Вернуть свое

Пролог

— Ты так смотришь на меня…

Светлые ледяные глаза, кажется, еще больше выцветают. Я знаю, что это значит.

Это значит, что он на грани. И что надо совсем немного, чтоб он за эту грань шагнул.

Одно мое слово.

— Словно не рада.

Облизываю губы.

И молчу.

Грань, да. Помнить про грань.

— Словно ждала кого-то еще. Кого, Настя?

Он тянется вперед, чтоб развязать мне руки. Для этого ему приходится прижаться всем телом, потому что руки у меня заведены назад и стянуты пластиковой лентой, специальной, которую не снять просто так. Кистей рук я уже не чувствую, хотя сижу здесь всего ничего. Наверно, всего ничего, судя по тому, что свет в узком подвальном окне не погас еще.

А вот по моим личным ощущениям — вечность.

Руки мои теперь свободны, и хочется растереть запястья, но он перехватывает их своими большими горячими ладонями, и, стоя передо мной на коленях, гладит красные следы на коже, растирает их, нежно-нежно, аккуратно настолько, что мне становится еще больнее.

Не физически, нет…

Он делает мне больно своей искренней нежностью.

В такие минуты мне кажется, что все можно вернуть. Что мы с ним еще что-то способны поменять в этой гребанной жизни, так сильно запутавшей нас обоих.

Слезы сдержать не получается.

Вот вечно он так!

Только с ним я плачу.

Надо же, смешно: я не плакала, когда меня схватили, когда везли в темном фургоне долго, тоже, кажется, целую вечность.

Когда выгрузили в незнакомом месте, явно какой-то заброшке, одной из тех, что рассыпаны по нашему богатому на исторические события краю.

Терпела, когда тащили вниз, только живот прикрывала, прекрасно понимая, что не смогу защитить того, кто внутри. Что, если меня сильнее толкнут или ударят, даже можно не прицельно в живот, а, например, в спину, в поясницу… То последствия будут непредсказуемыми.

И тут, внизу, когда на стул усадили и руки стянули за спиной, тоже молчала и только смотрела на похитителей. Они не скрывали лиц, и это о многом говорило.

А еще они не считали нужным выходить при обсуждении планов насчет меня.

Мне каждое слово в голову вбивалось, словно гвозди — одним ударом молотка.

— Сколько ждать?

Бах!

— До вечера.

Бах!

Молчание. Меня осматривают, внимательно так. Задерживают взгляд на выпирающем животе. Именно тут мой страх перерождается в ужас. Мой ребенок беззащитен. И, мало того, я даже ладонями не могу его прикрыть! Но слез по-прежнему нет. Их ужас заморозил.

— Красивая.

Бах!

Молоток по дереву. Жестко. Безжалостно.

— Да у нее пузо на нос лезет!

— И че?

— Изврат ты, вот че.

— Да пошел ты… Все равно же… А так хоть кайфану.

Бах-бах-бах!

Это уже не молоток. Это сердце мое.

И пауза. Долгая. Я не дышу во время нее. И сердце тоже замирает. Если они до меня дотронутся… так… я просто перестану…

— Не.

Бах-х-х…

— Не сейчас. Потом.

Ба-бах…

Они уходят.

Я сижу, глядя перед собой и не чувствуя ничего, кроме дико стучащего сердца. Напуганная настолько, что все мысли из головы выносит. Словно не я сейчас тут, а кукла, пустая, пластмассовая кукла.

Но слез так и нет.

Ужас — есть.

Слез — нет.

Не знаю, сколько я так просидела, не помню.

Помню только, что смотрела на закрытую дверь, слушала стук своего сердца, автоматически пытаясь считать удары.

И изо всех сил не представляя, что будет, если дверь эта сейчас откроется, и войдет этот… Второй. С мерзким пошлым взглядом.

Это было сложно, и в какой-то момент меня начало трясти. Мелко-мелко и совершенно бесконтрольно.

Унять эту дрожь не получалось, и я начала тонко скулить. Просто потому, что сдержаться не могла никак.

А потом… Потом меня толкнули. Изнутри. Сильно так! Раз. И еще. И еще!

Я замолчала, с легкой оторопью глядя на волнующийся живот, обтянутый тонким трикотажем. По нему то тут, то там поднимались и опадали бугры, словно мой малыш пинал меня, изо всех сил напоминая, что я тут не одна! И что в этой комнате есть еще один человек, которому страшно.

Моему ребенку во мне было страшно.

И именно это привело меня в чувство, заставило собраться.

Ему страшнее, чем мне. Он маленький, беспомощный, не понимает, что происходит. И я ему еще добавляю эмоций.

Стало так стыдно перед ним, еще не родившимся, что жар окатил с головы до ног.

Какая я эгоистка! Только о себе! А надо — о нем!

Надо успокоить, утешить…

И я начала шептать, изо всех сил стараясь быть убедительной:

— Тихо, тихо малыш… Все хорошо будет, верь мне. Мы скоро пойдем домой… Покушаем, да? И ляжем спать. Нам будет тепло-тепло… И хорошо…

Наверно, я очень сильно постаралась, потому что живот мой перестал напоминать зону землетрясения. Конечно, надо бы еще погладить, но мне это было недоступно.

И удивительно, что, успокаивая ребенка, я и сама нечаянно успокоилась. Закрыла глаза, переставая думать о том, что со мной будет дальше. В конце концов, я не могла ничего поменять…

Когда дверь распахнулась, и на пороге возникла высоченная темная фигура, я сумела не закричать. И не вздрогнула даже.

Просто щурилась на бросившегося ко мне человека, узнавая и ощущая, как по телу бежит сладкая волна облегчения.

И вот теперь смотрю на него, как он запястья мне целует… И плачу.

Потому что только он один во всем мире может заставить меня лить слезы.

А потом, когда он поднимает лицо и щурится на меня, слабо улыбаюсь.

— Почему плачешь, Настя? — шепчет он, и даже шепот этот хриплый какой-то, словно сорванный. Словно он, ледяной мой мужчина, позволил себе кричать. Это, конечно, неправда. Он никогда не кричит. Ему не требуется.

Он вытирает слезы с моих щек, и пальцы — жесткие, чуть-чуть царапучие.

— Если ты ждала своего… — он замолкает, сжимает челюсти на мгновение, словно перебарывает себя, а затем продолжает, — то зря. За все это время он принял единственное правильное решение: позвонил мне.