Винтербург. Книжная лавка на углу № 8

Пролог

В том краю, что зовётся Винтербургом, царил ныне вторый месяц зимы — наилютейший и наибеспощаднейший из всех. Студёный ветер, подобно своре незримых гончих, рыскал по щербатым мостовым узким улочкам, хватая на лету и унося в ледяную круговерть рожденные небесами снежинки, дабы те сгинули во мраке.

Город тот был мал числом обитателей своих, и жизнь в нём текла скудно и убого.

Заснеженные улицы тесно обступали дома с хищными, устремлёнными в небо шпилями из почерневшего железа — они взрезали низкое зимнее небо, точно копья забытой армии. Окна стрельчатой формы, неестественно вытянутые вверх, таращились на прохожего пустыми глазницами, и в этом взгляде чудилось нечто мертвецкое, нечеловеческое. Массивные двери тонули в глубоких перспективах порталов, заострённых кверху, словно входы в склепы, и каждый такой проём манил и отталкивал одновременно, обещая за порогом либо покой, либо неведомый ужас.

Каждый камень здесь, каждая кованая деталь шептали о веках, давно канувших в Лету. Винтербург и впрямь казался одним из древнейших городов этого забытого богами мирка — местом, где время если и течёт, то совсем иначе, тягуче и вязко, как застывающий на морозе дёготь.

Живую душу здесь можно встретить лишь дважды в сутки: на рассвете, когда город только продрает глаза, и в глухих сумерках, когда тени выползают из укрытий и становятся почти осязаемыми. В это время обыватели торопливо перебегают от дверей к дверям — одни спешат на смену, другие, наоборот, возвращаются под защиту тёплых стен, стараясь не задерживаться взглядом на каменных изваяниях, что сторожат их с карнизов и фронтонов. Слишком уж пристально глядят эти горгульи, слишком много веков в их выветренных лицах. Во все же прочие часы улицы Винтербурга безжизненны и пустынны, словно вымерли после морового поветрия. Лишь самые отчаянные, повинуясь жестокой необходимости, решаются высунуть нос из тёплого, уютного чрева дома, дабы поспешить в лавку за скудным провиантом.

Ныне город неуклонно, год за годом, обращается в огромный, безмолвный музей забытый, оставленный на милость вьюг и равнодушия, никому более не нужный. Число жителей тает с каждым годом. Люди попросту покидают свои ветхие очаги, навсегда затворяя за собою тяжёлые двери и оставляя на фасадах лишь насмешливые дощечки с надписью «Продаётся» да сиротливые цифры телефонных номеров, которым никто никогда не позвонит.

Мира родилась и выросла в городе, который никогда не знал лета. Так же как она никогда не знала материнской или отцовской любви. Здесь не сменялись времена года, только зима перетекала в ещё более лютую зиму, и этот круговорот холода казался таким же вечным и незыблемым, как сама жизнь. А может, и самим её отсутствием.

Совсем недавно она покинула стены закрытой Винтербургской школы, где прошло всё её детство. Маленькая Мира с любопытными голубыми глазами подолгу глядела на других детей, тех немногих счастливчиков, кого по выходным отпускали домой. К живым людям, связанным с ними кровными узами. Отпускали только отличников и тех, чьи родичи ещё числились среди живых, но по тем или иным причинам не могли или не желали заниматься воспитанием отпрысков в полную силу. Остальные же никогда не покидали школьных стен. И потому для них, как и для Миры, Винтербург за пределами знакомого высокого каменного забора оставался мифом, городом-легендой. Они не знали, как выглядит рыночная площадь, не видели домов, где в очагах день и ночь горит огонь, не представляли, что такое свободная жизнь.

Мира испытывала глухую, почти животную радость от того, что Винтербургская «тюрьма» осталась позади. Что больше никогда не увидит чёрствых преподавателей, таких же холодных, как сам этот город.

После выпуска Мира потратила долгие холодные месяцы на поиски работы. Месяцы эти тянулись один за другим, серые и безнадёжные, как бесконечная череда похоронных процессий. Винтербург не щедрился на вакансии — город засыпал, таял на глазах под тяжестью высоких сугробов, съёживался, уходил в себя, как старик, чувствующий приближение конца. Магазины закрывались один за другим, ставни на окнах не открывались годами, и только ветер гулял по рыночной площади, вздымая снежную пыль над пустыми ларьками.

Наконец Мира устроилась в старую книжную лавку, что располагалась на углу её дома. Дом № 8 стоял на окраине, такой же молчаливый и заброшенный, как и всё в этом городе. Истинные его хозяева покинули Винтербург несколько лет назад. Уехали туда, где, возможно, существовали другие времена года, где деревья меняли цвет, а небо не вечно давило свинцовой тяжестью.

Странным образом дом не был разграблен. Никто не вынес мебель, не сорвал половицы в поисках спрятанных ценностей, и не разбил окон в приступе вандализма. Дом просто спал мёртвым, глубоким сном, укутанный снаружи серебристым саваном снега, а внутри бледной кисеёй паутины, что свисала с люстр, как траурный флёр.

Мира поселилась в этой квартирке сразу же после выпуска. В один из бесконечных вечеров, когда ветер выл особенно жутко, а температура упала настолько, что стёкла в доме покрылись причудливыми ледяными узорами, напоминающие чьи-то костлявые пальцы. Она просто открыла дверь, и та поддалась со старческим скрипом, будто дом вздохнул, принимая новую жиличку.

Никто в городе не задавал вопросов. Никто не стучал в дверь с требованием объяснить, по какому праву сиротка заняла чужое место. Никого не волновало, что в окнах квартиры на втором этаже теперь по вечерам мерцает тёплый оранжевый свет, а из трубы, что десятилетиями зияла чёрной пустотой, вдруг потянулись к небу серые клубы дыма. Винтербургу было всё равно. Винтербург принимал любую жизнь, потому что сам давно уже был мёртв, а мёртвые не возражают против соседей.

1 Глава. Нежеланный гость

Прошло три месяца с того дня, как Мира переступила порог книжной лавки в качестве её новой хранительницы. Тёмноволосая голова её всё ещё отказывалась вместить простую мысль: у владельца этого гиблого места есть средства не только содержать лавку, но и платить ей жалованье. Новые книги не поступали сюда вот уже два года с тех самых пор, как осиротел дом под номером восемь. В месяц сюда заглядывало от силы пятеро посетителей, а покупал хоть что-нибудь разве что один из них. Книги были старые, потрёпанные, пахнувшие плесенью и чужими жизнями; верхние полки покрывал такой слой пыли, что, казалось, под ним можно было найти окаменелости давно вымерших эпох.

Владелец лавки — дряхлый старик, давно покинувший серый Винтербург и доживавший свой век в солнечном, большом городе с обманчиво тёплым названием Саммерфилд. Лавку он держал, по собственным словам, просто так, как память о жене, великой любительнице чтения. В Винтербург наведывался раз в год, словно исполняя неприятный, но необходимый ритуал. В его отсутствие присматривала за семейным достоянием племянница, миссис Сандерс — та самая женщина, что взяла Миру на работу. Миссис Сандерс ходила на последнем месяце беременности, тяжело дышала, с трудом поднималась по лестнице и мечтала лишь об одном: передать эту пыльную обитель в чьи-то более молодые и проворные руки, чтобы посвятить себя наконец будущему ребёнку.

Для Миры старая книжная лавка оказалась идеальным убежищем. Минимум общения с людьми — даже лучше, чем она смела надеяться. Кругом книги, старые, молчаливые, благодарные читателю. Можно сидеть целыми днями, проваливаясь в чужие истории, и в конце каждого месяца получать за это шестнадцать серебряных — ровно столько, чтобы не умереть с голоду и не замёрзнуть в своей захваченной квартире.

— Так и знала! — воскликнула Мира и для верности стукнула кулаком по старому деревянному прилавку, за которым коротала дни в ожидании редкого посетителя.

Тонкие бледные пальцы сжимали вторую книгу за сегодня. Шестьдесят первая страница, разоблачение убийцы графини Джулии. Мира была уверена в этом с первых глав — любовник, конечно же любовник, только идиот мог подумать на бедную горничную, — и финал подтвердил её правоту со всей жестокостью, на какую способны только детективные романы викторианской эпохи.

Старый медный колокольчик над дверью взвыл, как раненый зверь.

В лавку ворвалась вьюга, а вместе с ней высокий, в длинном зимнем плаще с меховым воротником человек. Голову украшал высокий цилиндр, из-под которого виднелись седые виски и недовольное, обветренное лицо. Мира молниеносным движением отправила книгу под прилавок, выпрямилась и натянула на губы приветливую улыбку, которой учила миссис Сандерс.

— Добро пожаловать в наш книжный рай! В нашей лавке вы найдёте книги по самой низкой цене! — отчеканила она заученную фразу.

Мужчина даже не обернулся закрыть дверь. Вьюга продолжала завывать в проёме, засыпая пол свежим снегом, а он вальяжной походкой прошёл в центр лавки и принялся оглядывать полки хищным взглядом.

Мира узнала это выражение лица. Миссис Сандерс предупреждала.

Она выскочила из-за прилавка, захлопнула дверь, отрезая путь вьюге, и спросила в спину незваному гостю:

— Вы из главной Винтербургской библиотеки, верно?

В ответ взвыла вьюга — ей не понравилось, что перед ней закрыли дверь. Мужчина даже ухом не повёл. Мира и не ждала иного. Она осталась стоять у входа, ожидая, когда этот человек сделает своё дело и уберётся восвояси.

Он обернулся. Их взгляды встретились. Он окинул Миру с ног до головы медленным оценивающим взглядом. Губы его скривились в недовольстве.

— Где миссис Сандерс?

— Я за неё! — отчеканила она, как на утренней зарядке.

Мужчина скривил обветренное, морщинистое лицо в гримасе, выражавшей крайнюю степень презрения.

— Когда она появится?

— За книжной лавкой теперь присматриваю я. — Мира старалась, чтобы голос не дрожал. — Поэтому все вопросы теперь решаю тоже я. Чем я могу вам помочь?

Мужчина громко расхохотался, хватаясь за живот, словно услышал лучшую шутку в своей жизни.

— Кто ты, милое создание? — спросил он наконец, стащив с головы цилиндр и обнажив полулысый череп с остатками седых волос по бокам. Он прошёл к прилавку, небрежно бросил цилиндр на столешницу и уставился на Миру в упор.

— Мира.

— Ми-ра, — протянул он, смакуя каждый слог, словно дегустировал дорогое вино. — Так вот, Мира, девочка... — он наклонился ближе, и от него пахнуло табаком, морозом и чем-то ещё, чем-то гнилым, застарелым, как книги на дальних полках. — Не доросла ты ещё, чтобы решать все вопросы в этой жизни.

Мира промолчала — проглотила обиду. Смысла собачиться не было, да и, признаться, опыта у неё в данном искусстве не было.

— В общем, дорогуша, — продолжал мужчина, и голос его сочился ядом, — передай миссис Сандерс, что заходил мистер Флойд. И что он очень огорчён, что вместо себя она приставила соплячку, видимо, надеясь так увильнуть от нашего разговора. И добавь, что у неё это не вышло. Я всё ещё настойчив, как и прежде, — он улыбнулся тонкими губами, и улыбка эта была хуже любой угрозы. — Я буду приходить каждый день в эту книжную лавку и мучить маленькую Миру своими, не совсем приятными для неё, разговорами. Запомнила или дать под запись?