила перемену. Воздух натянулся, как струна. Её взгляд сразу же нашёл причину. За её столиком, у окна, где только что сидела та милая пара, теперь стоял молодой человек. Яркий, громкий, дорого одетый с головы до ног и уже изрядно выпивший. Он нависал над девушкой из пары, что-то настойчиво говоря, жестикулируя. Девушка смущённо отворачивалась, её спутник встал, его лицо покраснело от возмущения и беспомощности.

«Мажор. Сын какого-нибудь депутата или нефтяника», — мгновенно оценила Вера. Такие здесь были нередко. Обычно они вели себя нагло, но не переходили границ. Этот, судя по всему, границы переходить собирался.

Глава 2

Три дня прошло с того вечера, но воздух в «Эпикуре» для Веры стал другим. Он был густым, тяжёлым, словно перед грозой. Теперь она была не просто официанткой, за которой наблюдает влиятельный гость. Она была той, за которую вступился Марат Ильхамович. Взгляды коллег стали пристальнее и сложнее: любопытство, подобострастие и подспудная зависть смешались воедино. Даже Олег, метрдотель, теперь обращался к ней чуть мягче, будто она была хрупкой фарфоровой статуэткой, случайно оказавшейся в его зале.

Марат появлялся каждый вечер. Сидел в своём углу, пил виски, наблюдал. Но больше не приближался, не вмешивался. Его молчаливое присутствие было как незримая отметина на ней. Он давал ей время. Давал привыкнуть к новому статусу — статусу отмеченной собственности.

Вера пыталась сопротивляться этому чувству. Она с удвоенной силой концентрировалась на работе, на цифрах в потёртом блокнотике, куда скрупулёзно записывала каждую копейку. "Лекарства маме — 3 400. Новый термос, старый протекает — 900." Реальность, жёсткая и конкретная, была её якорем, единственным, что удерживало от того, чтобы снова провалиться в ту бездну отчаяния, из которой она с таким трудом выбралась.

Но по ночам, когда она шла домой длинной, освещённой дорогой, избегая того переулка, ей всё чаще казалось, что за ней следят. Не явно. Не открыто. Шаги, затихающие, когда она оборачивалась. Тень, мелькнувшая в витрине закрытого магазина. Приглушённый звук двигателя на низких оборотах где-то сзади, не приближающийся и не удаляющийся. Она пыталась убедить себя, что это паранойя, последствия старой травмы, обострившиеся из-за нового напряжения.

В субботу вечером в ресторане был аншлаг. Вера едва успевала, перемещаясь между столиками с застывшей, отработанной улыбкой, пока мысли её были далеко. У Саши весь день болело горло, мама кашляла так, что звенело в ушах даже по телефону. Вера звонила в перерыве, слышала в голосе матери ту самую, знакомую до боли усталую бодрость: «Всё нормально, солнышко, не волнуйся». Она знала, что это ложь. Ложь из любви. И эта ложь сжимала ей горло комом.

Она как раз выносила десерт — изящный крем-брюле с карамельной корочкой — к столику у окна, когда почувствовала на себе его взгляд. На этот раз он был другим. Не оценивающим, не изучающим. Прицельным.

Она поставила тарелку, произнесла заученную фразу, улыбнулась. Когда подняла глаза, он смотрел прямо на неё. И кивнул. Почти незаметно. Едва заметное движение подбородка в сторону своего столика. Приказ.

Сердце ёкнуло где-то в районе желудка. Вера медленно выпрямилась, сделала глубокий, неслышный вдох. «Пустота. Только пустота». Она поправила фартук и направилась к его углу.

Он откинулся на спинку стула, его пальцы всё так же медленно водили по краю бокала. На столе перед ним лежал небольшой плотный конверт из коричневой бумаги.

— Марат Ильхамович, вы звали? — её голос прозвучал ровно, профессионально-бесстрастно.

Он посмотрел на неё. Его тёмные глаза скользнули по её лицу, будто проверяя, всё ли на месте — маска, улыбка, пустота.

— Садись, — сказал он негромко.

— Я на смене, не могу…

— Садись, — повторил он, и в голосе не было угрозы. Была абсолютная уверенность, что его приказ будет исполнен. Всегда.

Вера осторожно опустилась на край стула напротив, держа спину неестественно прямо.

Марат слегка подтолкнул конверт к ней через стол. — Возьми.

Она посмотрела на конверт, потом на него. Непонимание, смешанное с нарастающей тревогой, скользнуло по её лицу, прежде чем она успела снова натянуть маску.

— Что это?

— То, что тебе нужно, — он отхлебнул виски, не сводя с неё глаз. — Там сумма в десять раз больше, чем был твой счёт за вечер. И больше, чем твои чаевые за месяц.

Кровь отхлынула от её лица, а потом прилила обратно, окрасив щёки болезненным румянцем. Унижение, острое и жгучее, пронзило её.

— Я не могу это принять, — тихо, но чётко сказала она. — Это… неправильно.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. — Правильно — это когда твоя мать задыхается в своей однушке без нормальных лекарств? Когда брат ходит в драных кедах? Это правильно? — Он наклонился чуть вперёд, и его низкий голос приобрёл металлический оттенок. — Не унижайся, Вера. Не корчи из себя гордую нищенку. Возьми. Это для них. Для жизни.

Каждое его слово било точно в цель. Он всё знал. Конечно, знал. Для человека с его связями и ресурсами узнать всё о простой официантке — дело пары часов. Знать о мамином хроническом бронхите, о том, что Саша растёт как трава и ему вечно всё мало, о том, что их бюджет — это вечное балансирование на грани. Это знание делало его предложение не щедростью, а демонстрацией силы. Он мог дать то, в чём они отчаянно нуждались. И он давал. На своих условиях.

Вера сжала руки под столом так, что ногти впились в ладони. Боль помогала думать. "Мамины лекарства. Новые кроссовки Саше. Можно купить мясо, а не только куриные спинки. Можно отложить хоть немного…" Голос разума, прагматичный и уставший, боролся с гордыней и страхом.

— Я… я не могу быть вам должной, — выдохнула она.

— Ты мне ничего не должна, — отрезал он. — Это подарок. Просто подарок. Точка.

Он говорил так, будто ставил жирную точку в споре, которого даже не было. Потому что спорить с ним было бессмысленно.

Вера медленно, будто движения причиняли физическую боль, протянула руку и взяла конверт. Он был тяжёлым, плотным. Она не смотрела на него, не могла.

— Спасибо, — прошептала она, глядя куда-то мимо его плеча.

— Не за что, — он откинулся назад, его лицо снова стало непроницаемым. — Возвращайся к работе.

Она встала, сунула конверт в карман фартука. Он горел там, как клеймо. Она повернулась и пошла прочь, чувствуя, как его взгляд провожает её, будто оценивает, правильно ли она отреагировала.