Верни мое сердце, подонок

1. Главный подонок Академии

Рената Сафина

Докуриваю у актового зала, медленно оглядывая двор Академии. Прохлада сентябрьского вечера цепляется за пальцы, но это даже к лучшему — помогает держать голову ясной, несмотря на долбанное предчувствие, которое стучит в висках с самого утра.

Все-таки странно начинать новый учебный год, зная, что он так и не вернулся.

Слышу, как за дверью шумит зал: голоса, шаги, приглушенный смех. Здесь проходит репетиция дебатёров нашей хваленой Академии Альдемар, так что собрались только ораторы и парочка организаторов.

Мне бы радоваться, что новый сезон пройдет без главного соперника — Илая Белорецкого, и я опять могу претендовать на денежный приз. Но сердце не обманешь…

Прошлая победа далась мне ценой потери любимого человека и полным саморазрушением, не уже говоря о том, что моей семье угрожали.

Хорошо, что я не из тех, кто сдается, даже если душа вдребезги.

Главное, что благодаря выигранной сумме мой братишка прошел нужное лечение и может полноценно дышать, а мама позволила мне продолжить учебу в Академии, несмотря на все, что произошло.

Своих шансов я не упускаю.

В этот раз никаких слабостей. Никаких чувств. Никаких срывов.

— Рената, твоя очередь на сцену, — организатор дебатов высовывается из-за двери. — Скорее!

Делаю последнюю затяжку, придавливаю сигарету о металлическую урну, отодвигаю в сторону тяжелую красную штору и сразу поднимаюсь за кулисы.

Перед выходом на сцену внутри привычная пустота, а в руках — тема выступления: «Любовь на расстоянии. Форма верности или самообман?». Криво усмехаюсь — какая ирония.

Мне плевать, кто мой оппонент. Я уже знаю, что скажу, как скажу, где сделаю паузу. Здесь нет тех, кого я не смогла бы победить.

Заправляю свое черно-белое каре за уши, закусываю свежий пирсинг в губе и жду приглашения к трибуне.

— Сделаем стандартный прогон, ребят, — из колонок доносится голос организатора. — Начнём с представления оппонентов. Итак, сторону «За» представляет Рената Сафина.

Мои туфли уверенно отбивают по дощатому покрытию, и я занимаю место у стойки с микрофоном. Свет в зале бьёт в глаза, а снизу раздаются жидкие аплодисменты присутствующих.

— А сторону опровержения будет защищать…

Из-за противоположной кулисы появляется высокая фигура в безупречной черной рубашке, и я делаю надсадный вдох.

— …Илай Белорецкий.

1.2 Главный подонок Академии

— …Илай Белорецкий.

Илай.

Уверенность, которой я накачивала себя у входа, летит вниз, как сорвавшийся с последнего этажа лифт.

Этого не может быть. У меня галлюцинации на фоне стресса и никотиновой зависимости?

Моргаю, чтобы прогнать болючий мираж, но он отказывается растворяться, обретая все более четкие формы.

Илай действительно выходит на сцену.

Главный подонок Академии Альдемар и… мой бывший.

Он здесь.

Разве такое возможно? Мне сказали, он перевелся в Штаты навсегда.

Хотя, о чем это я? Сыну ректора можно все — покидать и возобновлять учебу, когда вздумается.

— Вот же паскудство… — произношу беззвучно.

— Можете пожать друг другу руки! — торопит голос.

Выходим на середину, Белорецкий останавливается напротив. Между нами — расстояние в полметра и семь месяцев молчания.

Наши взгляды сталкиваются, и Илай приподнимает бровь. Узнаю этот жест царского снисхождения.

— Рад видеть, ведьма.

Сердце колотится. Я миллионы раз представляла себе нашу встречу, но не могла и предположить, что она случится там, где мы расстались в последний раз — на сцене.

Семь проклятых месяцев в Штатах читаются в нем сразу: в еще более светлых волосах, которые выгорели на чужом солнце, в золотистом загаре, расслабленных плечах и совершенно безразличном взгляде.

— И я тебя...

— Нет-нет, — останавливает меня, холодно усмехнувшись. — Рад видеть, как ты проиграешь.

В зале снова аплодируют, но звуки едва доносятся до моих ушей. Возвращаясь к стойке на негнущихся ногах, думая лишь об одном: у него не осталось чувств.

Глаза ледяного цвета полосуют равнодушием.

Никак. В то время, как мое тело беснуется от коктейля эмоций, он смотрит на меня — никак.

Будто и не было тех нетерпеливых касаний, признаний в любви, первого секса и планов жить вместе.

Мне же лучше. Я больше не та наивная Рената.

Теперь я жестче, грубее и расчетливее. Ведь именно такой он меня и считает, не зная, что его родители шантажом вынудили меня расстаться.

Именитой семье не нужна безродная невестка. Меня заключили в капкан из угроз и велели держаться от него подальше.

Но ведь мне не запрещали побеждать его на дебатах?

— Это будет быстро, — Белорецкий наклоняется к микрофону. — Если будешь плакать, пропей антидепрессанты.

Каков гад!

Идея приходит молниеносно.

— Ой, погодите, чуть не забыла! — так как мы на репетиции, я нарушаю регламент и, выпрямив спину, шагаю к стойке Илая.

1.3 Главный подонок Академии

Рената Сафина

— Ой, чуть не забыла! — идея приходит молниеносно. Так как мы на репетиции, нарушаю регламент и, выпрямив спину, шагаю к стойке Илая.

Он едва заметно сводит брови.

Шлепаю рукой, оставляя на деревянной поверхности потрепанную временем бумажку.

— Ты забыл в прошлый раз.

Да, я как дура хранила записку, которую он сунул мне в карман во время наших последних дебатов. «Улыбнись, иначе проиграешь:)» — глупая фраза, понятная лишь нам двоим.

Эти слова дарили мне надежду на то, что он все поймет и вернется за мной, но этого так и не произошло... Что ж, теперь они станут пощечиной заносчивому королю песочницы.

Белорецкий хмурится, брезгливо разворачивает бумажку, и на его лице наконец-то мелькает то, что я хотела увидеть.

Боль.

Однако, этот контроль-фрик быстро давит ее, демонстрируя идеальную маску. Поздно, Бес, я уже заметила.

— И? — выдыхает скучающе.

— Да так. Просто напомнила, кто из нас обычно проигрывает.

— Надо же, как похуй, — он сминает листок и бросает его под ноги.

— Так, стоп! — не выдерживает организатор. — Рената, вернись на место! Давайте по делу. Любовь на расстоянии. Форма верности или самообман? Начинай уже!

Идиотский вопрос! Почему нам не попалась какая-нибудь экономическая тема? Как же бесит!

Начинаю с секундной задержкой, успокаивая дыхание.

— Любовь на расстоянии — это форма верности, — произношу ровно, глядя в зал. — Когда исчезают прикосновения, запахи, тела и улыбки, остается лишь решение быть вместе каждый день. И я говорю не о физической близости, а о невидимой связи двух людей. Ведь даже находясь рядом, можно бежать от чувств.

Илай усмехается:

— Слабые аргументы, чтобы романтизировать самообман. Давайте без поэзии. Начнем с того, что само понятие любви является выдумкой.

По залу прокатывается шепот.

— Можно по-разному называть набор привычек и химических реакций. Но скажу одно — имитировать дофамин и окситоцин на расстоянии — лишь иллюзия того, что давно закончилось, — он прожигает меня взглядом. — Или даже не начиналось.

Давно закончилось. Или даже не начиналось. Эти слова обращены ко мне, и они вполне могли бы ранить прежнюю Ренату. Но не меня.

— Мой оппонент сейчас говорит не о любви, а о собственной неспособности чувствовать, — держу удар. — Если близость для него — только биология, неудивительно, что побег кажется спасением.

— Как и моему оппоненту наивно кажется, что можно сохранить то, чего не существовало — верность, любовь, единорогов, — приподнимает уголок губы. — Но, увы, я не могу запретить человеку фантазировать.

Илай откровенно глумится, пряча неприятные намеки между строк. До жжения хочется уязвить его в ответ, и я теряю контроль.

— Как когда-то нафантазировал ты? — вскидываю бровь.

— Ууу! Молодец, психопатка! — доносится с первого ряда. Софиты слепят, но по голосу я узнаю Дамиана — еще одного подонка из элиты. — Жги, я за тебя!

Взгляд Илая темнеет.

— Или… — начинает он, но его прерывают.

— Довольно! Это переход на личности! — дает отмашку ведущий, вырубая наши микрофоны. — Вы не ораторы, а две грызущиеся собаки. Марш со сцены.

Спускаюсь сразу, а Белорецкий и с места не двигается.

— Аккуратнее, Александр. Не будем забывать, кто нанял вас заниматься дебатным клубом на время моего отсутствия.

— И-извините, Илай Эдуардович.

— И, раз уж я вернулся, — он сует руки в карманы. — Впредь попрошу не вмешиваться дебаты, пока их не остановлю я.

— Но…

— Я не люблю повторять дважды.

— Конечно, простите. Вернуть Сафину?

Оборачиваюсь на сцену.

— Нет, — качает головой Илай. — Пусть идет. Отбросам здесь не место.

Вспыхиваю. То есть, я для него снова в категории отбросов?

Безжалостный ублюдок!

Показываю ему средний палец и выметаюсь из зала. Не дышу. Не могу. Стены давят. Хотя нет — давит дрянная энергетика Белорецкого. Она пожирает даже мою, ведьминскую. Все тело сковывает.

Шагаю прочь, как дерганая кукла на шарнирах: локти прижаты к корпусу, ноги не гнутся, в шею — палку вставили. Хочется сбежать от собственной несдержанности.

Белорецкий же расслаблен и пофигистичен. Но внешняя американская непринужденность обманчива.

Там он и щеголял загорелый, белозубый, счастливый и чужой, а здесь, в Альдемаре, Илай — все та же мразь, какой представился мне на первом курсе.

Только теперь еще опаснее, ведь он прекрасно знает, куда бить.

Не страшно, Рената, прорвемся! Ему не стоит забывать, что я тоже хорошо выучила его слабости, просто сегодня я была немного не готова.

Себя я в обиду не дам даже ему.

Достаю тонкую сигарету и прикуриваю ее на ходу.

Игра началась, Бес.

Герои книги

Визуализация для вдохновения.

Наш подонок Илай и яркая ведьмочка Рената в стенах элитной Академии

2. Началось

Рената Сафина

Иду, не сбавляя шага, лишь бы не дать чувствам догнать меня.

Думай, Рената, думай! Нам нужен план, как защитить свое сердце и позиции в Академии, не вылетев из нее раньше времени.

Белорецкий выкидывает неугодных по щелчку длинных пальцев, стоит выбесить короля — и я могу стать следующей..

— Нельзя курить на ходу, Сафина, — кто-то окликает меня с усмешкой.

— Я же курю, значит, можно, — отвечаю так же.

На колоннаде меня встречает Филипп Абрамов. Еще один из друзей Илая, только в отличие от них с Дамианом, Фил чуть проще относится к таким как я — отбросам из небогатых семей.

— Слово этикет слышала? — подкалывает он. — Ты же вроде посещала школу юных леди.

— С каких это пор у пагубных привычек появился этикет? — отмахиваюсь.

— Так и не завязала? Ты же пыталась, — он хлопает себя по карманам университетского бомбера, достает пачку и вынимает сигарету зубами.

— Лето выдалось нервное, — притуляюсь спиной к потертой временем колонне.

— До сих пор ссоритесь с матерью? — затягивается он, изучая меня янтарно-карими глазами.

— Все… сложно, Фил, — смотрю в выразительное лицо. За лето его волосы отрасли, и теперь закрывают лоб небрежными темно-каштановыми прядями, смещая акцент на высокие скулы.

— Не будем об этом.

Фил делает паузу, накидывает на меня зрительное лассо и туго затягивает его, прищуриваясь.

— Расскажи мне правду, Рената.

— Какую правду? — цепенею.

— Какого хрена произошло после тех дебатов?

Прячусь за затяжкой.

Вспыльчивый и темпераментный Абрамов проявляет чудеса проницательности, донимая меня этим вопросом все семь месяцев.

— Ты знаешь, как было, — блею в ответ заученный текст. — Мне нужны были деньги, я и охомутала злого гения Илая, чтобы он слил мне на дебатах. Вот такая я бесчувственная дешевка.

— Ммм, — Абрамов скользит по моему лицу. — И поэтому ты заглушила боль очередным пирсингом?

— Ты вроде не на психологическом факультете, Фил, так что отвали, — бурчу, заставляя его усмехнуться.

— Не бузи, ведьма, — его взгляд фиксируется на моих губах. — Прикольное колечко, кстати. Не мешает целоваться?

Ответ застревает в горле — я замечаю приближающуюся элиту. Илай и Дамиан в окружении пары студентов из высшего эшелона идут сюда.

Вот же гадство!

Колоннада — крытая галерея у фойе между мужским и женским общежитием — является негласным местом дислокации для привилегированных. Здесь курят, обсуждают последние сплетни Альдемара, планируют вечеринки и вершат судьбы тех, кто проще.

Ничего, подвинутся. Я никуда не уйду.

Смех и шаги приближаются. Парни окружают Филиппа, а я принимаю самый непринужденный вид, будто меня не трясет от присутствия Белорецкого.

Фак-фак-фак, я еще не придумала, как вести себя вне сцены.

Нам можно стоять рядом, или завтра его родители снова намекнут, чтобы я оставила их наследника в покое?

Так рисковать я не могу. Ни семьей, ни учебой.

Я уже была на волосок от потери места, когда мама запретила мне возвращаться в Альдемар. Убедить ее в обратном помогло наше финансовое положение: другие университеты либо не имели факультета философии либо отказывались давать грант студентке, взявшейся ниоткуда посреди семестра.

А сами высшее образование мы не потянем. Хоть какой-то толк от бедности — мама сдалась.

Но я уверена, что решающим аргументом для мамы стал отъезд Илая. Нет парня — нет проблем.

Со временем его родители действительно ослабили хватку, а я осталась в лучшей Академии страны, где учатся дети чиновников, бизнесменов и наследников целых империй, а еще получатели квот и грантов для одаренных, вроде меня — отбросы.

В общем, всё постепенно вошло в свою колею. Всё, кроме моего морального состояния. Пагубное пристрастие тому подтверждение.

— Абрамыч! — Дамиан хлопает друга по спине. — О, психопатка, а ты теперь куришь? — окидывает меня взглядом. — Правильно. Быстрее сдохнешь.

Демонстративно выдуваю горький дым в сторону грубияна:

— Сдохнешь ты, Бушар. В переносном смысле, — улыбаюсь наигранно. — Нутром чую — твое разбитое сердце растопчут снова.

2.1 Началось

— Ой, бля, давай без твоих предсказаний, ведьма, — отплевывается Дамиан и обращается к Филиппу: — Мы кататься. Ты с нами?

Пока они болтают, незаметно кошусь на Белорецкого, который полностью проигнорировал мое присутствие. Ни высокомерного взгляда, ни презрительного хмыканья. Ничего. Будто меня и нет вовсе.

Всегда считала, что противоположность любви — это ненависть. Так вот, я передумала.

Есть кое-что пострашнее ненависти. Полное равнодушие.

Видимо, на сцене Илай высказал все, что хотел, и теперь мы точно квиты.

Под ребрами колет.

Упираю глаза в пол, не в силах видеть царственную пустоту на его лице, которое раньше покрывала поцелуями

— Езжайте сами, я догоню позже, — затянувшись, отказывается Фил.

— Ты идешь с нами, Филипп, — вдруг оживает Белорецкий.

— Сказал же, догоню, — повторяет Абрамов с ухмылкой.

— Не. беси. меня. — отбивает Илай.

— Даже не начинал, брат.

Белорецкий напрягает челюсть и, глухо произнеся: «У тебя минута», уходит прочь вместе с остальными.

— Царь недоволен тобой, — отмираю и тушу окурок.

— Мда? Хорошо, что мне похер, — скалится Фил. — Рада видеть его?

— Пф, просто одурела от счастья, — ерничаю. — Почему ты не сказал мне, что Илай вернулся?

— Ты же знаешь Кощея — он ни перед кем не отчитывается. Мы с Дамианом сами вчера охренели.

— Вчера? — мои брови взлетают вверх. — Прилетел и сразу на сцену?

— Получается, так, — Фил поднимается с перекладины. — Ну что, с новым учебным годом нас. Какие планы?

— Поменьше отсвечивать и не влипать в неприятности.

— Это не в твоем стиле, ведьма, — прыскает он, уходя. — Хорошего вечера.

— И тебе, — улыбаюсь его крепкой спине.

Когда Илай исчез, а я вернулась на учебу побитой собакой, Фил был тем, кто подсаживался рядом на холодные перила и молча протягивал мне зажигалку. Он тихо горевал о своем, я о своем, так мы и поладили.

Теперь даже вспоминать смешно, что при первом знакомстве он напал на меня на балу, сбив с ног, а я цапнула его за задницу.

Что ж, Альдемар умеет удивлять, и я рада вернуться, несмотря ни на что.

Путь в мое общежитие лежит через грандиозный холл нашей Академии. Сейчас здесь пусто: до начала занятий еще полторы недели, и не все студенты успели заселиться.

А это значит, можно спокойно рассмотреть фойе с гордыми статуями львов у входа, широкими лестницами из бежевого мрамора и замысловатыми готическими окнами.

Задираю голову, разглядывая многоуровневую люстру из потемневшего металла.

Свисающие кристаллы множат желтоватые огни лампочек, свет от которых мягко стелется по видавшим виды стенам.

Мне по душе мистический шарм нашей Академии, здесь даже пахнет особенно: влажным камнем, воском свечей с настенных канделябров и старой бумагой.

— Сафина, я искал тебя, — мягко произносит смотритель общежития, оказавшийся рядом, тем не менее перепугав меня до икоты. Хоть бы шарканул заранее, что ли!

— Боже! Николай Борисович! Зачем вы меня искали?

— Я ухожу, забери почту, — невысокий усатый мужчина протягивает мне странный голубой листок.

— Что это? — хмурюсь.

— Сигналка из администрации, — отвечает он. — Вам назначена встреча с ректором.

Началось.

3. Отнюдь

Илай Белорецкий

— Илай… — Рената поднимает на меня заплаканное лицо. Обняв колени, обтянутые блядскими сетчатыми колготками, Сафина прячется за стойкой с микрофоном. — Как ты меня нашел? — шепчет, стирая слезы.

Невообразимо огромные ведьминские глаза впиваются в меня в надежде на щадящий ответ, но его не следует. Актовый зал совершенно пуст — сложно было не услышать ее сдавленные рыдания.

Молча сую руки в карманы и разглядываю жалкое создание у моих ног. Размазанная тушь, взъерошенные черно-белые волосы, кольцо это в губе…

Какая же она ничтожная и беспомощная. И да, мне совершенно плевать, почему она плачет.

— Почему ты так смотришь? Ты… ты все еще злишься на меня?

— Злюсь.

— Но я не предавала тебя, ты все не так понял, — лепечет.

— Лживая дешевка, — ухмыляюсь, уходя.

— Илай, нет! Останься! Прости меня, — ластится к моей руке. — Прости за все!

— Неубедительно, ведьма.

— Как мне заслужить твое прощение? — закусывает пирсинг в губе, заставляя все внутри меня перевернуться.

— Покажи мне, как ты раскаиваешься, — приподнимаю уголок губы.

Секундная задержка, и я вижу в ее глазах лукавый проблеск. Она знает, что мне нужно. И она тоже этого хочет.

Рената встает на колени, отставляя задницу в кожаной юбке, и послушно тянется к моему ремню.

— Скажи мне, — требую.

— Я скучала, — рвано выдыхает она, расстегивает ширинку. Очень вовремя — там как раз стало невыносимо тесно.

— Еще.

— Хочу тебя, Бес.

Брюки падают на пол. Запускаю ладонь в темную сторону ее волос, слегка оттягивая их на затылке.

— Три слова, Ре-на-та.

— Я люблю тебя, Илай, — скулит она. — До сих пор люблю. Очень!

— Что ж, приемлемо.

Второй рукой освобождаюсь от белья, демонстрируя ей фронт работ, и ловлю надсадный выдох из ее приоткрытого рта. По позвоночнику заранее шарашат разряды тока — подсознание напоминает, каково это, когда она вбирает его губами.

Невообразимо. Наказание, о котором я грезил, так близко, однако, вместо того, чтобы получить желаемое, я тяну ведьму наверх и врываюсь в пекло ее губ.

Нахожу во рту заветный металлический шарик и мычу, как изголодавшееся животное, упираясь в нее достоинством.

Блядь, да!

Голову ведет. Не ожидал, что ударит так сильно.

Ядовитые молекулы молниеносно проникают внутрь, утоляя хроническую ломку. По ней.

Ее ноги тоже подкашиваются, и Рената хватается за стойку, к которой я планирую развернуть ее, чтобы иметь лицом к зрительному залу. Всегда хотел.

А пока… пока целую, не в силах остановиться.

Целую до одури.

До клацанья зубами.

До треска в черепе.

До шума в ушах.

— Илай… — она вдруг отрывается от меня, прислушиваясь. — Тебе пора.

— Это мне решать.

Тянусь к Ренате, но вместо припухших губ ощущаю холодную пустоту. Сафина исчезла, я стою у трибуны один, без штанов, а на меня смотрит весь Альдемар.

Что за…?

Зал взрывается овациями. Они оглушают.

Шум в ушах нарастает, пространство разваливается на части, а в глазах темнеет.

— Тебе пора…

— Рената!

С выдохом резко сажусь в кровати.

Пульсирующая боль догоняет меня ударом в затылок. Промаргиваюсь и настраиваю зрительный фокус, пытаясь понять, где нахожусь.

Резкость появляется постепенно: обшитые резными деревянными панелями стены, потертые шелковые кресла, темная ниша камина, кровать из черного дерева с высокими стойками… Меня накрывает облегчение — этим утром я проснулся у себя в поместье. Дома.

С головной болью, с несгибаемым стояком и полной потерей ощущения времени, но дома. Наконец-то.

Откидываюсь на подушку и прикрываю глаза. Тело не слушается. Гребаная разница в часовых поясах! И гребаная Сафина! Неистребимая гадина снова пришла во сне.

Царапающий шум из сновидения повторяется снова, а вместе с ним до меня доносится и нетерпеливый вой моих волков.

— Ждать, придурки!— кричу из-за двери, и, только приняв душ и охренев от времени, впускаю псов.

С громким радостным воплем «Вооуууу-воууу» мои хаски, Лёд и Пепел, врываются в комнату, и по хорошей традиции валят меня на пол.

— Только не лицо! — пытаюсь держать дистанцию, чтобы не быть зализанным по пути в Альдемар. — Мне не хватало вас, глупые морды, — треплю своего засранца за загривок. — Кстати, я привез вам кое-что.

Тянусь и подтягиваю к себе неразобранный чемодан.

— Ловите, — швыряю в проход канат для перетягивания.

Две шерстяные задницы срываются в коридор, чуть не снеся консоль на тонких ножках вместе с коллекционной вазой и засохшим букетом роз.

Только не букет. Эстер бы меня линчевала.

Сейчас бутоны выглядят черными, но каждому в семье известна история о том, как дед добивался моей бабушки целых шесть лет, и это был тот самый, последний букет цветов, синих роз.

Дед пообещал себе, что если Эстер откажет и на этот раз, то он больше никогда не будет паломничать к ней с кольцом и с золотыми горами приданного, отпустив строптивую невесту. И это был именно тот раз, когда она согласилась. Знала, ведьма.

Отряхиваюсь от шерсти и спешу в гостиную.

— Илай Эдуардович, с возвращением. Распорядиться о завтра… об обеде? — меня приветствует дворецкий.

— Нет, благодарю, я спешу. Эстер Соломоновна у себя?

— Она уехала в Альдемар и велела передать вам, кхм-кхм, — он откашливается, готовясь повторить слова бабушки: — «Какая нечистая принесла тебя без предупреждения?»

Ухмыляюсь. В этом вся Гильотина — сантименты в нашей семье не в почете.

Значит, после полугодового перерыва на терапию она все же решила возобновить преподавание. Как много я пропустил.

Больше такого не повторится. К тому же, недавно мне удалось найти то, что я так долго искал.

— Какую машину подать вам к воротам?

— Ламбу. Естественно, ламбу.

Нужно больше лошадей, иначе я рискую пропустить обеденную слетку на колоннаде. В этом году ненавистная мне курилка неожиданно заиграла новыми красками.

4. Мне не выжить

Рената Сафина

— Да, мам. Хорошо, мам. Все в полном порядке, — повторяю в сотый раз, стараясь не выдать тряски в голосе перед походом к ректору. — Да, я помню, зачем я здесь. Илай всё ещё в Штатах, — нагло вру, иначе она за шкирку утащит меня домой. — И тебе хорошего дня. Дарине с Эльдаром привет.

Сбрасываю звонок и выдыхаю. На душе муторно.

Мама все еще не доверяет мне из-за того, что я втянула семью в неприятности.

Успехи в лечении Ильдара на мои деньги сгладили ситуацию, но увы это не вернуло в наши отношения кухонных посиделок до полуночи и доверительных бесед.

А я так в них нуждаюсь!

Мне так хотелось выплакать ей все, что накопилось внутри, но вместо маминой груди я ревела белугой в подушку. Она и так еле отошла от угроз семьи Белорецких, и виновата в этом только я, поэтому вряд ли заслуживаю утешения.

Правда, когда на мой день рождения мама не испекла традиционный чак-чак — я почувствовала себя адски одинокой в собственном доме.

Так, что я справлялась, как умею: вернулась к книгам по психологии и философии, а еще, к поэзии Эмили Диккинсон:

Твердят, что время лечит —

Нет, время — жалкий врач —

С годами скорби крепнут —

Как жилы старых кляч. (Строки Э. Дикиинсон. Перевод Г. Кружкова - прим. автора)

Жалкий врач — вот уж точно…

Однако, пусть время и не лечит, но слезные резервуары оно точно иссушает. Однажды я просто не смогла заплакать, и этот день ознаменовал новую несокрушимую Ренату.

Вот пусть ректор и утрется от моего внешнего вида. Тягаться с ним я не в силах, зато визуальный протест — моя сильная сторона.

Стою с телефоном в руке и еще несколько секунд пялюсь в зеркало.

Еще недавно я крутилась перед ним в элегантных платьях, возомнив себя юной леди, вхожей в закрытые галереи и интересной высшему обществу, а теперь натягиваю безразмерный худи салатового цвета и черную юбку с золотыми пуговицами по левому краю.

От колготок в сетку, пожалуй, откажусь, надену обычные, но массивные ботинки на шнуровке идут со мной. Для пущего устрашения еще и волосы мокрыми руками взъерошу.

Да! Так-то лучше.

Современная ведьма. Неформалка. Яркое насекомое с предупреждающим окрасом. Изгой.

О! И надушусь послаще, лишь бы ко мне никто не подходил.

На первом курсе я еще пыталась влиться, но теперь мне не нужно ни друзей, ни подруг, ни тем более соседок: прошлая соседка сгинула в никуда, ни одной подруги, кроме Маши Логиновой у меня так не появилась, а бывший друг Тео чуть не подвергся отчислению из-за ревнивого Илая.

Илай…

Отражение в зеркале мгновенно мрачнеет, и я трясу головой, чтобы вернуть самообладание. Нужно придерживаться плана.

Ночью я придумала себе непреложные правила общения с подонком, и сохранила их в заметках.

Пункт первый: не попадаться ему на глаза

Пункт второй: если попалась, притвориться, что его не существует

Пункт третий: забыть, возненавидеть, окей хотя бы попытаться невзлюбить Илая

Пункт четвертый: не нападать первой

Пункт пятый (мой любимый): если он пойдет в атаку, то бить на поражение. Грязные приемы — допускаются.

Пункт шестой: почаще повторять пункт третий.

Киваю своему немому монологу, беру с кровати планшет для рисования, чтобы пережить панику в зале ожидания, и накидываю на плечо большую черную сумку с ковбойской бахромой.

— Пора выметаться, — хватаю с полки связку ключей и запираю свой чердак.

Да, я единственная студентка, чья комната находится не в общежитии, а над ним, и меня все устраивает.

Мое ведьминское логово, проникнуть в которое можно через старый узкий коридор женского холла, либо через библиотеку. Ее окно ведет прямиком к моему через секретный балкон с гаргульями, о котором в Альдемаре знаем тол ько мы двое — я и белобрысое Величество.

Впрочем, это уже совершенно неважно.

— Ты что, больная так пугать?! — охает Илона, недодевушка Дамиана, когда я вылетаю из-за угла. После каникул срез ее темного каре стал еще стервознее, а губы на полтора миллиметра пухлее.

— Уродство какое! — морщится Майя, дочь нашей деканши. — Мама не говорила, что в Альдемаре ввели новую форму. Глазам больно!

— О, девочки! А вы разве летом не утонули… в собственном яде?! — выплевываю, обходя главных змей Академии.

— Осторожнее, Сафина, — Майя накручивает светлый локон на палец. — В этом году ты без протекции Белорецкого.

— А у тебя что-то между зубов застряло, — перекривляю ее сладкий голосок, и иду прочь, в администрацию.

Мои шаги раскатистым эхом отражаются от каменных аркад и забегают в открытые двери лекционных. Мимо одной из них я прохожу особенно быстро.

Аудитория Гильотины пустует, но кажется, что даже латунная табличка «Белорецкая, Эстер Соломоновна» смотрит на меня укоризненно.

Нет. Укоризненно — это слабое слово. Она смотрит на меня с презрением. Я ведь так ни разу и не навестила Эстер.

Как и предполагалось, очереди к ректору приходится ждать целую вечность.

— У Эдуарда Натановича встреча с инвесторами Академии, хотите пока водички?

— Нет, спасибо. Может, я тогда позже зайду?

Или лучше вообще никогда.

— Ректор велел дождаться.

Велел.

Еще бы. Здесь все пропитано его властной энергетикой — даже фикус в кадке, и тот пригнулся, а у меня под ложечкой скрутило. Дурной знак.

— А Илай… Эдуардович уже вышел на работу? — киваю на двери офиса, за которой наших стонов было чуть ли не больше, чем на моем чердаке.

— А он разве вернулся? — удивляется секретарь.

— Вроде бы… Я пока лучше присяду, — неловко улыбаюсь.

Белорецкий никогда не стучится, и я лишь хотела удостовериться, что он не ворвется сюда с минуты на минуту.

5. Большая разница

Илай Белорецкий

Считается, что услышать истинный аромат парфюма можно лишь на коже — каждое тело раскрывает ноты по-своему. Тело Сафиной делает это безупречно: любые духи становятся продолжением ее запаха.

Сейчас на ней необычно тяжелый парфюм, но это все еще треклятая Сафина, усиленная до опасной концентрации. Радиус воздействия — катастрофический.

Втягиваю его быстрее, чем разум успевает отдать команду захлопнуть заслонки.

Втягиваю. Удушающе сладкая груша, ее феромоны, кофейный шлейф. Парализует моментально.

Самка.

Так нахер, тормози, Бес. Это всего лишь химия. Дофамин, окситоцин, эндор… Самка!

Самка! Самочка!

Да заткнись ты уже!

Одурманенный не сразу понимаю, что это я сбил Ренату, и теперь она с недовольным рычанием собирает с пола свои пожитки.

Оу, треснувший планшет. Надо же, какая жалость. Бог дал, Бог взял, как говорится. Естественно, это я о себе.

— Дай пройти, — без интонации произносит Рената.

Она проталкивается мимо, смея обойти меня не глядя, как мебель. Значит, ей и вправду наплевать.

Импульс схватить ее за запястье и хорошенько встряхнуть привычно играет в пальцах, но я гашу его недюжинной силой воли и прячу руки в карманы брюк.

Общий зал администрации все равно не подходит для воспитательных мероприятий.

И потом, что ей вообще понадобилось здесь?

Вкручиваю взгляд в неоновую спину, семенящую прочь, перевожу дыхание и направляюсь к отцу.

— Илай, — он разводит руки в стороны, как если бы мы обнимались при встрече. — Почему ты не сообщил о возвращении?

— Неужели учебные места закончились? — приветствую его коротким рукопожатием. — Говорят, набор студентов в этом году плачевный.

Отец указывает мне на стул и садится напротив.

— Не всем средствам массовой информации можно заткнуть рот, — цедит он.

Прошлый год изрядно пошатнул кристально чистую репутацию Альдемара: пропажа Лины, обыски, прилюдная драка Яна с преподавателем, моя выходка на дебатах — ничего не ускользнуло ни от министерства образования, ни от журналистов. Влиятельные семьи предпочли отдать своих детей в менее сомнительные вузы.

— Новых спонсоров едва прибавилось, — недовольно продолжает отец. — И хуже всего то, что свободные студенческие места пришлось забивать кем попало…

— Далеко на государственных квотах Альдемару не уехать, — морщусь. — Надеюсь, ты подумал прежде, чем раздавать гранты?

— У нас нет выбора, кроме как готовиться к нашествию отбросов.

— Кстати о них. А что здесь делала Сафина?

Отец буравит меня холодным взглядом, выдерживая паузу:

— Я не желаю, чтобы данная личность представляла Альдемар как спикер. Достаточно нам антирекламы.

— Согласен. Но сначала мне нужен публичный реванш.

— Прекрати! — раздражается он. — Все прекрасно понимают, что ты сделал благотворительный жест, и до сих пор твердят, что ее победа была незаслужена. Тебе не нужен реванш, Илай.

— Это мне решать, — отвечаю твердо. — И подумай, зачем нам лишние разговоры об ее отстранении, если Сафина и так покинет гонку в ближайших раундах? Я об этом позабочусь.

Мне не нравится, что он лезет. Я сам спущу Ренату со сцены, для этого мне помощь не нужна.

Отец раздувает ноздри, взвешивая мои аргументы. Естественно, убедительные.

— Пусть покинет в первом раунде — отвечает, погодя. — Надеюсь, не только это привело тебя в родные пенаты?

— Нет. Появились дела, — сцепляю пальцы в замок.

На сдержанном лице отца мелькает любопытство.

— Твои дела как-то связаны с каникулами Ангелины Орловской в Америке?

— Сейчас не об этом. Я хочу свои полномочия назад, отец. Кабинет, место в комиссии по грантам, управление молодежным фондом.

— Ты знаешь, это не проблема. Но к чему спешка?

— Разве Академии не нужна помощь? Или ты хочешь и в следующем году привечать здесь все сословия? — спрашиваю с ухмылкой. — Я гораздо заинтересованнее любого нанятого специалиста.

Отец одобрительно кивает. Я знал, на что давить. Сейчас он видит перед собой сына, о котором всегда мечтал — преданного делу.

— Секретарь введет тебя в курс. И, раз уж ты здесь, мы с Орловским планируем открыть сезон утки на наших угодьях. Присоединишься?

— Позовите, когда пойдете на лося, — вежливо отказываюсь. И да, никакого лося в наших лесах не водится.

Поздно приглашать меня на охоту. Тем более с отцом Ангелины. При всем моем уважении к главному прокурору и его, несомненно, достойной дочери, я не намерен форсировать события. Достаточно Штатов.

— Тогда заедь хотя бы повидаться с матерью. Не понимаю, почему ты до сих пор живешь у Эстер?

Может, потому что Эстер всегда меня любила? Или потому что она вместе со мной до сих пор чтит память брата? Или потому что не выкидывает моих псов в приют, как это сделали вы?

— Хочу так, — произношу вслух.

При упоминании Гильотины за спиной раздается мерный отсчет. Цак-цак-цак. Все ближе и ближе.

— Легка на помине, — выдыхает отец, услышав трость Эстер.

Спешу, чтобы открыть дверь.

— Волчонок! — Эстер манерно прикладывает руку к груди, взмахивая кружевным рукавом черного платья. — Что за ужас на твоем лице?

— Загар, ба-буш-ка, — приподнимаю уголок губы.

— Не припоминаю, чтобы мы растили тебя для пляжа.

— А по-моему, учеба за границей пошла ему на пользу, — впечатленный моими речами, отзывается отец.

— Вовсе нет. Мой юный джентльмен выглядит, как южный реднек, — качает она головой, проходя в кабинет. — Ничего, наш серый климат быстро вернет тебе былой аристократический лоск.

— Я тоже рад видеть тебя, Эстер, — хмыкаю, обнимая ее. — Я смотрю, даже смерть решила с тобой не связываться?

— Мы с ней не сошлись во вкусах, — она похлопывает меня по спине.

— Позволь предположить, что ее не устроил запах никотина? — смотрю осуждающе. Эстер обещала бросить свою трубку, но только наивный в это поверит.

6. Глухой удар

Илай Белорецкий

Подпираю спиной арендованную машину и, прищурившись от внезапного сентябрьского солнца, вглядываюсь во двор многоэтажки. Здесь людно.

На лавочке греется несколько сгорбленных стариков. Визжа, девочки прыгают по выцветшим рисункам на асфальте, а пацанва носится по листве, разбрасывая ногами желтые сухие листья.

Из чьего-то окна на первом этаже тянет жирной выпечкой, а из-за гаражей неподалеку ветер приносит запах мочи. И всё это под скрип ржавых качелей. Морщусь.

Я едва ли знал такую жизнь — просто презирал ее заочно. Лишь Рената приоткрыла мне занавес, приютив у себя дома, в семье, где царит тепло и поддержка, и теперь я и вовсе не знаю, как относиться к тому, что вижу.

— Ох, ёлы-палы! Трындец, вы похожи! — раздается рядом вперемешку с нервным хохотом. — По синьке подумал бы, что Гордецкий воскрес!

Оборачиваюсь, не сдвигаясь с места. Лицо вспоминается лишь смутно, брат не особо брал меня к своим друзьям-отбросам, но ждал я именно его. Сергей, кажется. По крайней мере, в переписке он назвался Серым.

— Щеглом тебя помню, — продолжает восторгаться он. — Сколько в тебе роста?

— Принес? — игнорирую предыдущие высказывания.

— Тут все, — Серый похлопывает по карману засаленной джинсовки. — Деньги вперед.

— Еще бы, — зло ухмыляюсь про себя и достаю телефон. — Диктуй данные.

— Не-не-не, — вертит башкой. — Только нал, братка. Мне нафиг не сдались проблемы потом.

— Значит, адрес вперед, — протягиваю руку.

— Ты не понял, с кем разговариваешь, — хорохорится он.

Зря.

— Это ты не понял, — отвечаю спокойно и откидываю полы пиджака, обнажая черный металл пистолета. В такие районы я с пустыми руками не езжу. — И напомню, что мне не будет ни-че-го, так что пошевеливайся!

На лице бывшего дружка Гордея мелькает смятение.

— Ты псих! Я бы и так отдал, — Серый озирается, а затем вытаскивает сложенный в несколько раз лист бумаги в клетку

— Мудрое решение.

— Это все, что удалось нарыть. Дальше — сам.

Убедившись, что на бумаге действительно есть адрес, пусть и не полный, сую его во внутренний карман.

Достаю портмоне и протягиваю ему несколько купюр, которые исчезают в его руках быстрее, чем я моргаю.

— Ты меня не видел, — кидает отброс через плечо, и двигает в сторону дальнего подъезда.

Сажусь за руль и чертыхаюсь, поймав выбоину в асфальте.

— Э! Эй! — доносится до меня, когда я практически выезжаю со двора. — Стой!

Серый бежит в сторону машины. Слегка опускаю окно:

— Нахрена мне твои доллары?! — вскидывает он руки.

Ухмыляюсь и чеканю:

— Это все, что удалось нарыть. Дальше сам, братка.

— Гордей не был таким гондоном! — бьет руками по крыше.

Даже не сомневаюсь.

Ударяю по газам и вскоре вылетаю на трассу. Нужно успеть забрать ламбу и вернуться в Альдемар к репетиции клуба, и пусть только Сафина попробует на него не явиться.

Впрочем, о ее наличии в актовом зале я узнаю задолго до того, как там оказываюсь — облако пьянящего аромата витает во дворе Альдемара, запуская в организме необратимые процессы.

И да, неоновый свитшот уже сидит в среднем ряду кресел, выбиваясь из темно-бордовой гаммы пространства и послушных участников клуба, которые столпились у сцены. Явилась, как милая.

— Итак, начинаем сразу, господа, — командую, спускаясь по ступеням вниз. — Прослушивать буду по списку: Ясногорская, выбирай себе пару, ты идешь первой. Сафина — последняя.

— Предсказуемо, — безразлично хмыкает Рената, закидывая ноги в ботинках на спинку кресла. — Можешь хоть на ночь закрыть — на этот раз я подготовилась.

Только сейчас обнаруживаю в руках Ренаты планшет, на котором она увлеченно рисует.

Заметив мой изучающий взгляд, Сафина таращит глаза с немым вопросом «Чего уставился?» и, не получив ответа, теряет ко мне всякий интерес, опуская голову в гаджет.

Предсказуемость… На нее Сафина может даже не рассчитывать. Вряд ли ей знаком сценарий моего сна и то, что в конце останемся лишь мы вдвоем в полутемном зале.

Я отдаю себе отчет, что в реальной жизни ведьма скорее выцарапает мне глаза, чем будет признаваться в любви, но мысль поиграть с ней в кошки-мышки будоражит.

Отправляю спикеров закулисы, а сам располагаюсь в первом ряду: захлопываю сиденье и становлюсь в нишу стула, усаживаясь на спинку сверху.

— Все на сцену, Сафина, я дважды не повторяю, — оборачиваюсь на Ренату. Естественно, зараза даже не пошевелилась.

— Я не собираюсь полтора часа сидеть в пыльном углу, Белорецкий, — чеканит равнодушно. — Выйду, когда придет мой черед.

— Не беси меня, Сафина!

— Просто отбери у меня стипендию и угомонись, ладно?

— Просто. Иди. За кулисы.

— Могу еще детские пособия Ильдара тебе перечислить, — продолжает язвить.

Закипаю. Только ей удается выводить меня по щелчку пальцев.

Теряю самообладание и в два шага настигаю ее между рядами, вырывая из рук планшет.

— Белорецкий, признайся, над тобой в Штатах эксперименты ставили? — произносит зло. — Или ты попал в турбулентность и белобрысой головушкой об кресло в бизнес-классе приложился?

— Не трать мое время, — сую планшет под мышку, отметив, что на экране по краям от трещины расплылось небольшое черное пятно. Экран медленно умирает.

Возвращаюсь на место, беру со сцены микрофон, включаю и мой голос разлетается по колонкам:

— Тема для первых выступающих: «Является ли молчание знаком согласия?». Пять минут, время пошло.

— Зачем я здесь, Илай? — доносится в спину. Мое имя из ее уст больно царапает. — Отбросам ведь не место в такой элитной организации.

— Ты здесь, пока я позволяю, ведьма, — по инерции говорю в микрофон.

Колонки множат пафосную фразу, заставляя Сафину рассмеяться.

Бесит меня. Она вся.

Почему все так сложно, и она не может быть покладистой, как в гребанном сне?

— Это понятно, повелитель недоделанный. Но зачем? — она пересаживается, складывает руки на кресло и наклоняет голову вбок, закусывая проклятое кольцо в губе. — Хочешь свое раненное эго утешить? Приложить победу, как подорожник?

7. Хороший и паскуды

Прекрасные мои, а я уже приглашала вас в тереграм-канал Тори Мэй? Он так и называется. Там я делюсь иллюстрациями к главам, а еще телеграм-стикерами по Илаю и Ренате. Кому интересно, милости прошу :) Ваша Тори.

Рената Сафина

В горле нестерпимо жжет, щербатая брусчатка двора плывет перед глазами.

Я чувствую слезные потуги, но внутри будто неподвижный кирпич застрял, и теперь все тело сковано единым спазмом. Хоть разрезай, лишь силой извлечь из себя эту свинцовую боль, а еще лучше — сердце.

Разрыдаться никак не выходит, и осознание реальности мучительно пульсирует внутри: у Илая есть девушка.

Он… он встретил другую. И судя по загару на милом личике — в отъезде они были вместе.

Пока я утопала в отчаянии, перечитывала наши переписки, которые знаю наизусть, и засыпала с запиской «Улыбнись», он… он встречался?

Я все еще жила НАМИ, а он в это время улыбался ей, писал заумные сообщения, брал за руку в машине, жадно целовал и касался?

Какая же я наивная дура! Идиотка!

Верила, что Илай убивается по мне так же сильно, как я по нему, что в глубине души он догадывается, что нас насильно разлучили. Верила, что он вернулся за мной!

Боже, я так хотела, чтобы он приехал за мной!

Погрузилась в фантазии настолько, что даже разглядела боль на его лице в день встречи. Теперь понимаю, что это была лишь жалость, помноженная на презрение.

Грудную клетку разрывает. Хватаю ртом воздух, но это не приносит облегчения.

— Рената!

Это Филипп. Он идет со стороны парковки наперерез мне, видимо, только приехал. Но я совсем не хочу разговаривать. Не смогу.

Прячу лицо и отрицательно машу головой, мол, не сейчас. Но если Абрамов вознамерился с кем-то поговорить, то он поговорит.

— Сафина, стой! — голос нагоняет. — Рената! — мощная рука Фила ложится на мое предплечье и разворачивает к нему. — Тебя кто-то тронул? — закипает он.

Горло сжимается, и я не могу издать ни звука.

В прошлом году именно Абрамов нашел меня лежащей без сознания на заднем дворике администрации. На меня напали.

Только сейчас мне и ответить нечего, ведь растоптанное сердце не является результатом нападения, а разбитые надежды — всегда твоя личная вина. Нечего было очаровываться.

— У Илая… есть девушка, — выдавливаю из себя через боль.

— Мне жаль.

— Теперь это точно конец, — произношу еле слышно, и, кажется, сказанное вслух материализуется.

Вечер замирает. Кровь приливает к вискам.

Цвета и звуки становятся нереальными, а покрытый зеленоватой патиной купол Альдемара вдруг идет мозаикой и осыпается вниз.

Стены Академии, забор и даже плитка под ногами покрываются мелкими трещинами.

Воздух словно теряет плотность и рвется, цепляясь за острые края кованых фонарей.

Весь мир вокруг начинает рушиться, взмывая над головой черными тенями. Они мечутся вокруг нас, словно сбитые с толку птицы.

Эти частицы сжимают меня плотным кольцом, не позволяя вдохнуть. Паника накрывает с головой.

Я не могу дышать.

Не могу.

Тело слабеет и меня тянет прижаться к земле, но тут меня подхватывают сильные руки.

— Спокойно, все хорошо, — уверенным движением Абрамов прижимает меня к себе. — Я здесь. Дыши со мной.

Филипп кладет ладонь мне между лопаток и медленно ведет вниз, успокаивая и заземляя. Как раз вовремя, потому что я и сама вот-вот разлечусь на пиксели.

— Глубокий вдох, медленный выдох.

Тяжелые объятия Фила заслоняют меня от всего остального мира, от шелеста крыльев беспокойных птиц. Зажмуриваюсь, утыкаюсь лбом в его мощную грудь и изо всех сил тяну носом тугой кислород.

— Ты молодец, ведьма, — крепко держит меня, не давая упасть. — Я с тобой. Сейчас мы придем в себя, а потом мы пойдем есть. Я после тренажерного зала адски хочу жрать, — его голос клокочет в груди, и я цепляюсь за это, как за поручень.

По ощущениям мы стоим так очень долго. Дыхание выравнивается медленнее, чем хотелось бы, но зато звуки стихают.

Приоткрываю один глаз и кошусь на купол Альдемара. Целый и невредимый он глядит на меня так же холодно, как и всегда. Проклятые тени тоже исчезли.

— Что будешь заказывать?

— Что, прости? — отстраняюсь.

— Я курицу с рисом, — ухмыляется Фил. — А ты?

Отступаю на шаг и озираюсь по сторонам — во дворике тихо, только ветер мягко покачивает темно-красные бутоны розовых кустов.

Пара студентов у фонтана уставились на нас, и теперь я чувствую себя неловко из-за того, что потеряла контроль. У меня прежде были видения, но такие неприятные — впервые.

— Это паническая атака, — Филипп отвечает на мой немой вопрос и медленно ведет нас в сторону кампуса.

— Откуда ты знаешь?

— Есть опыт, — грустно хмыкает. — Не личный. У близкого человека. Все будет в порядке. Правда, жди откат в виде слабости. Лучше завались сегодня пораньше.

— Это было ужасно… — трясу головой.

— Ведьма, — он приостанавливается и серьезно смотрит в глаза. — Мы с тобой не охренеть, какие лучшие друзья, но, бля… Не повторяй ошибок Лины. Поделись со мной или с кем-то, кому доверяешь.

— Я решила, что буду тыквенный суп, — не слишком изящно перевожу тему, но на большее не хватает сил.

Внутри меня все еще догорают вера, надежда и пресловутая химическая реакция под паскудным названием любовь.

Что ж, кажется, ведьминский организм справился, как мог. Не вышло слезами — бомбануло внутри.

— Значит, суп, — слегка разочарованно произносит Фил. Однако, я не могу вывалить ему всю правду про Белорецких. У него своих проблем хватает, да и мои он никак не решит. — Выбирай место, я скоро.

В полузабытьи сползаю на длинную лавочку и складываю руки и голову на мощный дубовый стол. В зале практически пусто — ужин уже закончился.

Скольжу взглядом по бетонным стенам, обшитым резными деревянными панелями, и прихожу к выводу, что попала в самую красивую в мире ловушку — Альдемар.

8. Пазл

Илай Белорецкий

— Невероятно! После такой репетиции мне хочется побывать на настоящих дебатах! — изумляется Ангелина, когда мы покидаем зал. — Жаль, только одно выступление посмотрела.

Из-за побега Сафиной пришлось свернуться раньше.

Ее радостные возгласы не веселят, а лишь усиливают мое раздражение. Выпускаю спикеров и запираю зал на несколько нервных оборотов.

— Итак, куда мы? — интересуется Ангелина. — Поужинаем в центре?

— Ты на машине? — спрашиваю через плечо, так как уже шагаю в сторону парковки.

— Меня привез водитель, — она следует за мной. — Если хочешь, он вернется и заберет нас.

Дальше я не слышу. Голос Орловской исчезает, как и все вокруг. Остается лишь Филипп, сжимающий в объятиях мою ведьму прямо посреди двора. Тварина настолько увлеченно гладит ее по спине, что и меня не замечает.

От зрелища вдоль моего собственного позвоночника ползут холодные змеи. Они просачиваются внутрь и начинают неприятно копошиться в районе солнечного сплетения.

— Почему мы остановились? — напоминает о себе Ангелина. — Может, покажешь мне Академию?

— Нет. Пошли.

Гулкие шаги по плитке сменяются шуршанием гравия под ногами, и я на ходу достаю из кармана брелок от машины.

— Садись, — поднимаю дверь ламбы. — Я отвезу тебя домой.

Никакого ужина не будет.

Во-первых, я не терплю вмешательства в свои планы. А во-вторых, меня терзает то, что я ненавижу больше всего — чувства. Паршивые и совершенно неуместные.

— Илай, почему ты злишься, я сделала что-то не так? — она хмурит брови.

— Да. Ты приехала, когда я не звал.

— И поэтому ты так себя ведешь? — уровень обиды в голосе нарастает. — Можно ведь просто сказать, что для тебя это неприемлемо.

— Предпочитаю, когда люди пользуются логикой.

Орловская приоткрывает рот от возмущения, но правильное воспитание берет верх, и вслух она произносит лишь:

— Я не заслужила такого тона, Илай. Просто твоя мама настаивала, что ты очень скучал после моего отъезда…

Дергаю скулой.

— Кажется, уважаемая Маргарита Дмитриевна забыла сообщить тебе еще кое-что важное.

— Что?

— Что я увлекаюсь охотой.

— Наоборот, она много об этом рассказывала, — кивает она. — Ты отлично стреляешь.

— Тогда скажи мне, в чем суть охоты, Ангелина? — поторапливаю ее.

— Разгрузить голову, провести время на природе…

— Преследовать добычу. Нет большего азарта, чем когда она убегает. Улавливаешь? — прохожусь взглядом по переминающейся с ноги на ногу девушке. — Олень, сующий нос в дуло, вызывает лишь раздражение.

Я грублю, но Орловская держится по-светски непринужденно. Ее выдает лишь краснота на лице. Молодец, обучена манерам.

Она отступает на полшага, будто сама так решила, и добавляет уже легче:

— Прежде тебя не смущала моя инициатива, — она вглядывается в мои глаза, в поисках подтверждения, и, не получив его, продолжает: — Но не переживай. Я не из тех, кто цепляется за внимание. Мне действительно были интересны дебаты.

— Я рад, что мы поняли друг друга, а теперь прошу, — подаю руку, усаживая ее в низкий салон.

Как только мы отъезжаем от Альдемара, она грустно усмехается и отворачивается в окно.

— Никогда еще не чувствовала себя так по-идиотски. Больше такого не повторится, — Ангелина выдает очередную правильную мысль для правильной жены.

Жены, не иначе.

Орловская красива, образована, подготовлена в пару к сильному человеку с хорошим наследством, которому она не будет создавать лишних проблем. Если семья ее любит — а отец-прокурор души в своей дочери не чает — то такой избранник человек будет хотя бы молодым.

Удачное замужество для таких девушек согласовано с самого их рождения, и в случае Ангелины — с моей семьей.

Жаль, со мной забыли посоветоваться.

Однако, после предательства Ренаты, с которой я, сука, жить собирался и как доверчивый болван размышлял об обустройстве общей библиотеки, идея семьи по договоренности мне больше не претит.

Наоборот, в этом есть некоторое спокойствие, обусловленное одинаковым статусом. Такой бизнес-союз надежнее, чем чувства, и Орловская тоже это знает.

— Благодарю, что доставил домой, — она коротко обнимает меня у ворот их особняка.

— У меня есть твой номер.

— Тогда до встречи и хорошего вечера! — она исчезает, не задерживаясь.

О, вряд ли этот вечер будет хорошим. Очень вряд ли.

8.1 Пазл

— Кощей-Кощеюшка, привет! — Дамиан салютует мне бокалом.

Он разлегся на диване посреди нашей студии и смотрит в телевизор в полутьме. В динамиках орут трибуны, идет чемпионат по теннису.

— Бушар, я не соскучился по тебе настолько, чтобы созерцать стенах нашей общаги, — прохожу внутрь.

— Свали в сторону, игру закрываешь, — машет рукой. С этого придурка взятки гладки.

— Налей мне, — киваю на бутылку на столе.

— Только потому что ты просишь, радость моя! — он садится, отвинчивает крышку, и плеснув янтарной жидкости в тяжелый рокс, протягивает его мне.

Опрокидываю одним большим глотком: медовый виски ударяется о нёбо и ухает вниз, обжигая глотку.

Внутренности печёт и всё нестерпимо бесит.

Я принюхиваюсь к своей рубашке и немедленно принимаюсь ее расстегивать — от одежды пахнет Ангелиной.

— Я в душ, когда придет Абрамов, скажи, что я его жду.

— В душе?

— Ты дебил? — швыряю в Дамиана скомканную рубашку.

— Ох, нихрена! — Бушар впивается в меня взглядом. — Это че там, татуировка?

— Да.

— Повернись, покажи нормально!

— Обойдешься.

— Да не гони, все равно увижу, — усмехается он. — Только такой мазохист, как ты мог выбрать бить на ребрах. А папа не наругает?

— Уймись, животное.

Остальное доносится уже из-за двери ванной комнаты, но шум воды быстро скрывает его вопли. Вот только не заглушает моей ярости.

Напротив, оставшись наедине с собой, я слишком явно ощущаю, как фонит незавершенный процесс — предвкушение словесной дуэли и контакта с Сафиной не увенчалось разрядкой.

Объект ушел без моего позволения и вступил в контакт с Абрамовым, и теперь аккумулированная для нее энергия, не найдя выхода, разъедает изнутри.

Прокручиваю эту сцену заново — какого хрена она убежала, если ей так наплевать на меня? Этот пазл никак не встает в единственное правильное отверстие в картине нашего расставания.

Абрамов появляется ближе к часу ночи. Дамиан давно спит, и я жду его в гостиной один.

Свет выключен. Предпочитаю, чтобы человеку было некомфортно еще до разговора.

Абрамов включает настенные бра и замирает от неожиданности:

— Бля! — выдыхает Фил. — Не знал бы тебя, подумал, что ты псих.

— Ты поздно, — говорю спокойно, глядя исподлобья.

— Были дела, — он кидает на пол тренировочную сумку. — Что-то случилось?

Не отвечаю сразу, даю тишине повиснуть.

— Какого хрена ты сегодня делал с Сафиной?

— Утешал, — отвечает, не задумываясь. — Ей было плохо.

— Плохо — это не повод лапать чужих людей, Филипп, — поддаюсь вперед.

Он сводит брови с выражением «Ты сейчас серьезно?», а затем проходит и лениво опускается в кресло напротив, вступая в визуальную дуэль.

— А мы не чужие, — приподнимает уголок губы. — Мы друзья, а друзья поддерживают друг друга.

— Нашел замену Калининой?

— А разве ты сможешь найти замену Гордею? — бьет в ответ.

— Так продолжай поиски.

— А я и не переставал их вести, как ни странно, помогал мне лишь Дамиан.

Воздух между нами становится напряженнее. Меня выводит его недоходчивость.

— Сафина — не твоя зона ответственности, ясно? — говорю прямо.

— А чья, твоя?

— Не лезь не в свое дело.

— Тебя не было полгода, родной, за это время многое изменилось: расстановка сил, принадлежность людей, — приподнимает бровь. — Просто признай, что у тебя всё ещё есть к ней чувства?

— Да. Презрение.

— Мм… — тянет с любопытством. — Тогда ты будешь не против, если она будет чаще стонать, чем плакать?

Глаза заливает чернотой, внутри срабатывает тумблер, и я сам не понимаю, как бросаюсь на Абрамова:

— Только попробуй, и я отстрелю тебе яйца! — тяну его за ворот, нависая сверху.

— Что и требовалось доказать, Отелло! — Фил смеется мне в лицо. — Не напрягай кости, Кощей! Мы с Ренатой — друзья, а у нее была паническая атака. Или лучше было дать ей грохнуться на землю?

Медленно разжимаю кулак, унимая бурю внутри.

— Ты же прекрасно знаешь, что такое паничка, не так ли? — Фил поправляет футболку. — Если нет, то уточни у редкостного придурка, который притащил сюда свою новую девушку!

— Я охотнее поверю, что страдает из-за разбитого планшета, чем из-за меня, — звучу уязвлено. — Ей от меня нужны были только деньги.

— Да-да, затрахал уже со своим выигрышем,— выдает раздраженно и встает с кресла. — Короче, блядь, я спать, а ты тупи дальше. Так хорошо жилось без вас, придурков.

Он хлопает дверью спальни, а я мечусь по комнате. Не выдержав, хватаю связку ключей, и гремя ими, как злой дух подземелья, иду в библиотеку.

Тело привычно звенит, когда я приближаюсь к дальнему окну, ведущему на террасу Ренаты. Поднимаю раму. Завихряясь на высоте, ветер треплет мои волосы и гоняет по полу жухлые листья вперемешку с окурками из опрокинутой жестяной склянки.

Заворачиваю за угол и бесшумно подхожу к окну предательницы, которое смотрит в глухую стену напротив.

В комнате темно, но взгляд все равно улавливает лежащий на кровати силуэт: свернувшись, она спит на самом краю прямо в одежде, сложив ладони под голову.

Беспомощная и жалкая.

Поджимаю губы. Если ты так от меня шарахаешься, то почему тебе так паршиво, Ре-на-та?

Стоит додумать мысль, как Сафина распахивает глаза и тянется к телефону.

Блядь! Отскакиваю в угол между окном и стеной, прижимаясь спиной к поросшему влажным мхом камню.

Со скрипом старая рама открывается, но через пару секунд захлопывается под недовольное «Паскудство!».

Ведьма.

Тихо выдыхаю адреналин через губы и ловлю себя на абсолютно кретинской улыбке.

9. Спектакль

Рената Сафина

Настойчивый стук в дверь поднимает меня еще до будильника. Открываю глаза и прислушиваюсь к требовательным звукам.

Кого принесло так рано? Надеюсь, меня не выгоняют из общежития? Мало ли, что пришло в голову Илая после свидания с несравненной Анге-тьфу-линой.

Опускаю ноги на пол и шаркаю к двери, с удивлением обнаруживая, что для вчерашних приключений моей психики — голова очень легкая. Кажется, удалось выспаться.

— Кто там? — спрашиваю громко.

В ответ доносится лишь какой-то шелест. Закатываю глаза и увесистым ключом отпираю замок.

— Сюпри-и-из! — на меня обрушиваются объятия, в которых нас трое: Логинова Маша, я и большой подарочный пакет черного цвета.

— Маша! Наконец-то! — прижимаю ее к себе.

Кампус еще спит, поэтому мы кричим радостным полушепотом.

— Проходи скорее, — увлекаю ее в комнату. — Ты чего так рано?

— Приехала ночным поездом, — она ставит пакет на пол и осматривает меня. — Все в порядке, Ри? Ты спала вообще?

Кидаю взгляд в узкое зеркало шкафа и ужасаюсь — я не умылась перед сном, и теперь выгляжу, как тощая панда после нервного срыва.

Казалось бы, я прочла столько книг по психологии, но в реальной жизни все равно оказалась не готовой к приступу паники. Это не советы Бессмертному на форуме раздавать…

— Уснула накрашенной, — отмахиваюсь, глядя на свежую и собранную подругу. — Проходи, присаживайся и рассказывай мне все! Я быстренько умоюсь.

— Я ненадолго, мне нужно в деканат к самому открытию, — Маша кидает взгляд на наручные часы. — Я же теперь в программе наставничества первокурсников. Сегодня получаю своего первого подопечного, — довольно улыбается. — Мне досталась девочка Полина.

— Ей точно повезет, надеюсь, она не из элиты, — оставив дверь приоткрытой, захожу в нашу чердачную каморку под названием ванная комната и открываю кран. — Как твое лето?

— Знаешь, очень хорошо, — голос Маши доносится сквозь шум воды. — Я брала дополнительные курсы английского и искала, где бы пройти практику на старших курсах. Нашла пару иностранных вузов. Кстати, нашему Теодору так понравилось за рубежом, что он решил остаться еще на один семестр, представляешь?

— Правда? — булькаю.

— Угу. Он, кстати, передавал тебе привет.

Тео… Мой первый друг в недружелюбном Альдемаре, с которым мы больше не общаемся из-за происков Белорецкого.

Я как-то интересовалась делами Теодора у его брата Тёмы, который управляет кофейней на территории Академии, но тогда обиды были еще слишком свежи, и до приветов не дошло. Я уж и не надеялась, что мы возобновим общение.

— Передай ему тоже, ладно? — возвращаюсь к ней с полотенцем в руках.

— А вернувшееся исчадие ада не будет против? — она приподнимает бровь. — До меня дошли слухи, что Белорецкий прилетел на крыльях ночи и теперь кружит над Альдемаром в поисках новых жертв.

— Не будем о плохом. Исчадие ада давно обзавелось подходящей парой, — пытаюсь звучать беспечно, но голос выдает всю горечь ситуации. — Там длинноволосая аристократка с идеальной внешностью. Она даже в кресле актового зала смотрится, как королева на троне… — плюхаюсь на кровать рядом с Машей.

— Зачем ты бросила его, Ри? — хмурится она. — На тебе лица нет, когда ты говоришь об этом.

Как и все остальные, Маша даже не догадывается о запугивании со стороны его родителей. Она продолжает:

— Да, обманув тебя с тайными переписками, Белорецкий поступил, как сволочь, но мне кажется, он очень любит тебя… Странненько, по-своему, но любит.

— Больше нет, — начинаю расстраиваться и решаю сменить тему. — Лучше расскажи, как дела у вас с… возлюбленным? — осекаюсь, зная, что даже у стен Альдемара есть уши.

— Мы все еще скрываемся, но у нас все очень хорошо, — она хитро улыбается и указывает на увесистый бумажный пакет. — В связи с этим тебе подарок.

— Мне? — ставлю его между нами на кровать. — За что?

— За то, что нас сблизила твоя идея обратиться к нему за помощью. А еще ты единственная, с кем я могу быть откровенной.

— Твоя семья не знает?

— Нет, ты что! Я стану позорным клеймом, — она с ужасом трясет головой. — Ну же, загляни!

Вынимаю смятую бумагу, которой прикрыто содержимое, и сглатываю.

— Маш…

— Ага-а, — довольно тянет она. — Всё тебе, ведьма!

Пальцы слегка подрагивают, когда я вынимаю оттуда большую коробку карт Таро. Нетерпеливо тяну за тонкую тесьму, вскрывая прозрачную пленку.

Шершавый картон темной упаковки с тиснением винного цвета приятно ложится в руки. Погладив торец, поднимаю крышку и замираю от увиденного.

Рубашки крупных черных карт бархатные на ощупь. В центре — тонкий геометрический узор: переплетенные линии, символы и круг, напоминающий затмение.

Переливающийся рисунок едва заметно мерцает на свету и ярко вспыхивает в самом центре, словно зрачок, который смотрит на тебя в ответ.

— Надеюсь, я нормально выбрала?

— Нет… Ты выбрала потрясающе, — выдыхаю.

— Это еще не все, — не выдержав, Маша вытряхивает содержимое пакета на покрывало.

— Ты магазин эзотерики ограбила?! — почти выкрикиваю. — Совсем сбрендила, Логинова?

— Не парься, там была распродажа, — улыбается. — Просто сделаешь мне раскладик в благодарность.

— Да хоть двести, — не дышу, рассматривая дары.

Глаза разбегаются: тут и свечи ручной работы, которые наполняют комнату ароматом трав, и два остроконечных кристалла — розовый кварц и аметист. Прохладные и увесистые.

И еще две колоды карт: одна из них бело-желтая с яркими рисунками и крупными надписями на лицевой стороне.

А третья — темно-синяя, с потрепанными краями и выцветшими изображениями созвездий. Колода перетянута обычной резинкой, но несмотря на простенький вид, я чувствую, что она самая мощная.

— Это чужие карты. Колоду предложили в подарок, вроде как хозяйка магазина состарилась и больше не практикует, — оправдывается Маша. — Меня предупредили, что карты капризные, и могут не принять новую руку, врать или путать. Решай сама, оставить их или выкинуть.

Анонс для моих читателей

Дорогие мои, если вы вдруг пропустили, то у Илая с Рентой есть первый том. Очень рекомендую к прочтению, чтобы глубже узнать наших пупсиков.

ГЛАВНЫЙ ПОДОНОК АКАДЕМИИ https://litnet.com/shrt/s-Vd

10. Свежая психотравма

Рената Сафина

Белорецкий наклоняется немного вперед, и, поймав мой наверняка затравленный взгляд, произносит:

— Давно не бывал на спектаклях. Жаль, актриса никчемная, но сойдет и так.

— И всё же ты верил каждому слову, — отвечаю гаденьким тоном.

Я никогда не была терпилой, а теперь и подавно не собираюсь — факт наличия у него новой пассии добавляет мне изобретательности в оскорблениях.

— То, что жалкую зверушку гладили по шерсти, не мешает ее пристрелить, — ухмыльнувшись, он откидывается назад, давая понять, что диалог окончен.

Мой красивый злодей теперь не мой, и это больно. Так больно, что дыхание снова спирает, а я больше не хочу видеть галлюцинации и разлетаться на пиксели.

Растекаюсь по столу и отгораживаюсь от Белорецкого, подпирая лоб рукой.

— Выпрямите спину, юная леди! — над моей головой вдруг раздается хрипловатый голос Эстер Соломоновны, а в ребра упирается набалдашник трости.

Вздрагиваю и резко оборачиваюсь, чем заставляю аудиторию рассмеяться.

Моя хромающая наставница словно из воздуха выросла — не было ни тяжелых шагов по лестнице, ни ударов тростью, которые навевают страх на студентов и преподавателей.

Ее силуэт, не подверженный ни годам, ни хворям, возвышается надо мной легковесным призраком.

Внимательно вглядываюсь в ее лицо в поисках вердикта, но Эстер смотрит на меня беспристрастно, как на любого другого студента. И даже глаза, на которые я так рассчитывала, не помогают, — при взгляде на меня морщинки вокруг них остаются неподвижными.

Шевелю губами, не выдавая ни звука, и получаю еще один отрезвляющий тычок в бок:

— Спина.

— Ладно-ладно, — вытягиваюсь по струнке и даже колени сжимаю на всякий случай.

— Позвоночник нужно беречь смолоду, — говорит она чуть громче, обращаясь уже к аудитории, и довольно ловко спускается к своей трибуне. — Именно осанка демонстрирует ваш внутренний стержень. Люди воспринимают вас по невербальным проявлениям, поэтому сидите так, как хотите, чтобы вас запомнили.

По возне за спиной понимаю, что вся аудитория подобралась. Единственный, кто остался неподвижным — это вышколенный манекен Илай. Тот с детства швабру проглотил.

— Для тех несчастных, кто до сих пор не знает моего имени, меня зовут Эстер Соломоновна Белорецкая, и вряд ли вы сдадите мой предмет.

Слабо ухмыляюсь — Гильотина в своем стиле.

Выдержав паузу, она обводит взглядом притихшую аудиторию, останавливается на мне и продолжает:

— На своих занятиях я жду страстных трудоголиков. Студентов сомневающихся, но сильных. Изобретательных в методах, но не лишенных чести. Тех, кому хватает смелости не терять достоинства даже в самых сложных ситуациях.

Цепенею. Вот и ответ. Эстер тоже меня презирает.

— Каждого, кто не соответствует таким требованиям, я прошу покинуть аудиторию сразу.

Она отворачивается к доске, а мне нестерпимо хочется заплакать. Разреветься, как ребенку, которого наказали за чужие проделки без шанса оправдаться.

Только вот не получается: соленая вода щиплет глаза и размывает очертания, но эмоции снова не находят выхода.

Испугавшись старой ведьмы, некоторые из студентов начинают собирать вещи и по одному покидают аудиторию, пока есть шанс перевыбрать дисциплину.

Я перевыбрать не могу, но чувство вины захлестывает настолько, что я нащупываю свою безразмерную сумку с бахромой и под пристальным вниманием Илая выскальзываю из-за длинного стола.

Обнимаю себя руками и вместе с остальными шагаю вверх по ступеням.

— Тема нашего сегодняшнего занятия: «Стоицизм: внутренняя свобода или преодоление страданий», — меня догоняет голос Эстер. — Кто может назвать мне основную цель стоиков?

Замираю. Я знаю ответ. Но уже поздно делать вид, что я достойна находиться рядом с наставницей, которую я предала, и ноги сами несут меня к выходу.

— Сафина, может, Вы ответите?

Торопею.

— Я? — оборачиваюсь.

— Вы пока всё еще Сафина, не так ли? — она приподнимает бровь.

Зависнув в проходе, поправляю сумку на плече и чеканю:

— Главная цель последователей стоицизма заключается в том, чтобы согласиться с тем, что не подвластно, и работать с тем, что внутри.

Эстер еле заметно кивает:

— Верно. Философ Эпиктет утверждал, что мы не можем управлять тем, что с нами происходит, но точно можем управлять своим отношением к этому. Вам знакомо это изречение, Рената?

— Конечно, оно легло в основу когнитивной терапии, — добавляю.

— Значит, стоит к нему прислушаться и держать разум спокойным даже в бурю? — она глядит на меня исподлобья.

Мне мерещится, или в ее вопросе кроется иной смысл? Сердцебиение ускоряется.

— А что… а что если буря не закончится никогда? — мой голос предательски дрожит.

— Еще ни один шторм не длился вечно, дитя, — произносит она многозначительно. — И ради всего святого, вернитесь на место! К вам мои речи не относились.

Невольно бросаю взгляд на Илая, который настороженно наблюдает за нашим диалогом, загадочным даже для меня самой.

— Итак, записываем: стоики верили, что мир не хаотичен, а устроен разумно, и управляет им Логос…

Под звуки лекции возвращаюсь на своё место и утыкаюсь в конспект. Честное слово, Эстер — святая женщина, раз сумела простить мое исчезновение. И кажется, у нее все хорошо и без моих объяснений.

Зато уровень недовольства, исходящий от Илая, можно фиксировать счётчиком Гейгера.

Стоит прозвучать звонку, он не выдерживает:

— Позвольте поинтересоваться, Эстер Соломоновна, под чьим началом будет выступать спикер Сафина на завтрашних дебатах? — голос сочится сарказмом.

— До Штатов ты был сообразительнее, Илай, — отвечает она, собирая бумаги. — Естественно, под моим.

— И ты посмеешь согласиться? — он обращается ко мне. Не столько спрашивает, сколько хочет припечатать.

— Посмеет, — безапелляционно произносит Эстер, направляясь к выходу. — И я надеюсь, на этот раз ты обойдешься без унизительных уступок?

11. Никак не привыкну…

Илай Белорецкий

Под нами простирается величественное фойе Альдемара, где в ожидании распределения гудят и роятся новоиспеченные студенты. Большинство — не нашего круга, это считывается сразу и лишь подчеркивает печальное положение дел Академии.

— Снова понабирали бедноты,— раздраженно выдыхаю в потолок. — Отец стал совсем неразборчив в распределении грантов.

— Не брюзжи, Кощей, трахаться — не бухгалтерию вести, — Дамиан перекидывается через перила.

— А ты сама вежливость, герцог наш французский, — слабо улыбается Филипп.

— Девочки попроще раскованнее в постели, — хмыкает Бушар. — Ладно, посмотрим, что у нас в этом семестре…

Пацаны выискивают себе новых жертв среди первокурсниц, а я лишь морщусь от осознания того, во что превращается Альдемар.

— Тебя уже выбрали, Бушар, — Филипп указывает на кудрявую шатенку у статуи льва.

Какая-то простолюдинка. Видно по одежде и по людям, возле которых она держится — спонсорами Альдемара там и не пахнет.

Она машет Дамиану так, словно они лучшие друзья, и виделись только вчера, зато у Бушара, кажется, отключится центр управления полетами — наглая улыбка гаснет, и он перестает моргать.

— Оно идет сюда, — цежу. — Еще я с отбросами рядом не стоял.

— Привет, Дами! Сколько лет! Мы теперь вместе будем учиться, представляешь? Классно, правда? — тараторит девица, впиваясь глазами в онемевшего Бушара. — Покажешь мне здесь все?

— Я покажу тебе, как вылететь отсюда нахрен, Баженова, — цедит он неожиданно для нас с Филом.

Собеседница, которая неслась по лестнице, раскрыв руки для объятий, вдруг цепенеет, не понимая, прикалывается Бушар или нет.

А он не не прикалывается. Я редко видел Дамиана в плохом настроении, Бушар всегда раздолбайски весел, но сейчас он душит девчонку одним взглядом.

— Ты так шутишь, Дами? — шелестит та.

— Пф! Шутки закончились, когда Баженовы нам дорогу перешли, подруга. Как вообще вашей разорившейся семейке удалось впихнуть тебя сюда? Кредит взяли?

Между Бушаром и некой Баженовой начинается перепалка, в которой выясняется, что раньше их отцы работали вместе, а дальше их разлучил скандал. Отец отброски повел себя нечестно, и теперь их семьи враждуют.

Приподнимаю бровь. Занятно.

Мы с Филом отходим в сторону. Он — из вежливости, а я, потому что не люблю тупые споры и отбросов.

Слушаю вполуха — я должен быть в курсе того, что происходит в стенах Академии, и моё терпение лопается в тот момент, когда она называет Дамиана козлом и обиженно убегает назад в холл.

— Сказать отцу? — появляюсь за его левым плечом. — К вечеру ее здесь не будет.

Бушар шумно дышит и провожает хамку взглядом. Зацепила. А это херово. Очень херово. Мне ли не знать.

— Дело пары минут, — нашептываю ему правильное решение.

Убери я Сафину вовремя, не пришлось бы сейчас гнать от себя мираж ее задравшейся юбки и разведенных бедер.

— Пусть остается, — выдает Бушар. — Будем развлекаться. Так даже интереснее. Сама будет молить на коленях об отчислении.

— Давай без жести, Дэм, — у правого плеча появляется Абрамов.

Измеряю его взглядом — в последнее время меня утомляет Филипп и его миротворческая функция. Особенно в отношении Ренаты.

Психованный Бушар отправляется на пары, а я отправляюсь поговорить с Эстер, чтобы по горячим следам выяснить, какой симптом старческой деменции подсказал ей остаться наставницей Сафиной?

Корыстная предательница знает, что не заслуживает расположения моей бабушки, и тем не менее будет выступать под ее началом. Стоит представить такой расклад, как жилы во всем теле натягиваются.

Но Эстер не выцепить: что на парах, что в преподавательской к ней стоит очередь на поклон, и оставшуюся половину я вынужден сам додумывать ответы.

По возвращении в Альдемар мне то и дело кажется, что все вокруг превратилось в подмостки театра с бутафорскими диалогами и дурным сценарием.

Люди называют это интуицией, но я верю в нее столько же, сколько в карты Таро и прочую ересь. Я опираюсь на логику и факты, которые в этот раз стыкуются со скрипом. Недостающий фрагмент мозаики все еще ускользает, и это бесит.

Бесит не меньше, чем торжественное приветствие первокурсников сегодня вечером. Отец попросил меня произнести речь о возможностях получения зарубежных грантов, раз уж я вернулся в комиссию по их распределению.

Но я бы с удовольствием выступил с другой темой: кому в Альдемаре не место. Мой вердикт: всем из нынешнего набора.

Сегодня после обеда на колоннаде один татуированный по уши и слишком борзый отброс, посмел назвать Дамиана богомолом, а меня писей ректора.

Что ж, я рад, что несчастный осведомлен о моих генетических связях и открывающихся благодаря им полномочиям. Это значит, он не удивится, когда отпрыск ректора выкинет его отсюда при первой же возможности.

Меня не столько трогают низкопробные оскорбления плебеев, сколько раззадоривает желание преподать остальным первый урок — сидеть тихо и знать своё место.

***

Вечером, переодевшись в костюм и повязав бабочку, отправляюсь в зал торжеств. На улице смеркается, и в неподвижном воздухе стоит сладко-пряный запах осины и клёна.

Можно отправиться туда через двор, освещенный коваными фонарями, в которых уже теплится оранжевый свет, а можно двинуть через колоннаду, где наверняка уже собрались парни.

Выбираю второе, и не ошибаюсь. Среди толпы в пиджаках я вылавливаю взглядом Дамиана в окружении пары прихвостней, а еще Филиппа и черно-белую голову Сафиной неподалеку от него. И она не просто стоит рядом — она поправляет ему галстук.

Челюсть непроизвольно сжимается, и в тело впиваются иглы ядовитого раздражения. Какого хера?

Я. ИМ. ЗАПРЕТИЛ!

Словно услышав мои мысли, Рената озирается, а затем наспех прощается с Абрамовым и шагает прочь. Отмечаю, что она одета не празднично, и внутри все неконтролируемо падает — Рената не идет на вечер.

— Готов? — расслабленно спрашивает Фил, как будто секунду назад его не трогала моя бывшая.

12. Три гребаных слова

Девочки, я не смогла остановиться. Ловите две проды в одной. Ваша Тори.

Илай Белорецкий

— Я же говорил, что тебя не было слишком долго. Все изменилось, Илай, — добавляет Абрамов. — Пойду пока нарулю выпить. Встретимся у сцены.

Парировать не успеваю, так как в дверях появляется отец и еще несколько человек из администрации, и мы уходим готовиться к открытию церемонии.

Стоя на возвышении в ожидании своего выступления у микрофона, я скучающе вожу взглядом по шумной толпе, в которой нет Ренаты, а в грудной клетке зреет недовольство.

По какому праву все отбились от рук? Дамиан, Филипп, новые отбросы. Ведьма совсем страх потеряла.

Да, меня не было достаточно долго, но я по прежнему Илай Белорецкий, и не потерплю самоуправства на своей территории.

— К нам поступил сын владельца финансового холдинга, — обращается ко мне отец, не отрываясь от листа с выступлением. — Возьми его с друзьями под контроль, если понадобится, найди места в дебатном клубе.

— Клуб укомплектован.

— Нам нужно поддержать перспективных студентов, Илай, — раздражается отец. — Избавься от кого-то другого, если придется. Ясно?

— Да, — отвечаю нехотя. На дебатах сейчас идеальный состав, и каждый вышел из-под моего крыла, я не планирую жертвовать ими.

— И, надеюсь, ты помнишь, что на завтрашних дебатах Сафина должна покинуть сцену навсегда?

— Не забывал.

Отец отправляется к микрофону, а я замечаю среди людей маму. Она беседует с Евдокией Ясногорской, и, поймав мой взгляд, приветливо улыбается.

Киваю в знак приветствия, не испытывая ни малейшего угрызения совести по поводу того, что так и не доехал поздороваться.

Любая коммуникация с матерью превращается в кампанию по лоббированию брака с Ангелиной. Отправить Орловскую в США вдогонку ко мне было ее идеей, которую поддержали родители Ангелины. Мои поручились, что я присмотрю за дочерью Орловских, и благодаря связям нашли ей летний факультатив в том же университете. Я присмотрел.

Мои догадки оказываются верны, и как только я спускаюсь со сцены, попадаю в объятия матери:

— Отличная речь, сынок, — она поправляет и без того идеально сложенный нагрудный платок. — Как ты? Привык к смене времени?

— Да.

— Я ждала тебя в гости. А еще лучше — твоего возвращения в поместье. Может, хватит докучать бабушке?

— Я вернусь только с псами, — бросаю на нее тяжелый взгляд. — И потом, Эстер прекрасно выносила мое присутствие с самого детства. Я не мешал ей, как вам.

— Илай, — мама поднимает ладонь, останавливая меня. — Вашу особенную связь с бабушкой никто не отрицает, но было бы гораздо удобнее вести семейный бизнес и обсуждать дела дома за завтраком, как раньше.

— Какие дела ты желаешь обсудить? — перехожу сразу к делу.

— Форум молодых лидеров в декабре, например. Я бы хотела, чтобы ты там выступил и наконец показался серьезной публике. После последнего проигрыша это не помешает, — деликатно добавляет она.

— Я подумаю. Что-то еще?

— Начинается светский сезон, нужно будет появиться на нескольких мероприятиях. В конце сентября будет благотворительный вечер, а в октябре выход на балет. Нам прислали приглашения в ложу попечительского совета.

— Позволь предположить, Орловские тоже будут?

— Естественно, сынок. Наша дружба крепнет, разве это не здорово?

— Рад до дрожи в коленях.

— Илай, — снисходительно выдыхает мама. — Ты в том возрасте, когда пора задуматься о создании семьи и продолжении рода с достойной девушкой.

Нервно ухмыляюсь: мама даже не представляет, как часто я думал о продолжении рода Белорецких в последние месяцы. Уверен, мне удастся ее порадовать.

— Благотворительный вечер еще куда ни шло, а на балет я в детстве насмотрелся, — отвечаю, погодя. — А теперь прости, мне нужно отыскать Дамиана с Филиппом.

— Я отправлю тебе список дел, — мама машет мне одними пальцами и провожает взглядом.

Нахожу парней неподалеку от сцены, как и договаривались. Бушар рыщет взглядом по лицам новоприбывших, пытаясь высмотреть свою отброску, а Филипп торчит в телефоне.

— Не то… — произносит он многозначительно, оторвавшись от экрана, и на этот раз я с ним согласен.

Раньше торжества Альдемара будоражили, а сейчас навевают лишь тоску. Здесь нет той, что оживляет это пространство своей энергией, что зажигает взглядом, что раздражает вызывающими танцами. Вокруг ни одной неоновой шмотки и кожаной юбки…

Все пресно и постыло.

Как только свет приглушают и пространство заполняется бархатным гулом контрабаса, я покидаю людный и пропахший празднеством зал, отдав предпочтение свежему воздуху.

Ослабляю бабочку, но это не помогает. Меня душит совсем другое — неминуемые перемены в жизни. Стоит мне закончить учебу, и круговорот семейных обязательств утащит меня в пучину, из которой не выбраться. По крайней мере, Гордей не смог.

И если раньше я свято верил в этот расклад как в единственно верный, то теперь меня одолевают сомнения.

Логикой я уже определился со своим будущим, но отчего-то к горлу подкатывает тошнота.

Дорожка ведет меня далеко за основной кампус, туда, где встречаются женское общежитие и библиотека. Там на высоте восседают две забытые всеми гаргульи, и между ними я вижу слабо освещенный силуэт.

Сафина. Уткнувшись в планшет, одинокая ведьма устроилась на парапете. Желая рассмотреть ее поближе, достаю телефон и приближаю картинку, а затем несколько раз нажимаю на снимок. Сталкер хренов.

Приближаю пальцами кадр — из-за недостатка света фото получается слегка размытым, но грусть на лице читается безошибочно.

За грудиной щемит. Наверняка, это смесь жалости и презрения.

Сидит там одна. Никому не нужная. Моя.

За последнее прописываю себе ментальную пощечину и, сунув телефон во внутренний карман пиджака, сваливаю.

На праздник не возвращаюсь, присоединяюсь к парням, которые уже дислоцировались в нашу квартиру в общежитии, устроив культурную попойку.

13. Все-таки дурак

Рената Сафина

Скажу крамольную вещь, но я обожаю будильники. Особенно те, что будят меня на дебаты с Белорецким. На наши последние дебаты.

Выспалась ли я после нашествия Бушара? Естественно, нет.

Готова ли я к сегодняшней схватке? Абсолютно да!

Волна сладкого коварства захлестывает мое тело, и я с наслаждением потягиваясь в кровати: напоследок я планирую устроить немного фирменного хаоса, чтобы этому подонку жизнь медом не казалась.

Если Илай думает, что его взгляд грустного хаски на пороге чердака решил все проблемы, то он крупно ошибается.

Его унижения не бесследны — каждое рассекает мою душу ударом плети, и со дня возвращения Илая она уже изодрана в клочья.

Поэтому нет — совесть меня не мучает.

Иду в душ в приподнятом настроении — сегодня меня ждет освобождение. Илая, кстати, тоже, но совсем другого характера.

Сооружаю на голове тюрбан и высыпаю на кровать содержимое косметички. Уходить нужно красиво.

— Можно потише? — бурчит Полина, кутаясь в одеяло. — Ты теперь не одна живешь.

— Нельзя, милашка, — произношу звонко, — я же вчера не возмущалась, когда твой козлик прискакал посреди ночи.

— Он не мой!

— Твой-твой. Зря Дамиан не верил моим предсказаниям, — злобно хихикаю.

Баженова высовывает кудрявую голову:

— Ты о чем?

— Я нагадала ему страдашки — возвращение той, кого он любит. Хочешь, сделаем на него ритуал? — во мне просыпается азарт.

— Давай лучше сделаем ритуал на поиск работы, — фырчит сонно. — Оплата комнаты интересует меня куда больше Дамиана.

— Я поговорю с Тёмой насчет должности официантки, как раз к нему собираюсь, — замираю, рисуя черной подводкой длинные стрелки, и берусь за щипчики для ресниц.

— Спасибо тебе огромное!

— Сначала устройся, а дальше сочтемся, — снимаю с головы полотенце и взбиваю пряди руками.

Альдемар продолжает проверять меня на прочность, воплощая самые кошмарные фантазии. После соседства с пропавшей Линой я зареклась жить с кем бы то ни было, но вчера Дамиан насильно прописал ко мне Полину Баженову.

Сначала она показалась мне типичной представительницей элиты: фирменный чемодан, особая манера говорить и внешность сладкой милашки.

Женственная фигура, ангельское личико с зелеными глазами и копна шоколадных кудряшек… Не люблю таких кукол — у них за душой настолько пусто, что как только открывают рот, оттуда ветер дует.

Поэтому когда Баженова постучалась на чердак, я захлопнула дверь прямо перед ее носом — подумала, пусть испугается и сбежит сама.

Но не тут-то было. Эта булочка с корицей — Полина — просекла, что между библиотекой и моим окном есть терраса, забралась туда и с ноги вышибла раму, напугав меня до полусмерти.

Элита так не умеет.

Баженова восхитительно отбитая на всю голову, прямо как я! И глаза у нее такие же: полные отчаяния в попытке зацепиться за лучшую жизнь.

Пришлось пустить ее на чердак, пока она не отвоюет назад свою комнату, которую Дамиан отнял у нее из мести. Еще один каратель недоделанный. Чтобы ему духи Альдемара хвост павлиний общипали!

— Зачем ты берешь на выступление карты? — Полина садится в кровати, наблюдая за моими действиями.

— Мне нужна всего одна, — вытягиваю ее из старой колоды Таро и прячу карту в карман пиджака. — Увидимся на дебатах, милашка! Не опаздывай, а то пропустишь шоу.

Оглядываю себя в зеркало, поправляю темно-серый брючный костюм в тонкую полоску и на крыльях предстоящего злорадства лечу сначала на первую пару, а затем вершить правосудие.

Колокольчик на входе в кофейню приветливо звякает, впуская меня в теплое пространство, пахнущее свежим кофе и выпечкой.

На первом курсе я часто проводила здесь время, болтая с Тео за высокой стойкой у окна, а потом все безвозвратно изменилось…

В отличие от сдержанного студенческого городка, в кофейне всё дышит светом и жизнью: стены окрашены в пудрово-розовый, бар и скатерти — лимонно-жёлтые, а с витрины на меня призывно смотрят ягодные десерты. Не в этот раз, ребята, сегодня в меню другое угощение, и то не для меня.

Карамельную картину портят только Дамиан и Филипп, неожиданно оказавшиеся за крайним столиком. Приходят в себя после ночных злоключений.

К Филиппу у меня претензий нет, поэтому я благодарно улыбаюсь ему через зал, а вот опухшему Дамиану — корчу рожу.

— Привет, Ри! — Тёма радостно обнимает меня через кассу. — Выглядишь непривычно, у тебя новый стиль?

— Да, называется «Соответствуй или умри», это ж Альдемар, — комментирую свой костюм и, понизив голос, добавляю: — Ты привез сироп, который я просила?

— Угу, лучший слабительный сироп в городе, — он постукивает себя по карману рабочего фартука.

— Отлично! Тогда мне два капучино с собой, — улыбаюсь и протягиваю ему купюру.

— Сироп добавлю в оба, чтобы ты не перепутала, где чей, — заговорщицки шепчет Тёма. — Но не вздумай даже отхлебнуть!

Кофемашина рычит и плюется, а я осторожно оборачиваюсь на элиту — парни не видят действий бариста, зато пристально изучают меня, и я нервно сглатываю.

Вот же паскудство!

Тёма берет два розовых стакана на вынос и незаметно наклоняет к ним крошечный флакон. Пара прозрачных капель растворяется в молочной пене, не оставляя на поверхности и следа.

— Готово! — он надевает крышки и толкает кофе мне.

— Спасибо! Кстати, Тём, ты же ищешь помощников? К тебе сегодня-завтра девочка моя подойдет насчет вакансии, Полина зовут. Можешь ее рассмотреть первым делом?

— Не вопрос, нормальная она?

— Ага, бойкая! Любого козла на место поставит, — не могу удержаться от скабрезности в сторону Дамиана.

Стаканчики приятно обжигают пальцы, и я шагаю в сторону актового зала. Прихожу заранее, зная, что этот контролирующий педант уже там.

Но чем ближе я к пункту назначения, тем сильнее сердце лупит в ребра. Может, зря я так? Как представлю мучения нежного нарцисса, так сомнения одолевают.

Может, стоит обойтись словесной перепалкой, а кофе отдать Бушару?

13.1 Все-таки дурак

Подпрыгиваю:

— Здравствуйте, Эстер Соломоновна, — мямлю. — Как Вы?

— Я? — изумляется. — Отвратительно, когда вижу, что юные леди позволяют себе сидеть на полу, словно у них нет ни капли самоуважения.

— Извините, — мямлю еще больше.

— Готова? — она сканирует меня строгим взглядом, но энергия от нее исходит очень теплая и поддерживающая. Я еле сдерживаюсь, чтобы не стиснуть ее в объятиях. Мне очень не хватает моей наставницы.

— Не совсем… Мне нужно кое-что вам сказать, — теряюсь окончательно. — Хочу, чтобы вы узнали первой.

— Неужели? — она переставляет трость поудобнее.

— В общем, это мое последнее выступление, — выдавливаю по слогам. — Я очень признательна, что вы поверили в меня и дали шанс выбиться в люди, но… я решила, что всё это не для меня.

Я приняла решение уйти.

Эдуард Натанович с Илаем могут сколько угодно плести свои интриги — выкидывать меня не придется. Я покину сцену сама. С высоко поднятой головой.

Остаться мне все равно не дадут — вытравят, а так я сохраню хоть какой-то контроль над своей жизнью. Лучше засяду в архиве библиотеки подальше от проблем, и буду зарабатывать раскладами и рисунками на заказ.

Так будет безопаснее для моей семьи и моего сердца. Я не намерена терпеть вечные оскорбления Илая и любоваться Ангелиной на каждой репетиции клуба.

Эстер Соломоновна молчит, сжимая морщинистые губы. Молчит слишком долго.

— И что же привело тебя к столь нелепым выводам, дитя?

— Это мое собственное желание, — чувствую, как от лжи кривится рот.

— Насколько собственное? — щурится она.

— Настолько… — добавляю и тянусь в карман за одной-единственной картой Таро. За картой Справедливости.

Пальцы подрагивают, когда я подаю ее Эстер Соломоновне вверх ногами.

Перевернутая Справедливость означает ее отсутствие, неравные условия, ложные обвинения и… вынужденное молчание.

— Так будет лучше, — опускаю взгляд.

— Что ж, не смею останавливать, — произносит она спокойно. — Возьму на себя смелость сообщить об этом ректору.

— Буду признательна.

Сложно сказать, поняла ли Эстер мой посыл — лица в семье Белорецких не выражают ярких эмоций — но перед тем, как покинуть закулисье, она задержала долгий взгляд на Илае.

Кстати, он уже долакал свой кофе. Все-таки дурак.

Видит Альдемар, я пыталась его спасти, но против кармы не попрешь.

Решаю от греха подальше быстро выкинуть второй стаканчик, а когда возвращаюсь, обнаруживаю, что зал наполовину заполнен.

В первом ряду мне удается разглядеть ректора и… его жену. Мать Илая здесь.

По голеням прокатываются злые мурашки. Неужели она пришла проконтролировать мое поведение?

Узнаю ее даже полубоком по безукоризненному каре и любви к шелковым вещам — на ней деловое серое платье с жемчужным отливом.

Перед глазами вспыхивает вечер в больнице, когда она угрожала мне расправой и заставила написать Илаю сообщение, после которого он улетел за границу.

Я не видела Маргариту Дмитриевну с того самого раза, и с уверенностью могу сказать, что она пугает меня гораздо больше, чем ректор.

— Начинаем через десять минут, — организатор Александр постукивает по часам. — Сафина, ты выходишь первая.

— Ясненько, — мой голос звучит очень высоко.

Дышу поверхностно и кручу колечки, которые почему-то не успокаивают.

Возня за сценой стихает, все занимают свои позиции.

— Не бледней раньше времени, — Илай становится рядом.

— Все отлично, я настроена на победу, — изображаю уверенность и отступаю от него подальше.

— Твой энтузиазм похвален, но бесполезен, — он закатывает глаза.

— Твой снобизм изящен, но утомителен, — парирую.

— Твоя строптивость впечатляюща, но недальновидна.

— Еще как дальновидна!

— Очень сомневаюсь, Ре-на-ша.

Вмиг багровею и вскидываю подбородок.

— Не смей меня так называть! — шиплю.

— А то что, Ре-на-ша? — произносит с вызовом.

Так бы и треснула по его заносчивой морде! Но не приходится.

Уверенность покидает Илая на глазах: он напряженно замирает, прикладывая ладонь к животу.

Началось.

— Что случилось? — невозмутимо интересуюсь.

— Ничего, — он резко смотрит на наручные часы.

— Так не терпится начать?

— Не то слово. Поскорее бы тебя… растоптать, — слова даются ему непросто.

В актовом зале оживают колонки — приветственная музыка заполняет пространство, и на сцену выходит модератор, срывая первые овации.

— Дамы и господа, Академия Альдемар приветствует вас на открытии нового дебатного сезона! Сегодня на сцене вы услышите сильнейших ораторов, их горячие аргументы и сильные доводы! Мы ждем честной битвы, и пусть победит сильнейший!

Новая волна аплодисментов заполняет зал.

Илай переминается с ноги на ногу и сдавленно дышит, покрываясь испариной.

— Перенервничал? — делаю вид, что не понимаю, в чем дело.

— Не смеши меня, я просто… — он жмурит глаза и сгибается пополам, переживая что-то очень глубокое и личное.

Наклоняюсь к его уху:

— Тебе лучше поторопиться.

Осознание занимает несколько секунд:

— Ты! — поднимает на меня красные глаза. — Ты напоила меня чем-то?

— Ты сам выпил, — ерошу его светлые волосы. — А теперь улыбнись, если получится, Балалайка,

Говорю и улепетываю на сцену, где ведущий уже объявляет мое имя:

— Рената Сафина, студентка второго курса факультета философии, победитель прошлого сезона! Она будет представлять позицию «За». Похлопаем!

Занимаю свое место за стойкой.

— Альтернативную точку зрения представляет Илай Белорецкий, студент факультета международных отношений, будущий выпускник Академии Альдемар. Аплодисменты оппоненту!

Аудитория шумит, но из-за кулис никто не выходит.

— Илай, где же вы? Мы все ждем!

Ведущий объявляет его еще несколько раз и даже удаляется на поиски Белорецкого, но увы и ах.

Думаю, Илай занят чем-то гораздо более… срочным.

По залу прокатывается разочарованный гул, и, не дожидаясь объявления модератора, я спускаюсь со сцены — на этот раз навсегда — и покидаю мероприятие. Разберутся сами.

14. Западня

Рената Сафина

Осень умеет радовать — мягко жмурюсь, купаясь в лучах сентябрьского солнца, оно щедро целует мои веки и кончик носа, напоминая, что сейчас мое самое любимое время года.

Кто-то из философов писал, что осеннее увядание нужно принимать так же благодарно, как и расцвет. Вот я и принимаю: забралась с ногами на одну из скамеек Альдемара, что окружают центральный фонтан, и преспокойно готовлюсь к докладу по культурологии.

Торопиться незачем: пары закончились, я дорисовала заказы, а моя «смена» в архиве начнется вместе с первыми сумерками, когда поток студентов стихнет, и можно будет спокойно разложить книги по местам.

Не припомню более благословенной недели, чем эта, на которой Белорецкий изолировался от общества. Спокойно хожу по коридорам, зависаю в курилке, занимаю первые ряды на лекциях — и ни тебе ледяного взгляда, ни обвинений в предательстве, ни снисходительного «дешёвка» за спиной.

Рай, если не знать, что он временный.

«Найду тебя и трахну» — его обещание сексуально расквитаться пролетает мурашками по спине, но я останавливаю их силой мысли.

Размечтался! Пусть попробует подойти — я ему всю белобрысую копну повыдираю и Ангелине голубями отправлю.

Кстати, уверена, что с ней он в эти дни не встречался, отдав предпочтение времяпрепровождению на троне. И это согревает похлеще солнца.

— И как это понимать? Ты бросила меня? — сквозь шум воды доносится голос Фила, и через секунду он приземляется рядом со мной на лавочку. Волосы небрежно раскиданы, руки в карманах бомбера, а на глазах — фирменные солнцезащитные очки с полупрозрачными стеклами.

— Сторонюсь мест, где могу встретить Илая. Хотя вряд ли такие есть в Академии, — откладываю свои распечатки и обнимаю колени, вглядываясь в лицо Фила. — Как он?

— Не считая того, что его отец орал на него, как сумасшедший — Илай в порядке. Вчера уехал в поместье — сказал, собирается на охоту.

— Ммм, — тяну разочарованно. Снова уехал. Даже отбиваться не придется. — А ты чего такой напряженный? — перевожу тему.

Фил морщит нос, сигнализируя, что не желает это обсуждать.

— Да ладно тебе, вываливай! — толкаю его в плечо.

Он разворачивается ко мне всем корпусом, закинув руку на спинку скамьи, и наклоняется ближе:

— Ты вряд ли мне поверишь, но вчера я застал Лину онлайн!

— Что? — подскакиваю. — Ты уверен?

— Абсолютно. Ночью, под самое утро я видел зеленый значок в мессенджере. Он продержался всего пару секунд, но я успел заметить!

— Ааа… Ну здорово, если так, — пытаюсь звучать ободряюще, хотя это больше похоже на то, что Филу привиделось, тем более под утро. — Но почему тогда она не написала тебе?

— Не знаю, ведьма.

— Ты уверен, что это был не сон? Сам подумай, прошел целый год, и даже ее родители просят прекратить поиски…

— Они лгут! — выдает резко. — Родители Лины звучат настолько же убедительно, насколько ты, когда рассказываешь о прошлогодних дебатах, — злится Абрамов.

— Ладно-ладно. Ты сам-то ей написал?

— Сотню раз! Но у нее включены настройки приватности — я даже не могу понять, доставляются ли мои сообщения!

Бедный Абрамов — он настолько хочет найти подругу, что до сих пор не может принять факта ее исчезновения. Страшно даже предполагать, куда могла подеваться молодая девушка, и наверное, психике Фила легче верить в то, что она вот-вот найдется, и переубеждать его не стоит.

— Уверена, она их читает, — утешающе поглаживаю его по плечу. — И однажды обязательно ответит.

— Тоже считаешь меня психом? — усмехается. — Не вовремя Дамиан с отцом в командировку улетел — он бы мне поверил.

— Я верю тебе, Фил… — перевожу взгляд за плечо Фила. — Вот же мерзость!

Во внутреннем дворе появляются представители администрации Альдемара: двое секретарей с папками, декан Евдокия Ясногорская и, разумеется, ректор Эдуард Натанович под ручку с супругой.

Мать Илая будто бы прописалась в Академии: не проходит и дня, чтобы ее фигура не мелькала в коридорах.

Полина говорила, что в понедельник она читала гостевую лекцию о молодежной политике для первокурсников. Надеюсь, это не войдет у нее в привычку — при одном упоминании Маргариты Дмитриевны у меня поджилки скручивает.

Даже сейчас с ее появлением на улице солнечное небо в момент потемнело — тучи сдвинулись, и воздух пропитался тяжестью, как перед бурей.

Белорецкие вышагивают по двору, оживленно беседуя и оглядывая фасад здания. Готова поспорить на свою новую колоду карт — они обсуждают бюджеты.

Судя по широкой жестикуляции — бюджеты немаленькие. А судя по траектории движения — направляются они прямиком сюда.

Пакость, а! Сердце заходится.

— Фил! — цепляюсь за его бицепс. — Пойдем отсюда!

Абрамов оборачивается, замечает Белорецких с Ясногорской и без вопросов поднимается на ноги.

После неявки Илая на дебаты я была уверена, что ректор устроит мне выволочку. Но гнева не последовало. Видимо, Илай промолчал о причинах своего самочувствия, а Эстер Соломоновна обрадовала их новостью о моем добровольном уходе из клуба.

Больше я им неинтересна. Однако меня не покидает стойкое ощущение, будто главная расплата еще впереди — даже щека вспыхивает звонкой маминой пощечиной.

Нужно сделать так, чтобы они своими глазами убедились в том, что до Илая мне нет никакого дела.

— Абрамов, обними меня! — идея приходит внезапно.

— Ты не перегрелась, ведьма? — ухмыляется он.

— Пожалуйста! Потом объясню!

— Играем влюбленных до конца? — тяжелая рука опускается мне на плечи, пряча в объятиях от разыгравшегося ветра.

— Просто сделай непринужденный вид, — шиплю на него. — Большего не требуется.

— Трусиха, — он немного ослабляет хватку. — Тогда расскажи мне что-то непринужденное.

— Эээ, ну… Я закончила рисовать балетную афишу. Ее приняли с одной единственной правкой, представляешь? — тараторю первое, что в голову пришло, стараясь не смотреть по сторонам.