Ветер Севера

Часть первая. Север.

КОРОЛЕВСТВО.

1. Сирин.

- Скорее же, госпожа! - Марианна, моя подруга и наперстница, едва ли не приплясывала на берегу от нетерпения, пока я, отфыркиваясь от ледяной воды, широкими гребками плыла к берегу. Выбравшись на траву, я отжала темные волосы, и Марианна взвизгнула, отпрянув от меня, когда я обрызгала ее холодными каплями. Она подала мне сорочку, отвернулась, разглаживая складки на моем небрежно сброшенном на землю платье, пока я, стуча зубами, натягивала рубаху.

- У вас губы посинели, - неодобрительно сказала она, помогая мне шнуровать платье и убирая тяжелые мокрые косы с моей спины. - Вот заболеете как раз накануне возвращения принца…

Сама Марианна, хоть и была всего на два года старше меня, разумно отказалась купаться в холодной реке. Меня же с утра сжигало нетерпение, я не знала, чем занять себя и к полудню у меня пылало лицо и я чувствовала, что задыхаюсь в стенах Рутвернской крепости. Марианна все выговаривала мне, продолжая ловко приводить в порядок мой наряд, и нас обеих захватывало волнение. Сегодня, сегодня! - выстукивало сердце. Я не видела тебя целую вечность, шесть месяцев! Весь последний год твое поведение причиняло мне непрестанную боль. Ты то сторонился меня, грубил и избегал, то снова становился прежним моим обожаемым братом, ласковым и заботливым, и в такие дни я готова была сделать все, чего бы ты ни пожелал, лишь бы ты снова не отталкивал меня. Ты на пять лет старше меня, и был первенцем родителей, долгожданным закреплением их брака, хоть и появился на свет в тяжелое время. После у матушки было еще четверо детей и все они рождались мертвыми. Поэтому когда в старом Рутвернском дворце появился младенец в сопровождении кормилицы и нескольких вооруженных воинов, никто ничего не сказал. Но мутная волна сплетен и самых невероятных и грязных сплетен поднялась тогда вокруг нашей семьи. Самые злые языки говорили, что младенец — бастард короля, отчаявшегося получить от своей жены еще живых детей. Будто бы мать ребенка умерла родами или того хуже — мальчишку забрал у нее венценосный отец, чтобы держать подле себя, если вдруг с его первенцем что-то случиться… Так это было, или нет, но его нарекли Эмрис, в честь погибшего в младенчестве нашего дяди, и король даровал ему титул лорда Уэллена. Эмрис Уэллен стал сперва «еще одним сыном короля», а потом и ближайшим другом его первенца. Королева ни словом, ни взглядом не выказала недовольства или гнева, быть может, потому, что к тридцати годам она превратилась в измученную родами и потерями, изнуренную горем поблекшую женщину. Поэтому когда она носила меня, ни на что не надеялась. В народе говорили, что род наш проклят и закончится на Вирджиле, что живое дитя королева ни за что не родит. Однако назло всем наветам королева Виллоу произвела на свет здоровое дитя, которое не только не умерло в первые минуты, но и росло здоровым и крепким. Единственные ее огорчением было то, что дитя это — всего лишь девочка. Меня нарекли Сирин, что на древнем северном языке значит «жизнь». Ты же с первом минуты моего появления не был разочарован, ибо девчонка не представляла угрозы для твоего положения и не могла быть соперником. Может быть, поэтому ты привязался ко мне и полюбил. Я же любила тебя, кажется, с самого начала, ты стал средоточием моей жизни, моим примером. Мать была ко мне нежна и заботлива, но здоровье ее подорванное многократными родами и тревогой о здоровье выживших детей, не позволяло ей заниматься мною. Отец же и вовсе сдал меня на попечение нянек и наставниц. Только ты и Эмрис были моими ближайшими друзьями, единственными, кто относился ко мне с участием и теплом. Особенно ты… Вскоре все привыкли к тому, что мы трое неразлучны. У всех, кто видел нас вместе: одинаково светлокожих и темноволосых с одинаковой синью глаз дома Драгрейн, не оставалось сомнений, что мы — королевские дети. Эмрис был похож на тебя, даже больше, чем я хотела признать. Мне же сходство это казалось не большим, чем сходство бледной луны и сияющего солнца. И я тянулась к этому солнцу, совсем не думая о том, что могу сгореть в его лучах. Любимейшими моими часами были те, когда у вас бывали занятия по чтению или каллиграфии. Я рано научилась писать и читать, большей частью ради того, чтобы разделять это время с вами. Положение младшего ребенка и девочки давало мне больше свобод, чем было у наследного принца, и я частенько сбегала с уроков, забиралась по замшелой полуосыпавшейся лестнице в восточную башню Рутверна. Она была заброшена еще при нашем деде и стала нашим с тобой убежищем. Мы могли провести там часы и даже если нас хватились слуги или твои учителя, найти нас они все равно не могли. Я таскала туда с кухни сладости, мясо и свежий сыр, ты приносил кинжал, новую перевязь с вышитыми ножнами и убитых из лука диких голубей. Когда тебе исполнилось девятнадцать, а мне четырнадцать, ты принес книгу с картинками. На них были изображены прекрасные дамы в нарядных платьях и мужчины, воспевавшие их красоту и добродетели. Помнится, мне удалось раздобыть кувшин крепкого вина, и мы выпили его вдвоем. Потом я уселась на каменный под в башне, а ты положил голову на мои колени, рассеянно декламируя строки из книги:

Любви напрасно сердце ждет,
И грудь мою тоска щемит!
Кто более всего влечет,
Та менее всего сулит…

Ни жив ни мертв я. Не грызет
Меня болезнь, а грудь болит.
Любовь - единый мой оплот,
Но от меня мой жребий скрыт, -
Лишь ты одна сказать могла,
В нем гибель или благодать.

Затмила мне весь женский род
Та, что в душе моей царит.
При ней и слово с уст нейдет,
Меня смущенье цепенит,
А без нее на сердце мгла.
Безумец я, ни дать ни взять!..

Мои пальцы заблудились в твоих темных, чуть вьющихся волосах, полузакрыв глаза, я слушала твой голос, тихий, чуть насмешливый над самим собою и той прекрасной, кому посвящены были эти стихи. Потом ты приподнялся на локте, поймал мою руку и прижал к губам.

- Кажется, я влюблен, Сирин, - заговорщицки прошептал ты, и я невольно покраснела от важности твоей тайны и смутной зависти, ибо ты был мужчиной и уже взрослым мужчиной. Но больше всего я завидовала той женщине, которую ты полюбил…