Вернуть зверя

1. Беременна

Я поняла, что беременна, ещё до наступления задержки.

У меня будет ребёнок от Ильи Ларина!

Не от мужа, а от любовника!

Одного-единственного раза хватило, чтобы залететь. Мне не нужен был тест, чтобы подтвердить догадку, не нужен врач, не нужны анализы. Я просто знала и всё.

Пазл сложился.

Илья тоже знал, что я зачну ребёнка. Он прекрасно разбирался в таких вещах, словно сквозь кожу, мышцы и ткани матки мог видеть, как его сперматозоиды проникают в мою яйцеклетку. У моего тела не было от него тайн. Он и первую мою беременность распознал на сроке нескольких дней.

«Мы связаны с тобой навсегда, — сказал он при расставании. — Но больше ты никогда меня не увидишь. Прощай, Ульяна».

Теперь мне стало понятно, какую связь он имел в виду, — нашего будущего ребёнка. Но, несмотря на это, Илья меня бросил. Да, по моей настойчивой просьбе, но всё же! Уехал в Москву, зная, что я беременна. Даже не попытался объясниться, предупредить меня о грядущих изменениях.

Первое, что я испытала, узнав о беременности, — бесконечная, безумная, всепоглощающая радость. Я стану матерью его ребёнка! Я выношу и рожу ему наследника — не очередного малыша, которого будет воспитывать посторонний мужчина, не обычного мальчишку или девчонку, а настоящего наследника — по крови, по генам, со всеми преимуществами и недостатками нашего рода. Маленькую копию своего уникального отца. Только я в целом мире способна подарить Илье действительно родного ребёнка. И если мне суждено умереть во время родов — ну ладно, я умру. Как тысячи моих пра-пра-прабабушек. Как та девушка с амулетом, которую откопал профессор Калач на заднем дворе гостиницы. Таково проклятие нашей семьи. Малыша вырастят отец и дядя, братья Ларины.

А вторая мысль вонзила нож в сердце: а как же Стёпка? Как мой старший сыночек обойдётся без матери? Неужели ему суждено осиротеть накануне первого дня рождения? Это несправедливо. Так не должно быть.

Меня кидало от безграничного счастья к безграничному горю несколько раз в сутки. Возможно, сказывалось влияние гормонов. Возможно, я медленно сходила с ума.

Марку я ничего не рассказывала. Он оборудовал дома рабочий кабинет, чтобы не ездить каждый день в город и проводить больше времени со мной и сыном. Возился со Стёпкой с утра до вечера: кормил, переодевал, спал вместе с ним. Урывками почитывал рукописи, которые поступали в издательство, и вёл долгие переговоры с редакторами, зажав телефон между плечом и ухом.

Я полюбила мужа ещё больше за фанатизм, с которым он отнёсся к отцовским обязанностям. Я всегда считала, что он будет хорошим отцом, но даже не представляла насколько. Его любовь к Стёпке граничила с поклонением. Ещё бы! Получить в сорок лет долгожданного вымечтанного сына от горячо любимой женщины — это кому угодно снесёт крышу. Да и мальчик наш оправдывал звание подарка судьбы — он был спокойным, улыбчивым и совершенно беспроблемным. Он с удовольствием оставался со своей крёстной мамой Зоей, которая души в нём не чаяла, и с прабабушкой Аней. Ел что давали, дрых в любой ситуации и никогда не орал без причины.

Я любила его до головокружения, до выпрыгивания сердца из груди.

Но новая беременность многое меняла. Я должна была позаботиться и о втором малыше.

Несколько месяцев в разлуке с Ильёй, когда я вынашивала Стёпку, дались мне непросто. Меня преследовали бесстыдные сны, я отчаянно тосковала по любимому, но с катушек не слетала. Я научилась контролировать свои эмоции. Когда он жил в лесной берлоге за много километров от Мухобора, я худо-бедно держалась и вела будничную жизнь замужней женщины. Мне нравилось тихое размеренное существование без эмоциональных потрясений и сексуальных экспериментов. Но сейчас меня штормило и бросало из стороны в сторону, как на американских горках, хотя Ильи поблизости не было. Он уехал в Москву. Я рассчитывала, что притяжение ослабнет из-за гигантского расстояния, нас разделявшего, но этого не случилось. С каждым днём мне становилось всё хуже.

Наш нерождённый ребёнок требовал невозможного — чтобы его родители были вместе. Он тоже имел право на полноценную семью и не собирался отказываться от отца. Даже в утробе матери он отстаивал свои права.

***

В декабре я впервые отказала мужу. Секс всегда имел для него огромное значение. Он и женился-то на мне ради секса, я никогда не обольщалась на этот счёт. Марк был успешным предпринимателем, привлекательным мужиком и творческой личностью. Книги, которые он выбирал для печати в своём издательстве, становились бестселлерами. Вокруг него постоянно крутились красивые девушки, но в свои тридцать с небольшим он не собирался жениться. Его устраивала холостяцкая жизнь, насыщенная плодотворной работой, путешествиями и встречами без обязательств. И тут на книжной выставке он столкнулся со мной — скрытной и пугливой студенткой из Мухобора. Девственницей и дикаркой. Вот тогда-то его и накрыло.

Ни с кем у него не было такого фантастического секса, такой мощной эрекции и потребности заниматься любовью по три раза в день. В этом не было моей заслуги — так работал эволюционный отбор. Марк инстинктивно стремился смешать свои гены с моими, вот и вся разгадка его влечения. Сексуальная одержимость вместо полноценной душевной близости. Марку этого хватало, мне — нет, но я смирилась с этим. Я понимала мужа, как никто другой: если бы моим супругом был Илья Ларин, я бы испытывала аналогичные чувства. Сходила бы с ума от похоти каждую ночь, а каждое утро рыдала бы от счастья. Вот только душевная близость между нами тоже была. И не простая человеческая близость, а нечто древнее, первозданное, неуправляемое — наша кровная тяга, наше слияние и растворение друг в друге, наша бессмертная любовь. Оттого, что я отказалась разводиться с Марком и выходить замуж за Илью, ничего не изменилось. Мы по-прежнему принадлежали друг другу, и оба знали, что это продлится до самой смерти. С беременностью ситуация лишь усугубилась.

— Что с тобой? — спросил Марк, когда я машинально отвернула голову, уклоняясь от поцелуя.

2. Одна в лесу

Я была здесь только один раз, но безошибочно узнала место, где мы впервые занимались любовью. Где рухнули на заиндевевший мох, выбросивший мириады частичек, которые поплыли вверх, — к алому, как кровь, северному сиянию. Та ночь навсегда отпечаталась в моей памяти. Но отравление мухомором сыграло свою роль: мои воспоминания о жилище Ильи не совсем соответствовали действительности.

Сейчас я трезвым взглядом осмотрела старый домик, построенный, вероятно, ещё моим отцом. Куда он ушёл после смерти мамы, никто не знал. Куда-то на север, к Белому морю. Илья занял пустующий дом, когда решил остаться в Карелии, по соседству с пожилым отцом. Через восемь месяцев столетний Фёдор станет дедом — я вынашивала его внука или внучку.

Как бы там ни было, ребёнок, которого я рожу, станет наследником этих лесных угодий — от Мухобора до самого Ладожского озера. Это земли его отца и дедушек. Ёлки, сосны и корявые берёзки, болота и непролазные чащобы, сопки и речушки с форелью, грибные опушки и клюквенные поляны, комары размером со стрекозу и стрекозы размером с воробья, белки, зайцы, волки и лоси — всё это богатство будет принадлежать моему ребёнку. Лишь бы он родился здоровым. Лишь бы наши с Ильёй гены не сложились в фатальную комбинацию.

Даже думать об этом не хотелось. Мой малыш не унаследует проклятье рода — слепоту и глухоту, ему повезёт — он родится копией своего прекрасного, во всех смыслах идеального отца.

Дом за осень выстудился, но я не мёрзла. Даже ноги были горячими, на стылом полу оставались чёткие следы моих ступней. Я прошлась по комнате, принюхалась к камину. Он недавно топился — возможно, впервые за несколько лет. В куче пепла валялись ярлычки от новой одежды, которую Илья купил перед поездкой в Москву. А под чёрной головёшкой я заметила недогоревшую белокурую косу. Этот дикарь отчекрыжил свою роскошную гриву охотничьим ножом, прежде чем поехать в город на встречу со мной. Понятно, он решил начать новую жизнь и первым делом избавился от волос, которые отросли за десять лет лесной жизни.

На столе рядом с тарелками и чашками лежала стопка общих тетрадей, которые я заметила ещё в прошлый раз. Но тогда мы беспрерывно трахались, и мне было не до рассматривания потрёпанных тетрадок. А сейчас я открыла самую верхнюю, из которой торчал карандаш с раскрошившимся ластиком на конце. Она была покрыта математическими формулами и уравнениями. Страница за страницей, страница за страницей — непонятные значки, бесконечные ряды цифр, латинские буквы. Теперь ясно, чем занимался мой любимый длинными зимними вечерами. Любил свою математику. А ещё он любил меня, брата, приёмного московского отца и беспутного родного папашу.

Я взяла в руки спутниковый телефон. Раньше я никогда не пользовалась такими аппаратами. Тяжёлый, как кирпич, тугие кнопочки вместо сенсорного экрана, антенна. Так сразу и не разберёшься, как им пользоваться. Через минуту мне удалось включить устройство. Оно издало приветственный звук, и маленький дисплей загорелся. Я выбрала список контактов. Среди десятка неизвестных мне имён нашла номера Вани, его секретаря-переводчика Глеба и Виктора Николаевича Ларина. Абонента под названием «мой мобильный телефон» или чего-то в этом роде не обнаружилось. Даже если у Ильи и был мобильник, то вряд ли он звонил сам себе со спутникового телефона.

Что же делать?

Мысль об том, что я должна поговорить с Ильёй, терзала меня с первого дня, когда я узнала о беременности. Мне невыносимо хотелось пообщаться с ним. С другой стороны, о чём нам разговаривать? Он знал, что я беременна, для него этот факт не станет новостью. К тому же, я его бросила. Выбрала мужа. Не алименты же обсуждать? Мой возлюбленный не мог дать ребёнку ничего, кроме свободы лесной жизни и свода нехитрых правил, которые наши предки постоянно нарушали. Илья сам их нарушил, влюбившись в меня и позволив мне влюбиться в него. Знал, что нельзя, но наплевал на табу, как его отец в своё время. Вспомнилась английская песня, которая преследовала меня год назад, буквально со дня знакомства с Ильёй: «Я должен уйти, пока ты меня не полюбила». Интересно, получилось ли у музыканта уйти от любви? У нас с Ильёй ничего не вышло, хотя мы очень старались.

Голодно заурчал желудок. Я давно ничего не ела, в городе меня постоянно тошнило, я чувствовала себя вялой, раздражённой и бессильной. Другое дело тут, в родном лесу.

Я вышла на улицу и разыскала в пристройке, которую Илья использовал как амбар, замороженный кусок оленьей вырезки. С прошлого посещения я запомнила, где хозяин держал припасы, — мясо, рыбу, грибы и ягоды. Там же хранилась нехитрая бакалея типа соли, перца и рапсового масла. Кроме того, в амбаре явственно пахло лекарственными растениями, как в каморке бабушки, где та складировала сушёные травки.

Вернувшись в дом, я острым ножом настрогала мясо на тонкие прозрачные лепестки и присыпала их солью, смешанной с травами. Умопомрачительный запах заполнил комнату. Урча от голода и наслаждения, я сожрала половину вырезки. Заела морошкой, которую Илья хранил в том же амбаре. Вот такая еда нравилась мне и моему ребёнку. Все симптомы токсикоза исчезли как по волшебству. По телу разлилось сытое и сонное тепло.

За окном тучи закрыли луну и стало совсем темно, но моё обострившееся зрение не нуждалось в дополнительном освещении. Судя по тому, что нигде в доме я не обнаружила свечей или фонарей, Илья тоже отлично видел в темноте.

Я гипнотизировала взглядом телефон.

Что, чёрт возьми, мне делать?

Звонить Ване или Глебу не хотелось. Им я могла позвонить в любое время, это не проблема. Но сообщать кому-то о беременности до разговора с отцом ребёнка — испанский стыд. Я должна решить свои вопросы с Ильёй самостоятельно. И девяносто девять процентов, что он остановился в доме отца. Он ведь и поехал в Москву ради него.

Я взяла аппарат и быстро, чтобы не передумать, набрала номер Виктора Николаевича. Трубку взяла какая-то женщина. Судя по голосу, довольно молодая.