Верни мою дочь

Глава 1.

Сабиров

— Сабиров, у тебя телефон звонит, — женский голос шепчет мне жарко в ухо, — будешь отвечать?

Я рычу от раздражения: ненавижу, когда меня отвлекают, особенно в такой момент. Перекатываюсь на живот, протягивая руку к тумбочке, где без остановки жужжит мобильник.

Кто там считает себя бессмертным? Беру в руки телефон, с мгновение разглядываю надпись на экране: «неизвестный абонент».

Терпеть не могу ночные звонки, а еще больше — с неизвестных номеров. Мысленно прокручиваю события прошедших дней, не ощущая никакого волнения: по всем фронтам тихо, проблем ни откуда быть не должно.

— Слушаю, — произношу недовольно. Девчонка, Катя или Маша, не помню, как там ее, садится по-турецки на кровати и смотрит на меня выжидательно.

Вот придурки, весь кайф обломали.

— Арслан? — голос незнакомый, механический, похоже, через спецпрограмму. Очень интересно.

— Если ты звонишь на этот номер, то точно знаешь, кто тебе ответит, — произношу ровно.

Пауза.

Я перестаю строить догадки о том, с какой целью мне позвонили. Жду, что он скажет, пока женские руки скользят по моим плечам: Катя перебралась поближе и пытается вернуть к себе мое внимание.

— Твоя дочь у нас, — на секунду я застываю, пытаясь переварить услышанное, а потом начинают громко хохотать.

— Придурок, ты хоть знаешь, кому звонишь? У меня нет детей.

Дурацкий розыгрыш явно не по адресу, найду этого телефонного хулигана, вырву ему руки и вставлю вместо них спички, чтобы отучить от дурной манеры названивать с угрозами незнакомым людям.

Серьезным людям.

Мой собеседник терпеливо ждет, когда я досмеюсь. Вопреки моим ожиданиям, он не сбегает, поджав хвост, и не сбрасывает вызов.

Он не просто идиот — он камикадзе.

— Посмеялся? А теперь слушай.

Сухой щелчок, возня, и где-то на заднем фоне раздается испуганный детский крик, переходящий в плач. Такой жалобный, что даже у меня неприятно екает сердце. Судя по голосу, это совсем кроха.

— Мама! Мамааааа, — захлебываясь слезами выдает высокий голосок, — пусти!

Своих детей у меня нет, но это не значит, что мне приятно слышать, как кто-то издевается над ребенком. Самое мерзкое, что может быть — это шантаж детьми.

— Слушай сюда, — говорю я неизвестному собеседнику довольно жестко, — знать не знаю, кому ты звонишь и что затеял, но у меня нет детей. Отпусти ребенка, придурок, пока за тобой не пришли.

Киднепинг — дело серьезное, за такое по головке не погладят. И я готов лично поспособствовать тому, чтобы виновника наказали.

— Тебе напомнить? Ладно, — милостиво отвечает он, — Карина Варламова.

Мне даже глаза закрывать не надо, чтобы вспомнить ее и представить. Зеленые большие глаза, светлые кудри. Тонкие пальцы, узкая талия, длинные ноги. И запах, запах жасмина. Я словно чувствую его сейчас, только взяться ему тут неоткуда.

— Девочке год и восемь, — между тем безжалостно продолжает мой неизвестный собеседник, — считать ты хорошо умеешь.

Я резко встаю, отталкивая от себя протянутые женские руки, делаю несколько шагов к окну, разглядывая оживленный ночной проспект.

Нет, этого быть не может. Я не видел Карину с тех самых пор, как мы расстались. Ну да, почти два с половиной года назад.

Возможно, она успела завести за это время ребенка, только я тут причем? У меня не бывает незащищенных связей.

Если бы я стал отцом — я бы знал об этом. Точка.

— Верни девчонку на место, — рычу так, что рядом со мной вибрируют оконные стекла, а Катя испуганно шарахается к выходу, прикрываясь простыней. Если он похитил ребенка Карины, пытаясь выйти на меня… Черт.

— Чтобы твоя дочь осталась живой, — монотонно говорит трубка, — ты должен будешь выполнить ряд наших условий. Мы свяжемся с тобой через два дня. Этого времени тебе хватит, чтобы найти Карину и убедиться, что это милая девочка, которая сейчас так жалобно рыдает в соседней комнате, — твоя.

— Слушай сюда, — едва сдерживая раздражение, произношу я, — я тебя найду, и мало тебе не покажется.

— Советую тратить время не на это. У тебя два дня, — повторяет он и сбрасывает.

Я смотрю в погасший экран телефона, ощущая, как внутри бушует неконтролируемая ярость. Я давно не в том возрасте и положении, когда мне можно ставить условия. И я бы мог забить на эти слова, но детский голос, кричащий «помоги», словно эхо, раз за разом повторяется в моей голове.

Я начинаю надевать джинсы, нужно позвонить Дамиру, чтобы он выяснил, где можно найти Карину и как она жила последние два года. Всю подноготную, и если у нее действительно есть дочь, от кого она родила.

— Арслан, — Катя, о существовании которой я уже успел напрочь забыть, возникает в дверях гостиничного номера, — продолжим?

— Выметайся! — рявкаю так, что ее ветром сдувает из номера, а сам набираю номер своего помощника.

— Алле, Дамир? Срочно, найди адрес Карины Варламовой и подгони машину. Поедем к ней в гости.

Карина

— Какая красивая девочка у вас, — рядом со мной на лавку присаживается пожилая женщина в светлом платье. Аккуратные седые букли выглядывают из-под плетенной шляпки, и в целом выглядит она слегка чудаковато, но мило.

Я улыбаюсь, переводя взгляд на дочку, которая высунув кончик языка, с упоением стучит лопаткой по куличику.

— Спасибо.

Лея и вправду красивая. Каждый раз, глядя на собственную дочку, у меня все внутри замирает от счастья, и улыбка появляется непроизвольно, сама собой. Да, порой бывает тяжело, бессонные ночи, капризы по поводу зубов никто не отменял, но, тем не менее — Леюшка настоящее чудо.

Мое чудо.

— Можно я ее конфетами угощу? — бабушка, не дожидаясь ответа, вытягивает из своей потертой, но чистой сумки целлофановый кулек с горстью шоколадных конфет в яркой обертке.

Я Лее конфеты не даю, тем более, от чужих людей мы, но эта бабушка такая милая и необычная, что не хочется ее обижать.

Глава 2.

Карина

— Вам плохо?

Собака, дворняжка, подбегает ко мне близко, я отшатываюсь от нее, поднимаясь с колен. Голова кружится дико, меня накрывает очередной приступ паники.

— Все хорошо, — отвечаю хрипло мальчишке, что держит собаку за поводок. Отвечаю на автомате, по привычке всегда держать лицо и не жаловаться, вдолбленной в самую подкорку.

Нужно что-то делать, но я никак не пойму, что. Ледяной ужас блокирует способность соображать.

Машина уехала, и я не успела их задержать. Я не смогла разглядеть номера, залепленные грязью, только значок «мерседеса» и битое заднее крыло.

Этого так мало, но нужно передать приметы, если успеть сделать это прямо сейчас, есть шанс, что объявят план-перехват и дочку спасут.

Мою Леюшку. Я представляю, как сейчас ей страшно, в компании с чужими людьми, одной, без мамы, и хочется орать на весь двор от собственного бессилия. Почему, почему именно ее? Господи, я так старалась спрятаться, уберечь ее от всех возможных опасностей, но не смогла.
Не смогла.

В горле застревает комок размером с теннисный шар, ни вдохнуть, ни выдохнуть, я оттягиваю ворот футболки.

Какой телефон у спасательных служб? Помню только «Скорую», ноль-три. Или нужно девять-один-один? Нужно взять себя в руки и действовать, истерики не помогут.

Боже, мозг как вата, и я с трудом продираюсь сквозь собственные мысли. Мне сейчас нужно ясное сознание, каждая потерянная секунда отдаляет меня от дочки.

Бежать за ними по проспекту бессмысленно, я никогда не догоню, это ничего не даст.

С трудом вспоминаю правильный номер, набираю его и слушаю гудки. Один, другой, потом — фраза «ожидайте».

Почему, почему так долго? Вы же экстренные службы!

Так, нужно обуздать эмоции, паника только помешает. Вспоминай, Карина, что ты можешь рассказать полиции. Они начнут спрашивать факты, приметы, хоть какую-то зацепку. Пропажа детей — это серьезно, они найдут мою девочку.

Я пытаюсь успокоить сама себя, но это просто не работает, когда дело касается своего ребенка, никакие доводы разума роли не играют.

Все это чушь собачья.

Нужно что-то еще.

И меня как током пронзает — та милая бабушка, что пыталась меня заболтать, держала за локоть и тыкала в лицо мобильный с липовыми фотографиями своей семьи. Ее нужно поймать и допросить, она — ключ к этой истории!
Я иду, спотыкаясь, ноги словно не принадлежат моему телу, они как неродные. Нужно бежать, пока старушка Шапокляк никуда не исчезла. Я вбегаю во двор, оглядываюсь. Народу по-прежнему почти нет, хотя обычно в это время на площадке полно людей. Я подбегаю к парню с девушкой, сидящим в обнимку:

— Вы не видели здесь бабушку? В шляпке? Пожалуйста, у меня украли ребенка!

— Нет, — они смотрят на меня испуганно, переглядываются между собой.

— Вспомните, пожалуйста, она только что была здесь, — мне больше не к кому обращаться, я пытаюсь уговорить их, но они поднимаются и уходят, оставляя меня одну.

Чужой двор кажется враждебным, я озираюсь нервно, но старушки так и не видно. Только брошенные нами игрушки валяются в песке, я наклоняюсь, поднимая длинноухого зайца-тильду, с которым Лея не расстается.

Все это время я пытаюсь дозвониться до службы спасения, но идет уже четвертая минута, а меня никак не соединят.

— Да будьте вы прокляты! — в бессильном отчаянии всхлипываю я, прижимая к себе игрушку. От него пахнет Леюшкиным шампунем, мы стирали зайца на днях, я прижимаю его к себе и кричу беззвучно.

Сбрасываю вызов, решая набрать его заново. Может, быстрее в Лизу Алерт? Пальцы трясутся, я пытаюсь отыскать хоть какой-то контакт, но телефон оживает.

Неизвестный номер.

Я принимаю звонок, очень медленно поднося телефон к уху. Сердце вот-вот пробьет дыру в груди, когда я говорю невнятно:

— Слушаю.

— Карина, — мужской, механический голос без эмоций, — твоя дочка у нас. Не надо никуда звонить и никого искать. Слушай нас и с ней все будет хорошо.

— Кто вы? — спрашиваю бесцветным голосом, — зачем вам моя дочь?

— Возвращайся домой. Если хочешь, чтобы она осталась жива — никуда не рыпайся. Усекла?

Я киваю, а потом, опомнившись, повторяю:

— Усекла.

В этот момент я готова пообещать все на свете. Теперь, после этого звонка, я понимаю, что так и не смогла убежать от прошлого. Никому не понадобилась бы моя дочь.

А вот дочь Арслана Сабирова — совсем другое дело.

От проклятого двора я иду домой почти наощупь — слезы застилают глаза, я глотаю рвущийся на волю крик и уговариваю себя, уговариваю продержаться еще хоть немного.

Захожу в нашу съемную квартиру. На пороге — ботиночки Леи, розовые, рядом лежит книжка, которую мы читали перед дневным сном.

Я опускаюсь на четвереньки, пытаясь не скулить, хватаю эту книгу и прижимаю ее к себе, внюхиваясь в страницы.

Я пытаюсь почувствовать ее запах.

Все в этой квартире кричит о Лее, каждая деталь. Раскиданные игрушки, одежда, детский поильник с единорогом, пушистый розовый плед, кастрюлька с остатками каши.

Я сегодня повысила на нее голос, когда Лея вместо того, чтобы есть, размазывала кашу по детскому столику. Боже, какая дура я была!

Наругала ее из-за такой ерунды, из-за чего Леюшка выпятила нижнюю губу, а потом обиженно зарыдала.
Сейчас бы я позволила ей с ног до головы измазаться в этой манке, лишь бы она была рядом, вот здесь.

Закрываю глаза ладонями, пытаясь ее почувствовать. Должна же быть хоть какая-то связь между мамой и ребенком? Но пусто, глухо, только боль и отчаянье.

Я представляю, как страшно ей, моей малышке, а я ничего не могу поделать.
Даже в полицию позвонить, мне остается только быть послушной и ждать, когда раздастся очередной звонок, и надеяться, что он будет.

Покуда звонит телефон — все с моей Леей в порядке.

Я ложусь без сил на диван, накрываясь с головой ее пледом и даю волю слезам. Мы никогда не расставались с дочкой больше, чем на пару часов. Я понимала, что скоро мне придется выходить на работу, отложенные деньги подходят к концу. Но мысль о том, что придется оставлять ее другим людям, водить в садик, вызывала ужас.

Глава 3.

Сабиров

Найти ее труда не составило.

Не для меня, по крайней мере. Я мог бы сделать это и раньше, если бы захотел.

Проблема в том, что я не хотел. Ни видеть, ни искать Карину, ни знать ничего о ее судьбе.

Если выдирать человека из своей жизни, то навсегда, с корнями, со всеми метастазами, пущенными в сердце и в мозг.

Не сказать, что я справился с этой задачей идеально, скорее, мне так казалось.

Стоило только кому-то произнести ее имя, и вот уже все мысли о ней, чертовы воспоминания крутятся как заезженная пластинка, и чем бы я не пытался забить голову, она прочно сидит там.

Будто только и ждала момента, чтобы вылезти.

Я смотрю распечатанный документ на две страницы, в котором все, что нарыл Дамир. Немного, но мне хватает.

Беру в руки фотографию девчонки, с загранпаспорта. Совсем мелкая еще здесь, не больше года. Большие глаза, нос-кнопка, розовый маленький рот. На голове дурацкий бантик, и смотрит девочка в кадр так, будто вот-вот и разрыдается вовсю.

Снова слышу крик — «Мама! Пусти!»

Сжимаю пальцы в кулаки так, чтобы хрустело, и представляю, как беру за горло урода, затеявшего все это представление.

Чтобы воздуха не хватало и глаза из орбит лезли — наука для тех, кто пытается отыграться через слабых.

Ненавижу таких.

Смотрю адрес, где живет Карина — съемная квартира, жилой комплекс в пригороде. Ехать туда минут двадцать.

Понимаю, почему она выбрала это место: мы бы никогда там не пересеклись. И представить Карину, жившую как у Христа за пазухой, в выселках, непросто. Она же была почти принцессой, черт возьми! Чего ей не хватало?

Встаю стремительно, чуть не опрокидывая кресло. Нельзя думать, нельзя пускать этот яд в свои мысли. Сейчас время действий, поэтому я выхожу из кабинета, киваю Дамиру, который при виде меня сразу же поднимается.

Преданный как пес. Готовый ехать за мной на край света.

— Едем, — бросаю, и он отвечает:

— Принято.

Армейская выправка.

Садимся в мой «гелик», следом — еще одна машина. Еду на встречу с Кариной как на войну, но тому простая причина. Я не знаю, что может ждать впереди и нет никаких гарантий, что это не ловушка, потому готовым надо быть ко всему.

Но откровенно, мне проще отразить любое нападение, чем подготовиться ко встрече с ней.

За всю дорогу проронили не больше десятка слов. Я знаю, что мои люди уже осмотрели дом и окружение, знаю и то, что Карина дома одна. Не спит, я вижу ее фигуру, маячащую в окне. Смотрю, как она распахивает створки, жадно вдыхая воздух, наклоняется через подоконник так, что рискует свалиться вниз башкой.

В этот момент остро чувствую собственное желание вломить ей за то, что ни черта себя не бережет. Но теперь — это не моя проблема.

Если Карина повернет голову, то увидит меня. Но она не смотрит, отходит от окна, скрываясь из поля моего зрения, а я ощущаю ледяной комок в желудке, точно сожрал пригоршню снега.

— Идем? — оборачивается Дамир, я медленно киваю, точно так до конца и не решился. Слишком меня задевает ее присутствие, так не должно быть. Два года и десяток-другой баб должны были напрочь вытравить из меня все, что связано с Кариной.

Я так старательно занимался реставрацией собственных воспоминаний, но ничего не сработало, и меня бесит бесконтрольность испытываемых мною чувств.

Я не должен ничего испытывать по отношению к ней.

Выхожу, закрывая плавно дверь автомобиля, в предутренней тиши шаги как легкий шорох. Идем втроем: Дамир, я и Костя замыкает.

По ступеням темного подъезда, место так себе, света нигде нет, но я в темноте ориентируюсь не хуже кошки.

Дамир достает отмычки, связка не издает ни звука. Меньше минуты требуется ему, чтобы открыть этот замок, — плевый, кстати говоря, как и сама дверь.

Бормочет телевизор, бормочет Карина, я обращаюсь вслух:

— Мама сделает все, что нужно, — и меня вдруг накрывает не по-детски. Даю отмашку Дамиру, не иду первым сам: мне просто нужно время, чтобы обуздать свой гнев, пока я не снес ей голову.

Слишком зол, слишком.

Когда я захожу, Дамир швыряет ее на застеленный пледом диван.

— Не трогать! — рявкаю я, понимая, что он переборщил. Никто не имеет права ее трогать, никто, кроме меня.

Заглядываю в ее бестыжие глаза. Она плакала, я отмечаю все детали, но даже сейчас, черт возьми, она выглядит соблазнительно. Футболка чуть задралась, оголяя часть бедра, в растянутом вороте виднеется ее тонкие ключицы. Она заметно похудела, ушла детская округлость с лица, но ей это идет.

Не о том надо думать, не о том.

Я шагаю к ней, наступая на куклу. Она жалобно пищит, издавая механическим голосом:

— Ма-ма, — и Карина вздрагивает, зажимая рот рукой.

— Рассказывай, — говорю я, ставя напротив нее кресло и садясь в него. Руки скрещены, мне хочется максимально отгородиться от нее, — чей это ребенок? И только попробуй соврать, шкуру с тебя спущу живьем.

В этот момент я верю, что на это способен, хотя когда-то обещал не трогать ее и пальцем.

Впрочем, как оказалось, наши клятвы друг перед другом не стоят и копейки.

Карина

Мне бы бояться Арслана, да не могу.

Не могу заткнуть все воспоминания о нем: мы пробыли вместе не так долго, но каждый божий день остался оттиском в моей памяти.

Он почти не изменился, я жадно выискиваю общие черты Сабирова с Леей.

Дочка очень похожа на него. Еще в роддоме, когда я заглядывала в ее глаза, у меня не пропадало ощущение, что в ней я вижу некогда любимого человека.

И хоть Лея ни разу не видела родного отца, гены пальцем не раздавить. У нее — жесты Арслана, его мимика, даже характер.

Упрямый, строптивый, заводной.

Она копия своего отца. Но он не должен был о ней знать.

— Рассказывай, чей это ребенок? И только попробуй соврать, шкуру с тебя спущу живьем.

Молчу, так долго, пока могу оттянуть момент. Вспышки воспоминаний: как бегу ночью из дома, без вещей, налегке, в слишком легкой, не по погоде одежде. И боюсь больше всего, что меня спохватятся раньше времени.

Глава 4.

Карина

Во дворе — темные квадратные джипы.

Сабиров верен себе, его любовь к штутгартскому автопрому не изменилась. Хоть что-то осталось, как прежде.

Сажусь внутрь салона, ощущая горькую иронию. Так вот как чувствуют себя люди за которыми приехал черный воронок ( автомобиль для перевозки арестантов — прим. автора).

Арслан впереди, рядом с водителем, и это хорошо.
Мне нужно больше свободы от него, он слишком давит. Я бы согласилась ехать в другом авто, но кто меня спрашивал? Поэтому я подтягиваю ноги к груди, стряхивая обувь, и облокачиваю затылок на кожаный подголовник.

Меня точно выпотрошили: был человек, осталась оболочка. Но хуже всего то, что я не могу ничего сделать или на что-то повлиять, я не причина, я лишь следствие.

Закрываю глаза, и вижу Лею. Челка длинная, уже лезет на глаза, но я не стригу, хочу быстрее сделать хвостики. Нос кнопкой, белые зубки, маленькая родинка на щеке, как точка.

Девочка моя…

Прикусываю ребро ладони, чтобы не сорваться на всхлипы и крик. Мои эмоции никому не нужны, Сабиров как непробиваемая стена, но раз он везет меня с собой, есть шанс, что Лею не бросит, что согласится на то, что от него просят.

Жаль, у мужчин нет отцовских инстинктов, это женщина готова защищать своего дитеныша как разъяренная волчица еще с того самого момента, как только узнает, что беременна.

Уже после того, как я увидела на тесте две полоски, я чувствовала себя мамой. Не будущей, а настоящей, вот прямо в тот самый миг, когда проявилась тонкая вторая полоса. Трясет всю, смотришь и не веришь, только доли секунд прошли, но уже — мама. Со всеми вытекающими.

Чтобы стать отцом, нужно еще постараться.

На трассе темно, я смотрю в окно, но вижу лишь свое нечеткое отражение. Тихо, даже музыка не играет, ни радио, только мощный движок шумит. От усталости тянет не открывать глаза, и я, наплевав на правила безопасности, наклоняюсь на бок. Голова такая тяжелая, не могу больше держаться.

Кожа сидений холодит щеку, я смотрю вперед, между двух передних кресел, на разукрашенную огнями автомобильную панель. А еще я вижу профиль, мужской, красивый.

Я когда-то так тебя любила, Сабиров, что думала: если наступит день без тебя, то я умру. Не выдержу разлуки, не смогу.

Но день наступал, за ним второй, они превращались в месяц, и я справилась. Дочка сделала меня сильнее, и я обещала ей, что не подведу.

Сабиров, словно чувствуя, что я разглядываю его, оборачивается ко мне. Я вижу, как в темноте блестят его глаза, мне кажется, сейчас он что-нибудь мне скажет. Что спасет Лею и все будет хорошо, и я смогу расправить сведенные плечи и расцепить зубы, пока не смолола их в крошку.

Но он отводит взгляд, отворачивается, точно смотреть ему на меня тошно и говорить противно.

Да, Карина, не стоит забывать, на тебе маркировка крупными буквами: предательница, неси свой крест и не надейся на индульгенцию. Не с ним.

Машина сбавляет скорость, мы останавливаемся возле ворот, дожидаясь, когда те откроются. Я не понимаю, где нахожусь, да и вряд ли мне это понадобится.

— Выходи, — не дождавшись, когда стихнет двигатель, Арслан первым покидает автомобиль, я принимаю вертикальное положение, ощущая как сильно кружится голова. Нащупываю ручку, тяну ее на себя — я больше не его принцесса, справляться приходится как-то самой.

Автомобиль высокий, я неловко вываливаюсь из него, подворачивая ногу, вскрикиваю от неожиданной простреливающей боли. Черт, лишь бы не перелом!
На глазах тут же наворачиваются слезы, боль я никогда терпеть не могла и не умела, и роды, несмотря на счастливый конец, я не могу вспоминать: я думала умру там, прямо в родильном зале.

Арслан останавливается, оглядываясь на меня, я быстро вытираю набежавшие слезы тыльной стороной ладони и шагаю вперед. Да, переоценила я свои способности, каждый шаг — адская боль, я ступаю едва-едва, а нога распухает прямо на глазах.

— Что с тобой? — холодным голосом спрашивает он. Может, думает, что я специально? На жалость давлю?

Да и давила бы, если бы это помогло. Ради Леи — я бы в ноги кланялась хоть ему, хоть самому черту. Впрочем, сейчас эти два слова почти синонимы.

— Неудачная стыковка с землей.

— Все пытаешься шутить, — он отворачивается и не дожидаясь, пока я дойду, заходит в дом первым. Смотрю вслед его удаляющейся спине, и понимаю, что наказана за дело.

Короткий отрезок в несколько метров я иду минут десять, не меньше. Мне так жарко, что пот льет ручьем по спине, волосы прилипли к лицу. Когда я захожу внутрь, Арслан сидит в гостиной, напротив огромного телевизора. Одна нога запрокинута на другую, в руке — бокал с темной жидкостью, а на экране очередное кино про супергероев.

Помнится, когда-то он терпеть не мог такое зрелище, и смотрел их исключительно ради меня.

Я останавливаюсь, не понимая, что мне делать, Сабиров успешно делает вид, что меня в комнате нет.

— Что дальше, Арслан?

Он так резко поворачивает голову, когда я произношу его имя, смотрит на меня коршуном. Кажется, сорвется сейчас на крик, но я так устала, что вряд ли восприму хоть одно слово в свой адрес.

— Выбирай любую комнату.

Я не знаю этот дом, не знаю куда идти, но одна только мысль о том, что придется сделать еще шаг или два, подобна смерти. Хочется лечь прямо здесь, на прохладный пол, и уткнуться лицом в паркет.

Еще несколько секунд стою. Жду чего-то.

Только чуда не происходит, приходится ковылять дальше, кусая губу так ожесточенно, что вскоре рот наполняется привкусом металла. Ближайшая ко мне дверь — спальня, я вижу застеленную кровать, и собрав последние силы в кулак, добредаю до нее.

Падаю прямо на матрац. Все, баста, я даже если захочу — не встану. Силы высосаны до донца.

Я думала, не усну. Не смогу, как можно спать вообще, когда твой ребенок неизвестно где? Что у нее в жизни сейчас самая тяжелая ночь и неизвестно, каким будет следующий день, и может она кричит там одна, задыхаясь слезами…

Глава 5

Карина

Сон не лечит и даже не обезболивает. Я глаза открываю, чужие стены, чужой потолок.

И то, что дочки нет, я знаю, не забывала, пока тело спало. Эта мысль не исчезает даже во сне, она во мне постоянно. Двенадцать часов.

Двенадцать часов она без меня одна, и я не хочу даже думать, как это может сказаться на ее психике.

Карина, ты обязана быть сильной, ради нее. Вставай, иди в этот долбаный мир, что окружает тебя, в тот, что ты ненавидишь так сильно, как только можно.

Мир, что окружает Сабирова.

Из которого ты бежала, только, видимо, раз попав в эти сети, так и остаёшься тут.

Ладно, хватит философствовать.

Сажусь, разглядывая ногу. Выглядит отвратительно, я понимаю, что в ближайшие дни джинсы просто не сниму с себя.

Щиколотка так распухла, что стала в раза три больше в объеме, и цвет ужасный, фиолетово-красный.

Лишь бы не перелом, гипса мне только не хватало. На костылях не ускачешь.

И, всё-таки, появление Сабирова ничего не меняет. Я все равно буду делать все возможное, чтобы держаться от него подальше. Мне не нужны алименты, я спокойно переживу, если он забудет о существовании Леи и не будет появляться в нашей жизни дальше.

Только пусть поможет вернуть ее в целости и невредимости.

С трудом я пытаюсь принять вертикальное положение. Нога болит так, что на глаза наворачиваются слезы.

Пусть. Так лучше, физическая боль немного отвлекает от того, что творится на душе. Я все равно ничего не могу сделать и никак повлиять, так что же теперь?

Нужно заглотить хотя бы пару таблеток обезболивающего, а по-хорошему, показаться врачу, чтобы исключить перелом. Вчера хорошо было бы приложить лед, но единственная вечная мерзлота здесь — это Арслан.

Вслушиваюсь, пытаясь понять, дома он или нет. Тихо так, точно никого кроме меня. Во мне борются эмоции. Я не хочу Сабирова видеть, он на меня все ещё… влияет. И хочу, чтобы знать, есть ли новости? Вдруг все хорошо, и скоро я услышу голос Леи, ее смех. Прижму к себе, вдохну ее запах.

Так, все, держимся, Карина, держимся. Ползи на кухню, заставляй себя есть, нужны силы.

Я иду, закусив губу, перед глазами темно и плывет. Шаг. Ещё шаг. Третий. Да что ж он себе такой огромный дом отстроил?

До кухни-столовой как дохожу, не помню даже. Открываю кран и пью жадно, подставляя ладонь, лицо умываю. Не человек, животное, но мне некогда думать о том, как я выгляжу со стороны. Да и кого это заботит? Для Арслана я все равно — чужая.

— Там есть стакан, а в холодильнике апельсиновый сок.

Я от неожиданности теряю равновесие, едва не падаю, разворачиваясь к нему. У меня по лицу капли воды текут, а у него — влажный торс.

И полотенце вокруг бедер обмотано, я не хочу смотреть, а все равно смотрю, жадно скользя взглядом по знакомому рельефу.

Кажется, с момента нашего расставания Арслан ещё подкачался. Тело у него безупречно, я цепляюсь глазами за темную дорожку волос, скрывающуюся за белым полотенцем. И краснею.

Лицо пылает. Я не понимаю, почему он не меня так действует, спустя столько времени. Память слишком избирательна, я не помню, что ела вчера на завтрак, но помню каждый сантиметр тела Сабирова, которого не касалась два с лишним года.

Он молчит, я избегаю прямого взгляда, потому что дураку ясно, что я пялюсь на него и от этого краснею. Как школьница, как девственница.

Как женщина, у которой больше двух лет не было мужчины.

— Есть новости?

— Нет, — он проходит рядом, совсем близко, открывая холодильник и доставая из него упаковку с соком.

Апельсиновым, с мякотью. Я пила его постоянно, и Арлсан покупал ради меня коробками. Черт, сколько у него привычек от меня осталось?

Так много, что это сбивает с толку.

Он разливает сок в два стакана и один подталкивает мне, тот скользит по столешнице, замирая возле моих пальцев.

— Пей. Скоро придет врач, осмотреть твою ногу.

Я киваю, беру в руки высокий стакан и пью. Першит в горле, от холодного сводит зубы, но я не останавливаюсь, пока не допиваю до дна.

— Спасибо за врача. Но мне куда важнее, что с Леей.

— Почему ты так назвала ее?

Вопрос застигает врасплох. Потому что это как в звёздных войнах и она дочь джедая? Такое не объяснить.

— Услышала это имя. Понравилось.

— Какое у нее отчество в свидетельстве о рождении?

Я всё-таки смотрю ему в лицо, Арслан разглядывает меня чуть брезгливо или только кажется?

— Моего отца.

Наверное, стоило дать ей отчество в честь ее настоящего отца. Но это же слишком явно, а я пыталась защитить Лею хоть как-то. Поэтому она Лея Вадимовна. Думаю, мой папа, если был бы жив, только обрадовался.

— Ясно.

Он уходит, оставляя меня, наконец, одну и я снова могу дышать нормально. Как же давит его присутствие. Тяжело, потому что я ощущаю свою вину, хоть и не в том, в чем обвиняет меня Сабиров.

Опускаюсь на стул рядом, ноги слегка подрагивают, а правая пульсирует, боль усиливается. Без Арслана я не найду, где таблетки, и не в том состоянии я, чтобы искать их самостоятельно.

— Арслан? — зову, его имя так легко слетает с моих губ. Натренировано…

Он приходит, держа в руках большие ножницы. Я смотрю на них с подозрением, поднимая брови.

— Что ты собрался резать?

— Начать хотел бы с твоего языка, — совершенно спокойно говорит он, — но пока возьмусь за джинсы.

— Нет, — качаю головой и добавляю для убедительности, — нет, Сабиров. У меня нет других.

— Они давят на ногу. Не дури, это всего лишь шмотки.

Подходит близко, садится на корточки. Он успел одеться, теперь на нем джинсовые шорты и свободная футболка, и я смотрю на него сверху вниз, и думаю, что сейчас взорвусь от перенапряжения.

— Пусть врач осмотрит и решает, — не сдаюсь, — может, обойдется без этого.

Но Сабирову пофигу на мои возражения, он осторожно поддевает ножницами штанину, холодное лезвие касается кожи, горячей, как кипяток, и я шиплю что-то ругательное.

Глава 6

Карина

— Как ты себя чувствуешь?

Арслан заходит в гостиную, по-кошачьи тихо, стоит недалеко, покачиваясь с носков на пятку. Ужасная привычка — подкрадываться. Я помню, как он пугал меня. Тогда, когда мы жили вместе. Словно чужая жизнь.

— Как человек, у которого украли ребенка.

Нет сил и желания быть милой. Я понимаю, что наша вина — общая. Его — что он варится во всем этом полукриминальном дерьме, моя… Я знала от кого рожала.

Надо было брать вещи и ехать далеко, еще дальше, в другую страну. Копить деньги, подделывать документы, не надеяться на удачу.

Она никогда не бывает на моей стороне.

— Они позвонят.

Я поднимаю на него глаза, пытаясь понять: он знает что-то больше, чем я? Откуда это уверенность, которой наполнен его голос?

— Когда? Какие условия они тебе выставили? Соглашайся, чтобы не просили, заклинаю, соглашайся, чтобы ее спасти.

Я не знаю сама, молить или взывать к совести. Подаюсь вперед, понимая, что не усижу больше на месте ни секунды.

Глаза Арслана темные-темные, режут, обжигая взглядом, задевая за живое. Я к нему — хочу схватить, тряхнуть, забывая о том, что болит нога, я вообще обо всем забываю.

Сабиров — гора, возвышается надо мной так, что приходится голову запрокидывать. Руки скрещены на груди, я стою возле него, жалкая и хромая, а внутри груди полыхает костер.

— Сабиров…

— О чем ты думала только, Карина? — голос его грохочет, оглушает, хотя говорит он тихо, а мне кажется, что орет. И теперь уже это он меня за локти хватает и встряхивает, и лицо его внезапно так близко, что я могу разглядеть шрам от ветрянки на его левой щеке, несколько седых волос в густой шевелюре.

— О ребенке! — я вырываюсь из его рук, да куда там, сопротивляться против него бесполезно. Он же здоровый, два метра, сто килограмм веса — и столько же упертости, — я о ней думала! Будь прокляты ваши игры больших мальчиков, Сабиров! Слишком страшные ставки.

— Чья это дочь? — орет он, и я ору ему в ответ:

— Твоя, придурок, твоя она! Что там тебе надо, чтобы доказать? Волос выдернуть, плюнуть в стакан, кровь сдать?

Я дышу неглубоко и часто, задыхаясь от крика, всю трясет. И Арслан на взводе, глаза окрашены в красный — сосуды полопались от нервов, и выглядит это жутко, точно передо мной сам дьявол стоит.

— Ты ведь сейчас все что угодно готова сказать, — его голос становится внезапно никаким, ровным, бездушным. Арслан руки прячет, смотрит поверх моей головы, а я стою, обхватывая себя за плечи. Бьет озноб. Ему противно. Можно подумать, я рада той ситуации, в которую попала. Что меня силком вышвырнули из того мира, что я по кирпичику лепила вокруг себя. Только не о себе надо думать, а о ребенке, о маленькой девочке, которая без мамы и папы, с чужими людьми. Мне хочется верить, что они относятся к ней хотя бы с сочувствием, только никто не похищает чужих детей, чтобы катать их на пони и кормить сладкой ватой.
Особенно, если это дочь Арслана Сабирова.

— Что ты имеешь ввиду? — осипшим голосом переспрашиваю, — я не понимаю тебя.

Снова встречаемся взглядами, он усмехается совсем не весело, головой качает:

— Все ты понимаешь, Карина. Ты же умная. Иногда даже чересчур.

Он собирается развернуться и уйти, и мне кажется, что вместе с его уходом надежда на спасение моей девочки превратится в ничто. я предпринимаю последнюю попытку, хватаю его за локоть, покачиваясь.

— Спаси ее, Арслан. Ребенок ни в чем не виноват.

— Дети расплачиваются за грехи родителей, — отрезает он, а я не выдерживаю:

— Тогда винить до конца дней тебе придется себя.

Он уходит, а я без сил опускаюсь на пол, этот разговор выматывает полностью. Руки дрожат, как у алкоголика, я вытягиваю их перед собой, разглядывая пальцы без маникюра, без колец.

Когда-то мне нравилось себя украшать, нравилось жить тем, что окружает Арслана. Роскошь, местами с излишними понтами, тачки дорогие, украшения, все, что хочешь.

Только сейчас я уже ничего из той жизни не хочу.

Почему тогда мне, молодой и глупой, никто не сказал, что у этой роскоши своя цена? Что развлекаясь на балу у дьявола, ты, скорее всего, закладываешь душу, но узнаешь об этом еще не сейчас. Пока веселись, пей вино, танцуй, улыбайся, расплата придет позже. В тот самый момент когда ты будешь не готова.

Я складываю пальцы в кулак, вытягиваю указательный и говорю гнусаво:

— Должок, — только веселья во мне ни на грамм.

Я пытаюсь понять, в какой момент прокололась. После расставания с Сабировым я часть беременности провела в поселке у мамы. Наслушалась о себе разного: о нагуленном ребенке, о том, что меня вышвырнули из богатой жизни, о том, что я проститутка и все в том же духе.

Мама никогда не отличалась добротой или сдержанностью в словах. Тяжелый физический труд, к которому она привыкла, рано сделал из нее уставшую старуху. Она и раньше не особо ухаживала за собой, а после смерти отчима и вовсе перестала стараться. Все, что ей удавалось лучше всего — это поносить мою жизнь.

Рожать я уехала в соседний город. Дочка не переворачивалась, сидела на ягодицах, и я побоялась не справиться и навредить. Нужен был хороший врач, в нашем с Арсланом таких было несколько, но я искала людей подальше.

Год прожила там, пока Лея не научилась ползать и вставать, а я не пришла в себя после тяжелых родов. А потом переехала сюда, в пригород, надеясь, что мы вовсе не пересечемся никогда с Сабировым. Боже, я даже знакомых ни одного за все это время не встретила.

Но кто-то обнаружил нас первым. Кто-то догадался, что я родила от Арслана, и не просто догадался, он знал. Я пытаюсь нащупать ниточку, отматываю день за днем в обратном порядке, только ничего путного так и не выходит. Все должно быть на поверхности, только я пока не понимаю.

Но обязательно разберусь.

Сабиров

Я знал, что они позвонят.

Глава 7

Карина

Я лежу на кровати, опустошенная и неживая, со сбившимся дыханием и с ноющим чувством внутри живота.

На моей коже еще тлеют отпечатки его шершавых, требовательных рук, в голове плывет туман, а легкие до упора наполнены запахом Сабирова. Он везде, этот запах, бьющий по рецепторам, заставляющий всплывать из глубин памяти все самые яркие воспоминания о нашем с ним прошлом «вместе».

Я переворачиваюсь на бок, сажусь, оценивая свои силы. На ногах не устоять, меня шатает.

Я и сама не ожидала, что отреагирую так сильно на Арслана. С ним всегда было так — он только посмотрел, а мне уже хочется бежать за ним на край света, прикосновения и вовсе сводят с ума. Это всего лишь один раз у меня получилось стать умной девочкой и сбежать, пряча все улики нашей общей связи, сжигая мосты.

Я знала, он не пойдет меня искать, такие как Сабиров, если вычеркивают из жизни, то раз и навсегда. Может, поэтому я бежала не в тайгу, а вернулась сюда, жить поблизости.

Идиотка.

Я все-таки встаю, иду на кухню, чтобы выпить еще несколько таблеток обезболивающего. Мне очень хочется провалиться в сон, чтобы закрыть глаза, а потом распахнуть их, когда все уже кончится, и Лея окажется рядом со мной.

Но я на это не имею просто права. Не сейчас, когда она там одна, без меня. Так легко сдаться, проиграть, опустить руки и отдаться на волю судьбы, когда ты одинок и тебе не за кого бороться.

Все меняется, когда ты становишься мамой. Своя жизнь становится чуть менее ценной, чем жизнь того, кому ты ее подарила.

Я умываюсь прямо на кухне, пью воду из-под крана жадными глотками. Она сырая, холодная и вкусная, а я все никак не могу напиться. Не знаю, чем занять время до вечера, чтобы не свихнуться от собственных мыслей.

Ползу в гостиную, на диван, включаю телевизор, чтобы избавиться от тишины, по привычке щелкаю пультом, чтобы отыскать канал с мультиками. Это всегда так — я не смотрю его для собственного удовольствия, если включаю, то чтобы посидеть немного, пока Лея смотрит «Смешариков» или «Спокойной ночи, малыши», а я могу, наконец, сесть с ней рядом, обнять и не выдумывать игр.

От звука детских песен становится совсем тошно, они там в телевизоре прыгают, веселятся, для них, нарисованных и бездушных ничего не изменится, если даже не станет нас всех вместе.

Черт, далеко с такими мыслями не уехать, я переключаю, нахожу какой-то идиотский боевик и смотрю еще полчаса в телевизор, даже не запоминая, что вижу перед собой.

Когда вернется Арслан? Они звонят ему, что-то говорят, дают послушать голос дочери. Только он не мама, ему поставь любую запись и скажи, что это Лея — и Сабиров поверит.

Просто потому, что ни разу не видел свою девочку.

Я отличу ее крик среди тысячи других. Даже в роддоме, на второй или третий раз, среди симфонии пищащих комков, туго упакованных в пеленку, ты начинаешь различать свой.

Я помню, какой родилась Лея. С темными длинными волосами, почти до плеч, очень маленькая — три килограмма, сорок семь сантиметров. Я боялась ее распутать из пеленки, потому что знала, что обратно завернуть так ловко, как это делали акушерки, не смогу.

А она — сама распуталась, пока я целый час держала ее, не выпуская из рук, возле груди, Лея сначала просунула один кулачок, а потом второй, обсасывая их с такой жадностью, что вскоре там появился маленький синячок. А я смотрела на нее, забывая дышать. До рождения дочки чужие младенцы казались всегда, мягко говоря, не симпатичными, а на свою смотришь и не можешь поверить, что она такая красивая, идеальная, разве что светящегося нимба вокруг не хватает.

Я заглядывала тогда под пеленку — памперс, который казался просто огромным, тонкие ножки, пальчики на ногах такие крохотные, как бусинки. Как на них ногти стричь, не представляя? Я в ладошку ее просунула аккуратно свой мизинец, и Лея сжала крепко, с силой, которую просто не ожидаешь увидеть у такого хрупкого создания, которому всего несколько дней отроду.

— Папа, наверное, восточных кровей? — с улыбкой спросила медсестра, забирая у меня развернутую дочку, — вон кудри вьются какие.

— Татарин, — кивнула я, хотя не хотела ничего об Арслане говорить, хоть кому-то. Но там, в роддоме, это казалось безопасно. Сколько на свете татар? Не один Сабиров ведь. Это сейчас любой вопрос, любое совпадение подозрительно.

— Ну, может поменяются еще, станет блондинкой, как мама, — подмигнула девушка и Лею забрала.

Дочка и вправду поменялась: на смену темным волосам пришли рыжие, она взяла много от меня в детстве. Только повадки и черты характера — отцовские, упрямые. Я не думаю о том, как отреагирует на нее Арслан. Это норма — любить маленьких детей, которые имеют к тебе какое-то отношение, или хотя бы, тепло общаться. До дочки я чужих малышей побаивалась, не знала, что с ними делать, да и не тянуло как-то. С ней изменилось все.

И у Сабирова изменится. Пусть только найдет ее и вернет.

Сабиров

— Это все, что нарыл?

Передо мной тонкая пачка, в которой сведения о последних двух с половиной годах жизни Карины.

Информации не так много, всего пару листов печатного текста.

Дату, когда родилась ее дочь, я уже знаю. И в уме считаю прекрасно. Теоретически вероятность того, что Лея моя дочь весьма и весьма большая. Вопрос предохранения Карина решала самостоятельно, пила таблетки, но ничего не дает стопроцентной гарантии, кроме воздержания. А наша с ней половая жизнь была очень и очень активной.

Ну и нафига я об этом подумал? Флешбеки такие яркие и максимально неприличные, я встряхиваю головой, словно пытаюсь стряхнуть их, как пес назойливых блох.
Не вовремя, к черту все.

Три раза перечитываю строки, а сам пытаюсь найти в них то, что там не написано. Причина, по которой Карина сбежала, прихватив бабки. Бабок было не жалко, для нее я их не считал. Для чего зарабатывал? Для своей женщины, для ее комфортной жизни.

Глава 8

Карина

В эту ночь я не усну.

Сижу на полу, поджав ноги, и пялюсь на входную дверь, как преданный пес, как чертов Хатико.

Жду, когда вернется домой блудный Арслан. Его отсутствие дается тяжело. Мне только кажется, что стоит Сабирову уйти, и дышать становится легче, но на деле — нет, ничего подобного.

Внутри жжет надеждой — распахнется дверь, он войдет, принося с собой запах уверенности, силы, мощи, а в руках у него будет Лея.

Маленькая, легкая, с лохматой рыжей макушкой, и я брошусь сразу, забыв о том, что хромаю, что без сил, что на голове наверняка седых волос сотнями добавится. Обниму, прижму ее к себе — и не отпущу никогда-никогда, до тех самых пор, пока она не вырастет и не сможет защитить себя.

А потом думаю — а я себя-то умею защищать? Силы женщины в этом жестоком мире сильно ограничены против мужчины, мы не в равной весовой категории, и это касается не только массы.

Время идет, ночь подкрадывается, смягчая очертания. Я пялюсь в темноту, мне все мерещится, что сейчас подбежит Леюшка, прыгнет навстречу, обнимая крепко, но тишина давит точно надгробный камень.

— Ну же, Арслан, — шепчу я в пустоту, будто он может меня услышать, — верни нашу дочь, во чтобы то ни стало — верни.

Он приходит, когда на улице уже светлеет. Я поднимаю на него воспаленные глаза. На лице Сабирова печать усталости, он бросает связку ключей, та падает с грохотом, не долетая до подоконника.

Я вздрагиваю от звука, а потом вздрагиваю повторно, когда мы встречаемся глазами с Арсланом.

— Новости? — голос картонный, словно я разучилась говорить. Арслан молчит, разглядывает меня только, и я чувствую себя распятой под его острым взглядом.

— Кто знал?

Я не сразу понимаю, о чем он говорит, а потом, когда доходит, захлебываюсь словами:

— Никто! Я никому…

Но он подлетает так резко, хватает меня за футболку. Я вздымаюсь так резко, от неожиданности бьюсь затылком и лопатками о стену, ноги висят в воздухе.

— Пусти, — футболка трещит, ее ворот давит на шею, я хриплю, пытаясь достать ногой Арслана и пнуть сильнее, но он не чувствует боли, чертов Терминатор, психованный Халк, — я никому!
Если бы взглядом можно было убивать, мы лежали бы оба рядом и истекали кровью, но от взглядов не умирают, хотя и ранят очень больно.

— Врешь! — Сабиров встряхивает меня, вкладывая в движение всю свою ярость, я прикусываю язык, ощущая соль и металл во рту.

— Давай, — шепчу, — тресни меня еще раз, если тебе станет от этого легче. Я никому не говорила о том, что она — твоя, я пряталась.

— Ты не пряталась, — мотает он головой, — ты делала вид. Иначе бы сбежала так далеко, что не достать. Дрянь, — он опускает меня, разжимая кулаки, и я стою, опираясь на одну здоровую ногу, в голове гудит, но я не могу, не могу, черт возьми винить Сабирова за то, что он творит.

А он отходит от меня, я вижу напряженную спину, слышу шумное дыхание, а потом закрываю резко глаза, когда тяжелый кулак впечатывается в стену, раз, другой, третий.

«Он руку сломает сейчас»

Он бьет в стену, но уверена, что представляет меня.

— Что ты наделала, дура, — ревет по-медвежьи, я закрываю уши руками, чтобы не слышать, как из его легких вырываются с болью слова.

Хочется заползти в угол и забиться, подальше от его психоза, но я не смею шевелиться, разделяя с ним минуты неистовства.

— Она твоя, — бессмысленно кричу ему, когда Сабиров садится, обмякая, и прикрывает лицо руками. Из разбитых костяшек кровь сочится, на стене красные ошметки — уже рассвело, видно все.

Меня трясет так, что я идти к нему не могу, я ползу. На четвереньках, ощущая, что колошматит как при высокой температуре, но я передвигаюсь шаг за шагом.

Подползаю к нему, протягиваю руку, дотрагиваясь до его.

— Уйди, — просит глухо, — уйди, пока не стало поздно.

Но я из оставшихся сил отодвигаю его большую ладонь в сторону, вижу сверкающие черные глаза.

У меня губы искусаны в кровь, сердце бьется невпопад, а у него — глубокие складки возле губ и между бровей, и взгляд, взгляд человека, которому нечего терять.

— У тебя отнимали когда-нибудь что-то родное, что-то, за что ты мог бы отдать жизнь? — шепчу ему я, — что-то, что могло разбить твое сердце навсегда?

Он молчит.

А я не могу.

— Я без нее сдохну, так и знай, лучше добей меня прямо здесь и сейчас, или поклянись, что вернешь. Она твоя, можешь даже не сомневаться.

— Если бы у тебя были мозги, ты бы уехала уже тогда, — упрямо твердит он, — ты врешь, я это знаю, я душу из тебя вытрясу, чтобы правду узнать.

— Тряси, — равнодушно отвечаю, и голос мой звучит так буднично, словно я пересказываю новости, — можешь мне не верить, можешь считать, что я обманываю во всем, кроме одного. Ты себе этого не простишь сам.

Лея — твоя плоть и кровь. Она не просто моя дочь, не просто Лея. Она Сабирова Лея Арслановна, даже если в чертовом свидетельстве о рождении написано другое.


Сабиров

Почему с Карины кроет так?
Когда мы жили вместе, я таких чувств не испытывал. Она рядом была, она была моей, и мне всего хватало. А теперь я точно с ума схожу, оказываясь с ней наедине, мне смотреть на нее больно, все внутри жжет.

Карина зыркает на меня своими огромными глазищами, и мне хочется пристрелить ее, чтобы избавиться от наваждения, хочется стряхнуть с себя ее пальцы, но еще сильнее — еще сильнее желание ею обладать.

Я не с ней борюсь, я с собой сражаюсь, и даже отбитые костяшки не помогают трезво думать, когда она ползет ко мне, ползет, изгибаясь словно большая кошка. В движении нет нарочитой сексуальности, она сама по себе такая. Я вижу, как двигаются ее руки, как поднимаются и опускаются лопатки, покачиваются бедра, и как не закрывайся, Карина впечатывается в мои мысли каждым, мать ее, действием.

— Уйди, уйди, пока не стало поздно,ж — хриплю.

Глава 9

Карина

Сабиров уходит, а я лежу, уткнувшись лицом в простынь. Все тело горит, я ощущаю каждой клеткой отметины его прикосновений. Низ живота ноет.

У меня нет сил, чтобы встать, соскрести себя с кровати и подняться. Я выпотрошена.

Несколько минут лежу, прислушиваясь к звукам.

В ванной комнате слышен шум воды. Я думаю о том, что мне тоже нужно в душ.

А еще — что раньше мы принимали его вдвоем.

Но сейчас, после случившегося, мне даже в голову не приходит мысль, чтобы залезть к Сабирову, я и так достаточно солировала в этой партии.

Черт.

Это даже не желание было, а потребность. Мне было нужно, чтобы Сабиров меня касался, чтобы сжимал до боли, чтобы заставлял чувствовать, что я есть.

Что ж, с этим он справился на отлично. Синяков на коже полно.

Я переворачиваюсь с живота на спину, ощущая липкую влагу на теле. Постельное белье перепачкано, я стаскиваю его с кровати, иду в ванную.

Он стоит под душем. Высокая фигура, широкие плечи. Смотрю на него сквозь стекло душевой кабины, испытывая неудобство.

Господи, почему Арслан такой?

Почему он не родился в семье каких-нибудь интеллигентов, не пошел учиться в престижный вуз и не стал топ-менеджером в нефтяной компании?

Как угораздило его увязнуть в криминал?

Он учился совсем другой науке и в других местах. Даже диплом о «вышке» у него купленный, но его уму остается только завидовать, таким, как Сабиров, дипломы ни к чему.

Сглатываю скопившуюся на языке горечь, выхожу, оставив грязное белье. Я успела сегодня изучить дом достаточно, чтобы найти гостевую комнату, перебраться туда со своими вещами.

Теперь мне не придется стеснять Арслана, ночуя в его спальне.

Достаю из сумки влажные салфетки, вытираюсь ими, надеваю сменное белье, чистую футболку и шорты. Нога по-прежнему болит и выглядит ужасно, но я на таблетках: ходить могу, хотя, наверное, не стоило бы.

Падаю на кровать, на все эти движения ушли остатки энергии. Прежде чем вернуться к разговору с Арсланом, нужно хотя бы пару минут

Потолок над головой привычно вращается.

Снова все мысли о Лее. Мне стыдно, что пока она там, я здесь испытываю оргазмы с ее отцом; и пусть творящееся между нами не удовольствия ради, а для того, чтобы не сгорели предохранители, факт остается фактом.

Чувство вины настолько тяжело, что кажется, еще немного и оно раздавит меня. Я заставляю себя подняться и отправиться на поиски Сабирова.

Мы должны поговорить с ним.

Он пытается скинуть ответственность на меня, хотя и сам прекрасно понимает, в чем дело. Если бы я родила ребенка от простого парня, никому бы не понадобилось похищать Лею и шантажировать нас.

Его.

Все это направлено на Сабирова. Я давно не в курсе его дел, мне не понять, кому он перешел дорогу, хотя уверена, врагов у Арслана наберется достаточно, их он наживает мастерски.

Я иду на кухню. Он здесь: стоит возле окна, опираясь на локоть, курит, выпуская дымные клубы в приоткрытую створку.

Мне хочется подойти и прильнуть к нему, но прикосновения были позволительны несколько минут назад, сейчас они ни к месту. Я вижу два стакана, стоящих на столешнице, один из них с соком, второй — пустой. Смотрю на них, ощущая ком в горле, слишком сильно эта картина переносит в прошлое.
Подхожу, сжимая в пальцах холодное стекло, делаю глоток, другой, не чувствуя вкуса, пытаясь проглотить дурацкий ком.

— Расскажи о ней, — просит, не оборачиваясь. Я вижу, как тлеет кончик сигареты, втягиваю жадно воздух, приправленный ароматом дыма.

Кажется, что мы тянем одну на двоих.

— Она замечательная, — говорю ему, — лучше всех.

И начинаю говорить, почти захлебываясь в своих эмоциях. О том, как я рожала Лею. Как она плакала первые три месяца почти без остановки, и я могла заснуть прямо на ходу. О том, как Лея училась ползать, как начала ходить, как сказала первое слово — «моги», что значило — «помоги», а потом было «дай», «иди», и только после них, когда я уже отчаялась ждать, она сказала «мама».

Мне хочется, чтобы Арслан знал: у него родилась самая чудесная девочка на свете, и я не уверена, что кто-то из нас двоих заслужил такое чудо.

Но еще важнее вызволить ее любой ценой.

Арслан за это время выкуривает еще одну, закрывает окно, разворачивается ко мне. Смотрит, скрестив руки так, что бугрятся его бицепсы, я перевожу взгляд с его лица ниже, на вздувшиеся вены, обвивающие кисти рук.

Выдыхаюсь ближе к концу своей тирады, допивая залпом остатки сока и кручу в руках стакан.

— Верни мне ее.

Говорю это, нарушая неловкую тишину, в сотый раз, готова сказать и в тысячный.

Я столько сказала — а он молчит. Смотрит, буравя взглядом, готовый прожечь дыру во мне.

Как я устала, господи, эти несколько дней стоят целого года жизни, от напряжения не могут расслабиться мыщцы, болит нога. Я ощущаю себя столетней старухой, у которой не осталось никакой энергии.

Но я все еще сражаюсь, буду сражаться, за свою дочь. Понятия не имею с кем и против кого — главное, не опускать руки.

— Скажи что-нибудь, — прошу Арслана, мне сложно не понимать его мыслей. Что для него значил наш секс? Не только для меня одной эта близость была чем-то большим, чем просто химия двух тел?

— Я делаю все, что могу.

Я сглатываю крик. Потому что уверена: этого мало. Нужно делать больше. Но что именно? Не знаю, не могу объяснить.

— Арслан, — слова так и льются из меня, но договорить я не успеваю.

В его руках жужжит телефон.

Я вижу только лица Арслана, но по нему понимаю: это они.

Они.

Сабиров

— Говори.

От кого звонок — не секрет. Я его жду уже давно.

Все тот же голос. На этот раз я не тону в ярости, мне хватает сил держать себя в руках. Пусть и с трудом.

— Сегодня в офис будет курьер, — произносит он, — подпиши документы, позже я скажу, как их передать.

Глава 10

Сабиров

Курьер приезжает в три, когда концентрация нервозности в кабинете становится настолько плотной, что вытесняет собой весь воздух.

К этому моменту я уже настолько на взводе, что готов растерзать парня до того, как он сделает шаг.

— Зздравствуйте, — заикаясь не то от страха, не то по жизни, произносит парнишка и пятится назад, когда я иду к нему на встречу, печатая шаг.

Огромных трудов стоит не перехватить его тонкое цыплячье горло с большим, нервно дергающимся кадыком, чтобы вытрясти ответы на свои вопросы. Только и дураку ясно, курьер — левое лицо, знать ничего не знает.

— Документы, — он протягивает запечатанный белый конверт, — распишитесь. Пожалуйста.

Планшет, на котором закреплен лист, трясется в руках пацана, я выдергиваю его, беру ручку, ставлю размашисто роспись.

— Сразу не убегай, с тобой побеседуют, — киваю на поджидающего за спиной парня Дамира. У того абсолютно непрошибаемое лицо, он весь — оплот спокойствия и сосредоточенности, это я тут как девственница перед первой брачной ночью.

— О чем? Я не знаю ничего, я просто подрабатываю, — начинает оправдываться курьер, но я не слушаю его лепет, делаю жест рукой. Дамир опускает свою ладонь на плечо пацана и говорит:

— Не ссы. Просто побеседуем, — и увлекает его за собой, оставляя меня одного с документами.

Я надрываю хрусткую бумагу с одной стороны, тишину кабинета пронзает звук рвущейся бумаги. Выуживаю несколько листов, сначала не понимая, что это — ни начала, ни конца, просто пункты из договоров. Что-то чертовски знакомое.

Вчитываюсь в них, но это дается с трудом — словно сквозь туман пытаюсь уяснить суть. А потом до меня доходит, и нервный спазм заставляет дергаться всю правую часть лица

Эти документы стоят огромных денег. И часть договора, что я держу в руках, не должна оказаться у левых людей.

Но вот он, мать его, передо мной. Через кого? Как? Мы даже электронной почтой не пользовались.

Сажусь перечитывать его еще раз, внимательно, не понимая, почему на замену только эти листы. Мне приходится читать его во второй, а потом еще и в третий раз, чтобы найти ту самую загвоздку — одно слово в пункте об ответственности сторон.

Где ее несет не арендатор, а собственник. А значит, если случится пожар, и здание сгорит к хренам собачьим, то арендатор не выплатит деньги, чтобы покрыть ущерб, и собственник останется без всего.

А он случится, этот пожар. Эта цель договора, — отмыть бабки, скрыть грешки, и моя подпись на нем гарант того, что сделка чистая.
Два одинаковых листка, которые я должен заменить в договоре, где уже стоит чужая подпись и теперь добавится моя. Сердце колотится быстро-быстро, рискуя сделать брешь в моей грудной клетке.

Телефонный звонок как контрольный. Стандартная айфоновская мелодия раздается по кабинету, я смотрю с отвращением на экран, но трубку беру. Не время эмоциям.

— Арслан, ты понял, что нужно сделать? Договор уже вступил в силу, сегодня ты должен отдать обратно подписанный экземпляр господина Головина. Я прав?

— Где ребенок? — мяч не на моей стороне, но я пытаюсь, пытаюсь черт возьми бежать быстрее, чем есть резервов, только бег этот в никуда.

— С ним все хорошо. Пока, — делает акцент на последнем слове, а у меня снова — кровавая пелена перед глазами.

— Я хочу ее услышать. Без этого можешь подтереться своими договорами, ты меня понял?

Долгое молчание, шорох. Я вжимаю трубку в ухо, боясь упустить хоть какой-то звук, но ничего не слышу.
За моей спиной открывается дверь, я не глядя, показываю кулак, — чтобы никто не посмел нарушить мое ожидание голоса ребенка.
Ребенка, которого ни разу не видя живьем, я начинаю ощущать своим. Хотеть защитить. Спасти.

Удивительное и страшное чувство: оно делает тебя беспомощным и уязвимым, потому что за себя ты можешь постоять, за себя не страшно.

А за крохотную девчонку, которую украли у мамы, которая содержится в черт пойми каких условиях, как ее кормят, кто за ней приглядывает, что ей говорят, как касаются — ничего этого не известно.

При мысли о том, что ей могут причинить вред, кровь в жилах кипит, мышцы, готовые броситься в бой в любую секунду, напрягаются.

Но пока я сражаюсь с ветряными мельницами, а личность падлы, что манипулирует мною таким низким методом — так и неизвестна.

— Ну-ка, кто у нас тут? — голос по-прежнему звучит металлически, но я слышу в ответ детский лепет, испуганный, и представляю, как чужой мужик тянет руки к дочке Карины. Убью.

Не просто убью — кишками наружу выпотрошу, чтобы собаки его жрали, а он подыхал и все это видел.

— Скажи: папа, — говорит он, точно издеваясь, и видимо, подносит трубку ближе к ребенку.

И Лея, несмотря на страх, делает то, что ее просит незнакомый и страшный дяденька. Говорит первое в моей жизни:

— Па-па.

Одно слово — как резкий хук справа, оглушает, впечатываясь в черепную коробку, проникая в мозг, во все нейроны.

Катастрофически мало воздуха, рывком дергаю рубашку на груди, вырывая пуговицы. Если мгновения назад еще были сомнения: подписывать листы или нет, торговаться до последнего, даже — если идти по краю, то теперь я обезоружен полностью. Не знаю, кто этот чертов урод, но бьет он точечно и всегда прямо в цель.

— Только тронь ее, — хриплю, Дамир делает шаг ко мне, но я отмахиваюсь: все нормально, все обязательно будет, мать его, нормально, только не трогайте меня. Мне бы пережить это чувство наедине с собой, но нет времени, даже чтобы отдышаться.

— Документы подпиши, Арслан, передай их. И без фокусов.

Внезапная тишина в трубке, мир вокруг вообще кажется онемевшим. Я встряхиваю головой, заставляя все снова вернуться на круги своя. Перевожу тяжелый взгляд на Дамира.

Хочется сорвать на нем. На нем — потому что нет никого ближе сейчас, на нем — потому что стоит с покерфейсом, с вытянутыми в тонкую линию губами. Ему-то, млять, что, это не его ребенок, не его шантажируют, можно и бровью не вести.

Глава 11.

Сабиров

— Арслан, здравствуй.

Головин.

На доли секунды его звонок дезориентирует, но я справляюсь с собой, прежде чем ответить, и сейчас полностью владею своим голосом.

— Здравствуй, — говорю спокойно, насколько могу.

А в башке одновременно несколько вариантов, просчет каждого хода. Знает ли он о том, что мне могут подкинуть левый договор? Связаны ли они с похитителем? Почему он позвонил прямо сейчас?

— Нам нужно ускорить регистрацию нашего договора, — говорит, а я чертыхаюсь, — его могут провести уже сегодня.

— К чему такая спешка? — нейтральный, вполне оправданный вопрос.

— Решили не тянуть,, нужно ускоряться. Ты же знаешь, скорость в нашем деле решает многое.

Я отчетливо скриплю зубами. Точно эту же фразу я говорил пару минут назад Дамиру. Ощущение, что я загнанный в ловушку зверь, и стены вокруг сжимаются, и будут сжиматься до тех пор, пока не оставят от меня мокрое место.

— Плохо, что планы меняются так внезапно, — неодобрительно комментирую я, — тот самый случай тоже сместится?

Говорим расплывчато, на случай если кого-то из нас могут слушать. В разработке я уже бывал дважды, в последний — два с половиной года назад. Как раз, когда исчезла Карина, как оказалась, беременной дочкой.

— Там все по плану.

Страховой случай планируется через месяц-полтора, не раньше. Но я вдруг отчетливо понимаю, что нифига так не будет. Теперь, когда кто-то неведомый влезает в игру, путая карты, он просто не позволит затянуться делу, а значит, пожар может случиться со дня на день.

Кто же эта расчетливая мразь?

Ни один их тех людей, на которых бы я мог подумать, на эту роль не подходит. Я прикидывал на каждого, но нет. Единственный человек, способный устроить такое шоу, давно гниет в земле, и я готов плюнуть на его могилу еще несколько раз.

— Все будет на мази, — Головин отвечает довольно. Я недолюбливаю его, но сотрудничаем мы не первый год. А это значит, что договор за мной уже почти не перепроверяют, да и кто будет ждать там этой чертовой правки? По которой отвечать мне, мне, а не ему.

Никто не ждет от меня самоубийства.

А я иду послушно, как крыса за дудочником, не хочу, но лапками перебираю в сторону реки, чтобы добровольно утонуть.

— Договор проверять будешь или сразу его везти?

— Вези, — великодушно отвечает Головин, — свои же люди.

И я усмехаюсь, ощущая, что забрался за дудочником уже по самую макушку, воздуха больше нет, а музыка все еще звучит.

— Хорошо, — говорю ему, — отправлю Дамира.

Мы прощаемся, я сажусь на диван, вытягивая вперед свои руки. Они не трясутся, на удивление ни грамма волнения. На разбитых костяшках запеклась кровь, я по детской дурной привычке сдергиваю резко корочку, самую большую, и тонкая алая лента начинает стекать с нее, прячась за манжету рубашки.

Поднимаю руку ближе и слизываю с раны кровь языком, соленую, с привкусом металла. Сдаваться еще рано.

У меня есть возможность все переиграть, нужно только уцепиться хоть за какой-то хвост, чтобы распутать весь клубок.

Дамир с людьми осматривает камеры, это требует времени, но я почти уверен, но на след мы выйдем. Интуиция в таких случаях подводит меня редко.

Кровь еще продолжает скапливаться большой алой каплей на самой верхушке кости, я разглядываю ее, дожидаясь, когда капля набухнет, чтобы сорваться вниз, падая неровной кляксой на мой телефон.

Звонок одного из охранников вызывает волнение: Володя следит за территорией дома и за Кариной, и попросту звонить мне не станет.

— Что случилось? — перехожу сразу к делу, и слышу его плохо скрываемое недовольство.

— Девушка крушит дом и требует позвонить вам.

— Что значит — крушит?

Карина, с распухшей ногой, замотанной в эластичный бинт, с вечным головокружением от того, что не жрет толком, — и вдруг решила устроить в моем доме бойню? Что на нее нашло?

Пока я слушаю, как Володя описывает ее похождения, закпипаю. Как легко она, мать ее, умеет доводить меня до белого каления.

— Трубку дай этой чокнутной, — оборвав на полуслове охранника, приказываю ему я, и слышу, как он идет к ней. Когда под ногами Володи начинает хрустеть не то стекло, не то что-то похожее, просто закрываю глаза. Вот же дрянь!

— Арслан, — ее голос на удивление спокоен, — какие новости?

А новостей нет, млять, нет их! Я и сам жду, когда появится хоть что-то, и мне истерик только бабских не хватало.

— Как будет что сказать, я скажу.

Невероятных усилий стоит не послать ее и не наорать, но ей мало, она уже настроилась на то, чтобы довести меня.

— Так не пойдет, — заявляет нагло, и выдает тираду. А я вспоминаю, что делал с ее наглым ртом совсем недавно, и к злости добавляется возбуждение. Дикий коктейль эмоций, таранит как крепкий алкоголь, в голову, простреливает в пах. Если бы не дела, если бы не поиски ее дочери, я бы приехал сейчас к себе домой, и наказал эту маленькую, наглую дрянь.

Особенно после ее слов про Сабирова всемогущего.

— Будешь ставить условия, я запру тебя под замок в подвале. Трубку Володе передай, с тобой разговор закончен.

Говорить дальше опасно, я не хочу срываться в который раз за эти дни. Костяшки еще кровят, я сковыриваю следующую корку, как обычно, не давая ранам до конца затянуться.

Володя отвечает мне, отходя от нее:

— Слушаю.

— Оставь ей эту трубку, и в следующий раз, если вдруг выйдет опять такая фигня, соединяй до того, как она соберется укокошить что-то еще. Ясно?

— Ясно, — бурчит недовольно.

А я думаю о том, что Карине телефон может понадобится вовсем не за тем, чтобы донимать меня звонками. Я все еще не верю этой дряни, и так и не знаю, кто помог ей сбежать. И не поможет ли этот спаситель снова?

Вот и проверим.

Недоверие — кит, на котором держится мой мир.

Так проще, когда ты понимаешь, что предать может каждый. Не стоит обнажать душу, не надо разрешать чужим людям просовывать свои щупальца глубоко в собственное нутро. Тогда, когда будешь отдирать их, болезненных шрамов удасться избежать.