Веря в сказку

Глава 1. Голод

Последний вдох мой — полно воли,

Мне не испить твоей любви.

В душе ты тоже жаждешь боли.

Но тебя не трону я. Беги.

— Вот же говнюк живучий!

Зимовцев, хрипя морозным воздухом, перекатывается на живот, силится приподняться на локтях. Сгребает закостенелыми пальцами пригоршню снега, дрожащими руками пытается поднести лёд к разбитым губам.

— … да ты глянь, он землю жрёт. Точно полоумный!

— А я вам, что о нём говорил? Псих!

На ладонях остаются сгустки крови, по скрюченным пальцам медленно тает снег.

Зимовцев сглатывает — жив…

— … мразь!

И снова муть в глазах. Скрип снега под ухом, глухие удары о тело. От этих идиотских звуков небо так и ходит из стороны в сторону.

«Чёрт, хватит сотрясаться, вселенная», — ухмыляется Зимовцев, пьянея от собственной боли.

А ведь вначале он отбрёхивался рвано, зло. И не сразу понял, что бесполезно.

Мокрые волосы примерзают к снегу под головой, от этого немеют мысли. Хочется утонуть в земле.

— Эй! — Зимовцев пытается дотянуться до луны скрюченным пальцем. — Слышишь, пошла ты, вселенная! Мне и в таком положении недурно. Видишь, как мне весело?

— Плюнь уже, валим! Валим, живо! Засекли, пидорасы!

Зимовцев моргает, возвращая себя в сознание, медленно поворачивает голову. Одним уцелевшим глазом смотрит вслед удирающим вдоль дороги чёрным курткам. Веселье кончилось.

«Пора бы и мне домой».

Зимовцев поднимает руку, пальцем стирает с глаза потёкшую кровь. Смотрит на размазанные следы на руке. Понимает, что неплохо было бы заснуть прямо здесь, даже не меняя позы. Жаль, не дело так. Макс голову оторвёт, а затем снова запрёт в обезьяннике.

Когда Зимовцев встаёт на ноги, в лицо ему тут же ударяет свет фар, за ним ещё и ещё, заставляя, ослеплённого, отступать, прикрывая глаза рукой. Одним ухом Зимовцев слышит грохочущую дорогу. Поворачивается, бредёт прочь.

И есть только небо, покачивающееся из стороны в сторону, и снег. Косо летящий снег.

«Тирилим бом-бом, тирилим бом-бом», — Зимовцев водит в такт мелодии пальцем туда-сюда, словно аккомпанируя своей шатающейся походке.

Продолжая брести наугад, Зимовцев замедляется, вытягивает перед собой руки, пытается сцапать крупицы снега — не выходит, пальцы не гнутся. Остаётся лишь хвататься за воздух.

Зимовцев усмехается, размазывая боль по всему лицу.

Вот и вход в метро — там лестница, здесь главное не упасть. Уже что-то поинтересней того, чтобы тупо вышагивать без цели снаружи.

Зимовцев весело вваливается в двери, сразу же хватается за перила, виснет на них соплёй. Блевать уже нельзя, дружище, делать это надо было ещё на улице, теперь — только сглатывать и дышать. Зимовцев огорчённо отшатывается в сторону, врезается в случайного человека. Извиняется, давя в себе рвоту и… нарастающий страх.

— Страх веселит, не правда ли? — спрашивает Зимовцев у лампочки над головой.

Затем ступеньки вниз. Хоп, хоп. Главное — просто переставлять ноги в правильной последовательности и не глядеть лишний раз по сторонам. Приседать тоже нельзя, рано.

Зимовцев слетает с лестницы, путаясь в ногах. Хватается за стену, шагает уже вдоль неё, снова спотыкается — на этот раз окончательно. Упав на колени, склоняет голову, всё ещё пытаясь жалостно уцепиться за гладкую стену.

Приходит осознание: ему необходимо отдохнуть. Совсем немного. В ногах правды нет. Зимовцев уверяет себя в этом и сразу же вырубается.

Но спит он тревожно и будко, задыхаясь шумом. Поминутно перед ним мелькают образы без лиц, голоса, хлещущие сознание. Зимовцев пытается завернуться в куртку, спрятать голову, но квёлая толпа продолжает будоражить его рассудок, словно топчась по нему своими грязными сапогами.

Голод. Зимовцев чувствует, как изголодался. Нет, не по жрачке. Сейчас его желудок не примет ничего, кроме как если таблеток, глушащих боль.

С ума можно сойти. По чему может проголодаться раненый волк?

Зимовцев поворачивает голову…

… и вдруг чей-то голос светом бьёт в глаза. Сердце заходится в лихорадочном ритме. Зимовцев инстинктивно отпрядывает, вжимается спиной в стену. Он смотрит на человека пред собой, но не видит. Не видит, хоть и вправду пытается того разглядеть.

«Максим?! Так быстро отыскал, вот те раз! Постой. Нет же… мама»?

— Молодой человек, молодой человек! Вам плохо? Вам помочь? Молодой человек!

Зимовцев пытается отмахнуться, но рука его словно увязает в воздухе, слабо опускаясь на п лечо обеспокоенного человека.

— Господи! Вы весь в крови! Пожалуйста, держитесь, я уже звоню в скорую.

Голос девчачий, испуганный, и от этого столь неприятный.

— Не надо… надо, — выдыхает Зимовцев, вновь закрывая глаза. — Сплю я. Не видишь? Спит человек.

Глава 2. Поздний час

— Варенька, время позднее.

Темноволосая девчушка лет пяти заспанно трёт кулачками глазки.

— Бабуль, но я не хочу спать!

Бабушка ласково трогает внучку по голове, опечаленно улыбаясь.

— Бабушке просто самой бы лечь, да ведь время сказку рассказывать. Или ты не хочешь сегодня слушать сказку?

Варенька протягивает к бабушке ручки, желая торопливо обнять.

— Хочу! Хочу сказку!

Девочка чувствует тепло родного человека, слышит еле уловимый запах сдобы. Морщинистые руки крепко берут её за ладошки — Вареньке очень нравятся бабушкины руки, такие тёплые, мятые, и она начинает тереться о них щекой.

— Котёнок мой, — бабушка смеётся в ответ, тихо и неровно.

В спальне горит одна лишь прикроватная лампа, и Варенька, счастливая, спешит залезть на большую кровать под тяжёлое одеяло, радуясь усталости и уюту бабушкиной комнаты.

— Бабуль, ложись! Ложись скорее! — девчушка нетерпеливо ворочается под покрывалом, пряча под ним нос.

Варенька не сводит внимательного взгляда с бабушки, берущей с места на полке книжку в старом переплёте, и, из последней могуты пытается не уступать желанию свернуться калачиком и заснуть в тепле, находясь под бабушкиным одеялом.

— Сейчас… вот мы с тобой открываем книжку, — лепечет бабушка.

Бежевый переплёт в её трясущихся стареньких руках раскрывается, и Варенька видит много-много букв, складывающиеся на мягком листе бумаги в причудливые слова.

— Улеглась, овечка моя?

— Улеглась, — зевает Варенька.

На потолке тень от абажура замирает в затейливые узоры.

— Было однажды, а может, и никогда не бывало…

Варенька прикрывает глазки и сквозь края ресничек смотрит на плывущий перед взором тёплый свет. Улыбается своей задумке и начинает радостно хихикать.

— … ехал он ехал, пока не попал в другой большой лес, — читает бабушка.

Варенька поворачивается набок, смотрит сонливо на бабушку. Черты её родного лица успели померкнуть в памяти, но её призрачный силуэт, как наяву пребывающий рядом с ней, не даёт поверить по-настоящему, что это всего лишь давно забытый сон.

Потом Варюша закрывает глазки и понимает, что ей пришла пора проснуться.

А любимый голос бабушки затихает, угасая и оставаясь навсегда в прошлом.

— «Но в тех краях, куда ты идёшь», — сказал волк, — «без моей помощи, ничего сделать не сможешь» …

***

Мама сказала Варе, что когда человек плачет, то он просто жалеет себя. Даже когда плачет по умершему человеку, то он и здесь в первую очередь жалеет лишь себя. Жалеет из-за того, что больше не может получать от ушедшего поддержку…

И несмотря на то что когда мама говорила эти слова, её уставшие глаза были полны слёз, Варя решила — так оно и есть, и мама её полностью права.

Тогда вопрос уже возникает следующий. Как избавиться от жалости к себе?

Пережив несколько пасмурных дней, Варя сама смогла ответить себе на этот извечный, казалось бы, вопрос.

Никак.

Варя стягивает с одной руки рукавичку, чтобы набрать заветный номер квартиры, но в последний момент вспоминает, что домофон уже никто не откроет.

В мультиках львёнку Симбе всегда твердили: твой отец навсегда останется в твоём сердце. Он будет рядом с тобой. Ты только помни. Теперь, кажется, Варя поняла, что означали эти слова. После потери ты просто начинаешь всегда и везде иметь возможность обратиться к умершему. Тебе уже нет надобности набирать номер телефона или приходить в гости. Просто тихонечко шепни — «привет», и можешь начинать разговаривать.

— Бабуль, это я, — улыбается Варя, ключами открывая дверь в подъезд.

Дверь в квартиру скрипуче отворяется, позволяя повзрослевшей Варюше шагнуть в «выключенное» навсегда прошлое.

Свет погашен, лишь с улицы через окна проникает вечер. С кухни не доносятся запахи, из зала не шумит старенький телевизор. Запустение в каждой комнате, тишина без жизни.

Варя закрывает за собой входную дверь, осторожно, чтобы не напачкать с улицы, начинает разуваться в прихожей.

— Я пришла!

Голос неестественно громко звучит на всю квартиру, тоскливо, безнадёжно.

Варя ожидает ответа. Любого, пускай шуршания мебели, хоть призрачного отклика. Молчание.

Варя начинает чувствовать страх, в нерешительности делает шаг назад, спиной к двери. Никогда ещё в своей жизни она не испытывала страха в этой квартире, никогда ещё не боялась… собственной бабушки.

«Ерунда», — злится на себя Варя. — «Как я могу вообще о таком даже думать!»

Вдыхая знакомый запах из детства, запах старой деревянной мебели, войлочных ковров и пыльных игрушек, Варя ступает в первую открытую комнату. Спальная бабушки. Когда-то, Варя это прекрасно помнит, здесь стояла большая двухместная кровать, на которой сама Варя, когда была ещё совсем крохой, спала в обнимку с бабушкой. Но в последний раз в этой комнате на двух табуретках стоял уже чёрный массивный гроб. В углу у окон, под наклоном стояли огромные, зеленые венки с лентами. Такие нелепые ленты…