Верну тебя, Нелюбимая

Глава 1.

Я сжимал в руках скомканный листок бумаги, чувствуя, как в груди закипает ярость. Пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, сминая и разглаживая бумагу, будто это могло изменить то, что в ней написано.

— Какого, сука, хрена?! — рявкаю так, что секретарь буквально подскакивает на месте, едва не роняя чашку с кофе, которая звонко ударяется о блюдце.

С непониманием, почти с бешенством, смотрю на неё, медленно разжимая пальцы. Бумага хрустит, будто протестует, сопротивляется.

— Когда, говоришь, принесли это письмо? — голос низкий, рычащий, сдерживать себя всё сложнее. В висках стучит кровь, перед глазами пляшут красные точки.

— Три дня назад, — шепчет секретарша, бледнея, отступает на шаг, прижимается к краю стола.

— Так какого рожна, блять, ты не дала мне его сразу прочесть?! — ору так, что, кажется, стёкла в окнах дрожат, а картина на стене чуть ли не падает.

Вскакиваю с кожаного кресла, оно по инерции отъезжает назад и с грохотом стукается об стену, чуть не опрокидывая настольную лампу с зелёным абажуром. Лампа качается, отбрасывая причудливые тени на книжные полки.

Ирина молчит. Поджимает свои силиконовые губы, краснеет до корней волос, сжимает кулаки так, что костяшки белеют. На шее пульсирует жилка, выдавая её страх.

— Я… я оставила его на видном месте, — едва слышно отвечает она, голос дрожит, руки трясутся. — . Но вы даже не взглянули…

Ну конечно. Естественно, она не успела ничего сказать. Потому что, как только вошла в кабинет, я, не дожидаясь доклада, нагнул её раком прямо на столе и ебал тридцать минут без остановки.

А письмо осталось лежать там… Забытое. Ненужное.

Валялось в ящике, поверх какой‑то бухгалтерской хрени, с циничной надписью «Не важно. На потом». Мне, блять, было не до этого письма. У меня были дела поважнее: отчёты, звонки, секретарша на столе… А оно лежало. И ждало. Но я не заметил. Пока не стало слишком поздно.

— Свободна!!! — реву как зверь, голос срывается на хрип. Эхо моего крика ещё витает в воздухе, когда дверь за ней тихо щёлкает.

Остаюсь один. Тишина давит на уши. Разворачиваю скомканный лист дрожащими руками. Бумага кажется ледяной. Дата написания 23 июля. То есть три дня назад. Три чёртовых дня, за которые всё могло быть иначе.

Её почерк. Размашистый, аккуратный, каллиграфический, будто она специально старалась, чтобы я прочитал каждое слово. Несколько пятен на листе. Слёзы. Я знаю это точно, чувствую каждой клеткой. Перед глазами встаёт её образ: она, склонившаяся над бумагой, тушь на ресницах размазана, губы дрожат…

«Здравствуй, любимый.

Вот и закончилась наша с тобой история. Пишу тебе письмо, потому что сказать тебе это в лицо нет возможности. Может, ты и не помнишь, но последний раз я видела тебя три недели назад. Наверное, ты был занят очень важными делами, как и всегда.

Мне хотелось бы, чтобы в нашей жизни, возможно, всё получилось бы по‑другому. Хотелось бы, чтобы ты любил меня так же сильно, как и я тебя.

Я выхожу замуж....

Я наконец‑то встретила того, кто любит меня. По‑настоящему. Он смотрит на меня так, как ты никогда не смотрел. Он слушает, когда я говорю. Он помнит, какой чай я люблю.

Надеюсь, ты будешь рад за меня. Ведь я не буду одна. Больше не буду ждать у телефона, не буду гадать, позвонишь ли ты сегодня. Больше не буду плакать в подушку, думая, что со мной что‑то не так.

Я не бросаю тебя, Назаров, и не ухожу от тебя, потому как я для тебя никто.

И ты, скорей всего, даже не прочтёшь это письмо сразу. )))))»

Я замираю. Слова будто бьют под дых, резко, без предупреждения.

— Сука… — шепчу, сжимая лист, — Как же ты права, малыш… — голос срывается, в груди что‑то сжимается, больно, до удушья. Перед глазами плывёт.

Делаю глубокий вдох, заставляю себя продолжить. Читаю дальше, медленно, по слогам, будто каждое слово, это нож, вонзающийся в сердце.

«Прости, что не смогла стать для тебя важнее твоих дел. Прости, что устала ждать.

Я желаю тебе счастья, Назаров. ))))

Не ищи меня, квартиру я продала, номер сменила. Возможно, когда ты прочтёшь это письмо, я уже буду замужней женщиной. В белом платье, с букетом в руках, буду такой, какой ты никогда меня не хотел видеть.

Прощай, Руслан.

Твоя… не любимая малыш. И уже не твоя — Альбина».

В конце листа, три капли, будто она остановилась, не в силах больше писать. И маленькая нарисованная бабочка. Та самая, которую она когда‑то нарисовала на салфетке в кафе, сказав: «Это я. Лёгкая, свободная, порхающая…»

Я судорожно выдыхаю, провожу пальцем по рисунку бабочки, будто пытаясь стереть эту реальность, вернуть всё назад.

— Моя бабочка… — шепчу в пустоту кабинета, голос звучит глухо, надломленно. — Упорхнула…

За окном темнеет. Дождь начинает стучать в стекло, монотонно, безжалостно. Я остаюсь один на один с письмом, бабочкой и осознанием того, что только что потерял что‑то по‑настоящему важное.