Верить нельзя никому

Знакомьтесь: Я и Я

Он не был изгоем. Скорее, он был просто никем.

Для Лёшки всегда оставалось загадкой, как другие люди заводят друзей и вливаются в компании. Знакомиться он умел, как и участвовать в разговорах. Правда, по большей части слушал и наблюдал, но всегда мог внятно и по делу высказаться, если его спросят. От него не шарахались, его не чурались, но… Его не приглашали на вечеринки, забывали на общих сборах, не искали и не ждали, если он не успевал вовремя приехать.

Когда он набирался храбрости и спрашивал: «почему так?», в ответ получал удивленное «я думал(а) тебе такое не интересно», «А нам сказали, что тебя кто-то уже позвал».

С одной стороны, жаловаться было грех. В школе Лёшка был скорее благодарен этой своей способности оставаться для всех невидимкой – он счастливо избежал всех «прелестей» повышенного внимания к одиночке: никаких подкарауливаний после уроков, обидных кличек или утопленных в туалете портфелей. То, что у него не было друзей, с лихвой компенсировалось отсутствием врагов.

Может, проблема была просто в том, что он отчего-то ждал перемен с поступлением в университет – а их не случилось. Лёшка знал всех однокурсников, все они знали Лёшку, но… Разномастная толпа вчерашних школьников быстро разбилась на группы по интересам, вновь оставив Лёшку за бортом. Его ни откуда не гнали – он мог прибиться к ботаникам, геймерам, волейболистам, анимешникам… пообедать с ними, напроситься в гости – но так и не смог нигде стать «своим».

Иногда ему казалось, что если он исчезнет, то даже преподаватели заметят это только на сессии.

Порой и вовсе доходило до абсурда: как-то раз ему по недосмотру поставили неявку в журнал. Несколько сокурсников согласились помочь и поручиться, что он был на той паре, но лично ему признались, что не помнят, чтобы он там был – даже те, кто сидели рядом.

Человек-невидимка. Деталь интерьера. Как сказали бы геймеры: NPC – неигровой персонаж. Кто-то, кем заполняют фон.

Когда зазвонил будильник, Лёшка не знал, что именно с этого дня всё изменится.

Он позавтракал обычным бутербродом с колбасой. Привычно обнял маму перед выходом. Знакомой дорогой добрался от метро, забился на любимое место на задней парте, достал из потрёпанного рюкзака единственную ручку и блочную тетрадь с енотом на обложке.

– Шесть! Шесть часов! Я думал, комп разобью на хрен. Долбанная валькирия. У-у, как же я радовался, когда её добил, чуть всю квартиру не перебудил.

Лёшка повернулся в сторону говорящих:

– Я правильно понял, что ты шесть часов пытался завалить одного босса?

Неверно истолковав его удивление, Даня возмутился:

– А ты сам попробуй сложность на максимум открутить, и посмотрим, сколько у тебя времени на неё уйдёт. Это тебе God of war, а не хрен собачий. Там люди годноту сделали, это тебе не в какую-нибудь Hogwarts Legacy бродить. А ты сам-то прошёл уже?

– Кого, Legacy? – спросил Лёшка, – не знал, что ты девчачьих игрушек ценитель.

Остальные парни засмеялись. Данька буркнул «да ну тебя», и отвернулся, продолжив рассказ о нелегкой доле Кратоса на пути борьбы с обломками Асгарда и зачисткой могил берсерков.

А Лёшка задумался. Он вообще-то не собирался подвергать сомнению Данькин игровой авторитет, и удивило его не то, что он долго возился, а такой остервенелый интерес к чему-то.

Всю ночь раз за разом пытаться сделать что-то, что не получается, хотя можно просто понизить уровень сложности в настройках.

Лёшка никогда никому не признавался, но сам он в игры почти не играл. «Железо» позволяло. Но обыкновенно ему наскучивало часами просиживать перед монитором, и он смотрел экспресс-обзоры от геймеров, чтобы быть в курсе основных новинок и поддержать разговор, если придётся.

Но сегодня после занятий он засел за прохождение «God of war» сам.

– Да пошёл ты, Даня, в жопу, вместе со своими берсерками и Гной вместе взятыми!

Оценив Лёшкин помятый вид и красные глаза, Даня не обиделся и засмеялся:

– Что, прочухал? А ты думал, оно легко? А ты за одни выходные что ли сюжетку прошёл? Так ну тогда понятно, что у тебя ничего не вышло, там надо нормально так прокачаться, чтоб не отгрести… Ты лучше вот что попробуй:…

За следующий месяц Лёшка заново открыл для себя мир хитовых игр последней десятилетки. Рубил разномастных чудовищ в «Ведьмаке», останавливал конец света в ‘’Dragon Age. Inquisition”, и даже, не щадя глаза от устаревшей графики, бороздил бескрайние просторы Скайрима. А когда он добрался до бездны онлайн игр, то окончательно завоевал своё место в компании геймеров, хотя мама и не оценила вопли «Шорт! Шорт! Шорт!», «Парни, живите!» и «Красный на миде!» из его комнаты по ночам.

На что Лёшка довольно безуспешно пытался ей объяснить, что он теперь не нуб, и вообще это весело.

Но сегодня весело не было.

Данька заболел, Игорь и Витёк проспали, а остальные парни в их отсутствие всё больше втыкали в телефоны, чем стремились пообщаться.

На несколько минут Лёшку охватила привычная тоска и чувство неприкаянности – словно люди проходят сквозь него. Но потом он уловил обрывок и разговора, который поманил его, как ночник мотылька.

– А я тебе говорю, что не такой он уж и до фига умный. Преступники всегда были, есть и будут – с момента, когда был придуман первый же закон. Неужели можно хоть на секунду поверить, что простым, да ещё штучным уничтожением, можно как-то повлиять на многовековую систему?

– А ты что сделал бы? Выкинул бы такой артефакт? Типа, раз ничего сделать нельзя, то ничего и делать не надо? Давай тогда ещё медицину отменим – глобально же люди все равно будут умирать, так что их лечить. И образование – всё равно тупые есть и будут.

– Ну чего ты передёргиваешь-то, а? Я ж не предлагаю тебе всё правосудие уничтожить. Я просто говорю, что нельзя такой вот локальный самосуд переоценивать…

Влезать в разговор Лёшка не стал, а вместо этого тихо спросил у Лины, стоявшей рядом со спорщиками:

Не твой человек

Жаркий воздух плотным облаком окутывает тело, заставляет покрываться липким потом. Ветви кустарников сплелись так туго, что в них можно застрять как в паутине, но, когда заросли немного расступаются, легче не становится – на их месте тут же возникает стена высокой, почти в его рост, крапивы.

Пётр Иванович вздыхает, утирает мокрый лоб, невольно лишая жизни парочку комаров, и ныряет в жгучее море. Его предупреждали, что тропа давно заросла, но цель слишком заманчива, чтобы отказаться от неё на полпути.

Крапива заканчивается вместе с низинкой. Окружающий пейзаж стремительно меняется: сосны разрослись вольготно, на почтительном расстоянии друг от друга. Под ногами вместо сорняков – упругий мох, идти теперь приятно. Прозрачный бор светлеет всё сильнее, и вдруг резко обрывается, цепляется напоследок редкими молодыми сосенками за крутые склоны. А впереди раскинулась пойма реки с бесконечными лугами, во всём её поздне-весеннем буйном разнотравье. Высота такая, что Петр Иванович чувствует себя птицей, парящей над этими просторами. Ветерок холодит горячую кожу, со всех сторон обволакивает запах хвои и заповедного леса. Пётр Иванович вдыхает полной грудью, улыбается спинкам ласточек, суетящихся там, внизу, и протягивает вперёд обе ладони. Вот оно, счастье! Сожми руку – и поймаешь…

Но он не успевает. Телефон, немой и бесполезный в чаще, внезапно ловит сеть и тут же разрывается громким требовательным звонком. Ласточки бросаются врассыпную, счастье ускользает.

«Ну кому там ещё…» – бормочет вполголоса Пётр Иванович, спешно нашаривая мобильный аппарат. Осторожность играет с ним злую шутку: спрятанный поглубже от возможной потери, завёрнутый в пакетик от нечаянных дождей телефон не удаётся достать вовремя. Сигнал прерывается, а на экране немым укором горит упущенный звонок.

«Лидочка»

Пётр Иванович вздыхает: его супруга терпеть не может, когда не получается до него дозвониться. Он набирает номер, ожидая раздражения и упрёка в голосе жены, и не ошибается. Отвечает виновато, плечи ссутуливаются с каждым ответом.

«Часа три… Нет, не могу раньше, я далеко… Но он же… Да, я понимаю, что ты не можешь сделать с ним скворечник! Но если бы он сказал порань… Да, ребёнок. Да, я тоже иногда забываю… В меня, конечно… Понял, постараюсь побыстрее».

Лидочка отключается до того, как он договорил. Пётр Иванович вздыхает. Как же так получается: он закончил школу много лет назад, а домашние задания ему всё равно делать надо. И он, конечно, очень обрадовался Ванечке – шутка ли, после трёх попыток наконец получился сын, а не дочь! Но растить ребёнка, когда тебе сильно за сорок уже не так просто, как раньше. Особенно потому, что так остро начинаешь чувствовать: время твоё уходит, а столько всего ещё не успел…

Запах сосен почему-то пропал. Загнусили вокруг отставшие было комары, солнце заслонила подозрительная тучка. Пётр Иванович вздохнул и заторопился обратно, не кинув прощального взгляда на луга – домой он попадёт затемно, а Ванечке к завтрашнему утру всенепременно надо сделать скворечник: четверть кончается, и за задание обязательно нужна пятёрка…

***

Под ногами хрустнула ветка, и Пётр Иванович замер, затаив дыхание. Только бы не спугнуть, только не спугнуть!

Большая птица настороженно замерла, прислушиваясь. Всё ещё слишком далеко, чтобы с уверенностью сказать, кто именно, и, если она улетит, догадка так и останется неподтверждённой.

Чувствуя, как потеют ладони, Пётр Иванович крепче сжал фотоаппарат и закрыл глаза. Секунда, две, три… Тишина. Ни шелеста огромных крыльев, рассерженно рассекающих воздух, ни облегченного стона ветвей, освобождённых от тяжёлого тела.

Повезло.

Урок усвоен. Каждый следующий шаг выверен, рассчитан. Лесной дух и тот не прошёл бы тише. Наградой становится небольшой просвет среди ветвей и удобный угол для наблюдения. Теперь сомнений быть не может: это он!

Пётр Иванович делает снимок, и ещё один. Наконец вдыхает: кажется, он забывал это делать уже несколько минут. Голова немного кружится, но по лицу расползлась счастливая улыбка.

Чёрный аист!

Редкий, красивый, величественный. Словно одетый в тёмный плащ, но не мрачный, а нарядный, с зеленоватым отливом. Возле глаз красные пятна, как маскарадная маска.

Много ли людей могут похвастать, что видели подобное? Но… что это?

Пётр Иванович прищуривает глаза, приседает, наклоняется левее, правее, пытается разглядеть. С его места видно плохо, но, кажется, аист сидит не просто на ветвях. Гнездо! Быстрый подсчет дней приводит к однозначному выводу: птенцы уже должны встать на ноги. А значит, есть шанс увидеть и сфотографировать их тоже.

Не веря своей удаче, Пётр Иванович окидывает ищущим, требовательным взглядом возможные места для съёмки. Гонит прочь хвастливые мысли: кому нужно сообщить о находке, куда направить фотографии… Сначала нужно их сделать.

Всё прерывает телефонный звонок. Пётр Иванович растерянно замирает: он же выключал звук?.. И тут же подхватывается с места, стремглав кидаясь вглубь чащи, отказывая себе в удовольствии понаблюдать за взлётом необыкновенной птицы. Чёрный аист ненавидит беспокойство, и запросто может оставить гнездо, если сочтёт, что его рассекретили. И если даже не бросит птенцов, то уж точно не поселится здесь в следующем году, а то и вовсе – в этих местах…

И только удалившись на приличное расстояние, исцарапанный, разочарованный и рассерженный Пётр Иванович лезет за телефоном. Связь постоянно прерывается, и диалог выходит скомканный, напряжённый.

«Не сбежал, просто не хотел тебя будить так рано… Нет, я же предупреждал вчера, что собираюсь… Говорил, точно говорил… Когда? Мы же обещали в следующие выходные? Как – к врачу? Перенесли? Нет, не забыл, ты не сказала! Да, и туда тоже заедем… Да, помню… Да… выезжаю».

Ворох повседневных дел липкой сетью опутывает сознание. Помочь тёще в огороде, свозить Танечку к врачу, а Дашу – за новой обувью… У тестя скоро юбилей и надо подумать о подарке, как мужчина – мужчине. В ванной опять течёт кран, в коридоре – перегорела лампочка, а он где-то ходит по лесам…

Грибной сезон

– Не должны люди в двадцать первом веке друг друга убивать. Это дикость! Варварство! Тебя мама вы́носила, в муках родила. Читала сказки на ночь, коленки твои разбитые зелёнкой мазала. Ночей не спала, во всем себе отказывала, чтоб ты здоровым и счастливым рос. И зачем? Чтобы ты пошёл и начал убивать таких же мальчишек?

Павел скривился.

– Очнись, дурная. Нет там никаких мальчишек и быть не может. Только мужчины. И уж извини, сами решаем, что со своей жизнью делать, а не мамки наши. И наш долг – вас защищать!

– От кого? От кого ты нас защищать собрался, нормально же всё было, пока сами не полезли!

– Да какое нормально! – взвился Павел, – годами нашу страну изнутри разваливали. Психологиями гнилыми, ценностями ложными. Толерастию прививали… Ты видела, что с современными детьми творится, на кого они похожи? Кто их герои, кем они стать хотят? Да ещё б лет десять, и от страны бы ничего не осталось! Была бы одна сплошная пендосская колония!

С каждым пропитанным гневом словом, с каждой ядовитой интонацией Нина Васильевна словно становилась меньше в размерах. Иссохшая с годами фигура окончательно ссутулилась, а в груди свился тугой, болезненный узел. Он пульсировал горечью и не давал не то что расправить плечи – вдохнуть.

Новая реальность не помещалась в голову. Нина Васильевна слушала все выпуски новостей по телевизору – и не понимала их. Слова были знакомы, но собранные воедино они лишались смысла. Можно было, конечно, совсем не включать проклятый ящик, но это всё равно не спасало. Знакомые и родственники, те, что получше Нины Васильевны освоили новое технологии, слали какие-то статьи, ссылки… И видео. Ужасные видео. В них были дым, горе и кровь. Нина Васильевна знала, как одним словом назвать то, что там показывали. Но издали новый закон, и это слово почему-то использовать стало нельзя.

Подростком Сашенька запоем читала книжки про Гарри Поттера. Там, кажется, тоже было имя, которое нельзя произносить вслух. А теперь вся жизнь – как фантастическая книжка. Только очень, очень страшная…

Лампочка мигнула. Проводка с трудом выдерживала все включенные в неё обогреватели. Старый домик покряхтывал от непривычных ощущений: холода снаружи и тепла внутри. Многие годы Нина Васильевна с семьёй приезжала сюда поздней весной, к разгару дачного сезона. Но в этот раз прибыла раньше, и детей упросила её навестить.

Ей казалось что здесь, в этих стенах, где она пережила столько счастливых дней, ей станет легче. Поначалу так и было. Нина Васильевна наотрез отказалась от предложения Тани её подвезти. Поехала на автобусе, рано утром, пока дети работали. Чтобы к общему сбору домик оттаял, выпустил из себя нежилые запахи, взамен наполнившись теплом и ароматами жареных блинов, щей и запеченной картошки с мясом.

Хлопоты успокаивали. Действия, отточенные до автоматизма, но так редко выполняемые в последние месяцы, вводили почти что в гипноз, сужая фокус внимания до одной комнаты и нескольких ближайших минут.

Паша любит порумянее, и ест с несладкими начинками – рыбой, сметаной. Треть теста порционно отправляется на сковородки почти без сахара, а стопка зажаристых блинов занимает отдельную тарелку. Сашенька и Таня – сластёны. И даже со сгущенкой и вареньем хотят блинчиков сладких, десертных… Несколько столовых ложек сахара, венчик… Попробовать тесто. В самый раз!

Щи получились густые, наваристые – такие любят все. Над противнем с картошкой и мясом Нина Васильевна колебалась: добавлять ли лук, как нравится Паше, или нет, ведь его терпеть не может Сашенька?..

Паша приехал первым – ему было ближе всего. Поцеловал в щеку, сел за стол. Вот теперь всё было правильно, по-настоящему.

Зачем они с Таней вообще начали говорить на эту тему? Ещё и новости включили…

Прибытие младшей дочки, Сашеньки, ненадолго разрядило обстановку. Но меньше чем через полчаса ссора вышла на новый виток.

Нина Васильевна растерянно слушала, как ругаются её дети. И совсем не знала, что делать.

Они всегда жили на редкость дружно. Не ссорились из-за игрушек или сладостей. Да и она старалась для этого как могла! Чтобы не из-за чего было им спорить. Чтобы всем доставало поровну и вещей, и внимания. Чтобы выросли они в любви друг к другу, понимали, что родней у них никого нет и не будет…

– Дура! Всю жизнь тебя знал, но никак не думал, что ты такая дура. Поменьше бы шлялась по своим заграницам, может и Родину бы любить научилась! Сашка, но ты-то хоть меня понимаешь?

На Сашу уставились три пары глаз. Две – донельзя сердитые, и одна – печальная. В отличие от старших, Саша про маму не забыла. Поэтому ответила осторожно:

– Поживём – увидим кто прав. Сейчас столько информации разной, непонятно кому верить. Одни одно говорят, другие – противоположное… А разведка-то нам с вами не докладывает… Даже по официальным источникам новости выходят, а через несколько часов опровергаются. Так что я бы с выводами не торопилась…

– А на хрена ты вообще иностранные новости смотришь?

– Да что тут ждать, когда и так всё понятно… Ты вообще видела, какой ад там творится?!

Вконец рассорившиеся Таня и Павел на удивление единодушно набросились на Сашу с её нейтральным мнением. А Нина Васильевна впервые почувствовала себя никому не нужной и чужой в собственном доме. Когда она начала убирать со стола, никто даже не заметил, и не предложил ей помочь.

***

– Ма… я, наверное, сегодня домой поеду. Не обидишься?

Нина Васильевна неловко дернула рукой, и горячий оладушек упал на стол вместо блюда.

– Восьмое марта завтра. Таня у мужа отпросилась, чтобы мы все вместе время провели…

При упоминании старшей сестры Павел нахмурился.

– До завтра мы с ней друг друга удавим. И как она не понимает…

Дальнейший монолог для Нины Васильевны зазвучал белым шумом. Она не могла впустить в сознание то, что говорил её сын. Не хотела.

Он уже такой взрослый!

В висках наметились первые белые волоски. Миша тоже начал седеть очень рано, ещё до их знакомства… Видел бы он, какой у него сын!

Пленник

Голова болела, а во рту пересохло.

Впрочем, это можно потерпеть, не проблема. А вот то, что он всё ещё здесь – это проблема.

Хотя где находится это «здесь», он не понимал. И не знал, как сюда попал. Как только он пытался что-то об этом вспомнить, мысли становились мутными и вязкими, а боль разрасталась так быстро и сильно, что накатывала тошнота. Поэтому он давно уже бросил попытки понять.

Но никогда не перестанет пытаться отсюда выбраться. До последнего вздоха.

Мужчина встал, пошатнувшись от головокружения. В очередной раз обошёл свою камеру по периметру, не пропуская ни одного сантиметра. Особенно долго стоял у зарешеченного окна, разглядывая серый, безрадостный пейзаж.

Так ли ему надо туда? Он прикоснулся к стеклу, и тут же отвлекся на свою руку – странно сморщенную и трясущуюся от слабости.

«Довели, сволочи. Что бы не ожидало меня снаружи, хуже, чем здесь, уже не будет».

В камере не было ни одного предмета с отражающей поверхностью, но он подозревал, что если бы и было – он не обрадовался бы своему отражению. Судя по состоянию рук, он на пределе своих возможностей.

Внезапно открылась дверь.

Пленник метнулся к противоположной стене, кляня себя за трусость.

Можно же напасть на своих тюремщиков, выгрызая себе путь на свободу!

Но у него совсем не осталось сил. А ещё он помнил наказания за попытки к бегству. Помнил, как лежал связанный так долго, что был вынужден ходить под себя. Помнил иглы под своей кожей, и отчаяние, накатывающее вместе с сонливостью. И страх. Проснётся ли он снова? Или на этот раз инъекция состоит не только из снотворного?

На пороге появилась всего лишь женщина. Она принесла ему еду.

Он пытался взывать к её чувствам, молил помочь ему – но она его не понимала. Впрочем, как и он её.

Господи, он же не какой-то шпион, как он вообще попал туда, где не знают его родной язык? Нет, нельзя пытаться вспомнить…

Сглотнув подкативший к горлу ком, он принялся за еду. Каждый раз, приходя в сознание, он был дико голоден.

Но даже в этом состоянии питаться той бурдой, которую ему приносили, было почти невозможно. Омерзительная баланда с безвкусными ошметками.

Но надо поесть, иначе он совсем ослабнет.

Иногда он в ярости швырял эту дрянь об стену, виня её в своем жалком физическом состоянии. Но не сегодня. Сегодня страх остаться вовсе без сил взял верх над брезгливостью.

Он съест. Всё, до конца. Потом поспит. Сам, без подозрительных уколов. И кто знает, может завтра он найдёт выход.

***

– И ведь как только такое может быть вообще, – всхлипнула пожилая женщина, – у людей руки-ноги отнимаются, а у него…. Он же до этого ходил еле-еле, с палочкой. Болело везде, таблетки горстями, без них и во двор не выползет… А сейчас что? Скачет как молодой, да вот не соображает ничего. Уж лучше б я судна за ним выносила, в самом деле!

– Мама! – в усталом голосе был укор, но на самом деле, в глубине души, было трудно возразить матери. После инсульта у отца будто бы пропали все болячки, вот только вместе с разумом и речью. – Хочешь, Дарья Петровна будет чаще к тебе приходить?

– Люд, ты думаешь я не знаю, сколько она денег с вас дерёт?

Люда отвела глаза, пытаясь слабо спорить, но быстро замолчала. Сказать по правде, и эти деньги из семейного бюджета вырывались с мясом и кровью: они всё еще не расплатились по ипотеке, Сашке постоянно нужны были репетиторы, а Маня росла как на дрожжах, одежда на ней буквально «горела»… И хоть и муж, и она сама вкалывали с утра до вечера, денег всегда было в обрез. Про пенсию родителей и вопросов не стояло, она теперь почти полностью уходила на лекарства. Ну не могли они себе позволить постоянную сиделку…

– Позавчера опять тарелку с супом в стену швырнул. Спасибо хоть я теперь умнее, больше не даю ему бьющиеся. Три дня назад Вовка заходил, проведать хотел… Так Ваня его не признал, кричать начал, с кулаками кинулся. Вовка его еле удержал… Скорую пришлось вызывать, успокоительное колоть. А в четверг…

Люда слушала рассказ матери и сдерживала слёзы. Ей было отчаянно жаль отца, который больше никого не узнавал, был постоянно беспокоен и несчастен. Ужасно жаль маму, которой не хватало сил с ним справиться, но хватало решимости наотрез отказаться сдать мужа в особое учреждение. А еще, совсем чуть-чуть – было жаль себя.

Почему из всех жертв, которые требует у людей старость, она выбрала у отца самое дорогое – разум?

– …но хуже всего, когда он в сознание приходит. Вспоминает всё, что творил, и руки на себя наложить пытается. Я уже из комнаты все вынесла, всё! Даже вилки больше не даю, после того как он себе тогда руку расцарапал…

Люда всё это знала. Помнила каждую попытку. И как папа сбежал из дома и пытался повеситься в сарае. Как трижды резал вены – ножом, когда его еще не запирали в комнате, разбитой вазой – когда комната была еще похожа на спальню, а не на карцер, и вилкой – когда ему давали есть не только суп в металлической миске.

Но она покорно слушала все эти истории снова, в сотый и тысячный раз, до крови прикусывая губы. Понимая, что это самое малое, что она может сделать для мамы, которая остается с этими проблемами один на один. Просто выслушать. Просто немного внимания…

***

А вот Иван не стал слушать до конца.

Как он и загадывал, ему удалось проснуться в гораздо лучшем состоянии, чем накануне. И сегодня попытки вспомнить как он попал в эту комнату не вызывали головной боли.

Зато рвали душу так, что хотелось выть.

Но он помнил, что выть нельзя. Этим он только сильнее расстраивал Леночку и Люду. Помнил, что даже будучи в твёрдом уме, не может внятно разговаривать и рассказать, как ему плохо. Как ему жаль, и как сильно он их любит. Ещё помнил, что непослушными пальцами он не может написать ни строчки прощального письма.

Но это и не важно. Он уверен, что девочки поймут его правильно.

Если только он всё-таки сможет найти выход…