Виват Елисавет!

От автора

Я долго сомневалась, стоит ли в нынешней ситуации начинать публикацию нового романа и на этой площадке. Администрация портала почему-то закрыла читателям возможность комментирования романа "Грехи отцов", и мне пришлось перенести его в другое место.
Но я помню все те тёплые слова, что мне написали мои читатели, и очень хочу, чтобы они прочитали продолжение книги, которая им понравилась.

Я начинаю выкладывать роман, очень надеясь, что в нём мне не закроют комментарии.
Проды будут выходить ежедневно, кроме воскресения.

С уважением и любовью ко всем, кто меня читает, Анна Христолюбова.

Пролог

Матвей Громов обмакнул в чернильницу перо и вопросительно взглянул на начальство. Прохор Петрович, насупясь, вчитывался в мелко исписанную бумагу. Перед ним на краешке лавки сидел сбледнувший мужик, мял в лапище малахай и пугливо косил вокруг заплывшим глазом. Видно, силился разглядеть дыбу и жаровню с углями.

Наконец Прохор поднял на сидевшего глаза, тот невольно прянул назад, да и рукой помавал — явно перекреститься собирался. Матвей усмехнулся.

— Ну, сказывай… — Прохор, не глядя, махнул Матвею, чтоб записывал.

— Что сказывать, ваше благородие? — Мужик нервно сглотнул.

От него нестерпимо несло луком, дух был так ядрён, что даже Матвей учуял, хотя сидел в дальнем углу.

— Поперву, кто таков?

— Семён Кутепов, сын Епифанов, пахотной человек из вотчины Андрея Лодыгина Ярославского уезду, — на одном дыхании отрапортовал посетитель.

— Пашпорт имеется?

— А как же! — Мужик несколько взбодрился, полез в малахай, добыл из него замятую по углам бумагу и протянул Прохору.

Тот глянул мельком.

— На заработки, стало быть, отпущен? Под оброк… Чем промышляешь?

— Извозом, ваше благородие. Покуда зима всё одно в деревне делать неча, а лошадка у меня справная…

— Возраст, вероисповедание?

Мужик захлопал глазами и снова сжался.

— Лет тебе сколь? Православный? — перевёл Прохор.

— Сорок семь годов. Православный, ваше благородие, измладу троеперстно крещусь! — вновь воспрял мужик и в доказательство широко перекрестился на висевшие в углу образа.

— О чём донесть хотел?

Мужик поёжился, бросил испуганный взгляд на портрет государыни за спиной Прохора и понизил голос:

— Дык… это… смотритель наш Артемий Федосов давеча на подорожной с титлом Ея Величества таракана удавил, я-де ему говорю — пошто Ея Величеству оскорбление чинишь? Непорядок! Так он нас лаял матерно…

— Вас — это кого?

— Меня и Ея Императорское Величество, — просипел мужик, тараща глаза на портрет.

Прохор Петрович хмыкнул.

— А глаз чего подбитый?

— Дык, излаял он нас скверно и в рожу…

— В рожу… — Прохор задумчиво поскрёб голову под париком. — А может, мил человек, всё не этак было? Напился ты пьяный, забиячил, ну смотритель тебе в зубы и дал для вразумления, а ты побежал на него напраслину извещать? Ну, что скажешь? Прав я?

— Христом Богом… Ваше благородие… Как на духу, вот вам крест святой…

Посетитель закрестился и бухнулся в ноги, звучно приложившись лбом о нечистые доски пола.

— Как на духу, говоришь… Грамоте, поди, не разумеешь? Нет? Громов, протокол готов? Зачти ему.

Матвей быстро и чётко прочитал вслух всё записанное и подал бумагу Прохору.

— Знаешь, за ложный извет что полагается? Батогом не отделаешься. Ну, а коли знаешь, то вот здесь сказано: «С моих слов писано верно», рядом крест ставь… Туманов! — В дверь заглянул солдат-преображенец, что был нынче в карауле. — Проводи его в колодничью избу.

— За что? Ваше благородие! — Мужик снова плюхнулся на колени.

— А ты, голубь мой, как полагал? Извет — дело серьёзное. Сейчас арестная команда Федосова твоего привезёт и завтра с утра будем следствие чинить. Да покуда истину не вызнаем, будете оба в остроге сидеть.

Туманов увёл жалобно причитавшего мужика, Прохор встал и потянулся всем телом.

— Всё на сегодня? Давай, Матюха, по домам собираться. Ты почту разобрал? Было там чего важное?

— Нет, Прохор Петрович. — Матвей потёр усталые глаза и стал убирать в ящик бумагу, чернильницу и перья. — Два извета о непотребных словах, донесение тверского воеводы, на некоего Ивана Большакова, что с портрета Ея Императорского Величества непочтительно мух гонял. Да две бабы на базаре за место повздорили, космы друг другу повыдирали, а потом одна на другую «Слово и дело» крикнула…

Скрипнула дверь. В проёме показался старший канцелярист Михайла Фёдорович Кононов.

— Прохор, выдь-ка на двор, дело тут до тебя…

Матвей навострил уши. Прохор и Кононов — вечные соперники — издавна были на ножах. Причину неприязни Матвей не знал, сложилась та давно, ещё до его появления в Тайной канцелярии, слухи же ходили самые разные: не то Прохор у Кононова бабу увёл, не то Кононов на Прохора ябеду настрочил — словом, что-то жизненное.

Прохор Петрович зыркнул сердито в затворившуюся дверь, нарочито помедлив, оделся и пошёл на двор.

Матвей, сдёрнув с гвоздя свою тощую епанчишку, выскочил следом.

***

На улице уже стемнело. Возле комендантского дома, где нынче располагалось присутствие Тайной канцелярии, горели масляные фонари. Света они давали мало — ровно столько, чтобы в канаву с нечистотами не угодить. Но сейчас двор был ярко освещён воткнутыми в снег факелами, прямо перед крыльцом стояла телега, вокруг которой толпилась уйма народу — пара караульных преображенцев, Кононов, Прохор, палач Фёдор Пушников, трое копиистов и незнакомый Матвею возница, державший под уздцы коротконогую чубарую лошадь.

Глава 1. Юпитер или бык

Зима дарила своей благосклонностью. По неглубокой свежей пороше Владимир с Данилой домчали до Ревеля довольно быстро. Преследователь настойчиво ехал за ними, и на постоялых дворах Владимир устраивал целые представления, стараясь создать у соглядатая впечатление, что пассажиров в карете двое. Чтобы двигаться без остановок, пришлось нанять в подмогу Даниле возницу в одной из деревень. После Везенберга малоснежный декабрь превратился в слякотный ноябрь. Лес вдоль дороги смотрелся ещё более унылым — голые чёрные ветки на фоне серого неба.

В Ревель въехали на третий день после Рождества. Владимир выбрал лучший постоялый двор и остановился на две недели. Через трое суток преследователь исчез — то ли понял, что его провели, то ли отправился искать Алексея по другим заезжим домам. Во всяком случае Владимиру на глаза он больше не попадался.

Бесснежная балтийская зима удивляла, до того непривычной даже на фоне Петербурга была эта слякотная промозглая серость — серое небо, серые камни мостовых, серые стены старинных готических соборов, серое, взъерошенное бурунами море.

Возвращались через Псков и Великий Новгород. В Новгороде задержались на десять дней — в окрестностях гуляла шайка ватажников, и пришлось ждать попутного каравана. Здесь зима явилась во всей красе — не унылой Ревельской замарашкой, а пышнотелой белоснежной красавицей в сиявших алмазами уборах. Дни стояли погожие, тихие, морозные. Небо дышало ледяной лазурью, обжигало морозным дыханием.

В имение вернулись в середине февраля. Истосковавшийся Данила рвался сразу же отправиться в Тверь, и Владимиру пришлось употребить весь свой талант убеждения, чтобы заставить его повременить хотя бы до конца марта.

Едва с неба спустился морозный тёмно-синий вечер, Владимир стоял у заднего крыльца тормасовской усадьбы. Знакомая лиственница чуть покачивала в вышине обнажёнными ветвями. Казалось, она вздыхает, зябко вздрагивает всем телом и с завистью смотрит на кузин-елей, закутанных в богатые пушистые меха.

— Не грусти, — шепнул ей Владимир и погладил холодный жёсткий ствол. — Зато тебя не срубят к Рождеству…

К ночи быстро холодало, и Владимир решил поискать Соню на поварне или выспросить про неё у Манефы.

На кухне весело потрескивала печь, пахло душицей и мятой — перевязанные нитками пучки травы висели над окном. Манефа тёрла песком огромную сковороду, а за большим дубовым столом, поджав под себя ноги, сидела Соня. Она склонилась над какими-то лоскутками, рука с зажатой в тонких пальчиках иглой споро мелькала над рукоделием.

Свеча трепещущими сполохами озаряла лицо — сосредоточенное, усталое и очень печальное. У Владимира, замершего на пороге, защемило сердце.

— Соня, — тихо позвал он.

Она услышала — вскинула глаза, и лицо озарилось счастьем. Не стесняясь изумлённой Манефы, Соня вскочила из-за стола и бросилась ему на шею.

Владимир подхватил лёгкую фигурку, прижал к себе и закружил по кухне, натыкаясь на табуреты и лавки. Он целовал её лицо, губы, щеки, а Соня жмурилась, смеялась, подставляя лицо под поцелуи, будто под ласковые струи летнего дождя.

Наконец, он опустил её на пол.

— Поедем домой, — сказал улыбаясь. — Я так соскучился!

Соня умчалась в людскую одеваться, а Владимир, чтобы не стоять посреди кухни под хмурым, осуждающим взглядом Манефы, повернулся идти во двор, когда на поварню вошёл Парфён. Он замер на пороге, взгляд сузившихся глаз моментально сделался тяжёлым, как гранитный валун.

— Дай пройти, — бросил Владимир холодно, когда тот не пошевелился, чтобы освободить дорогу.

Парфён молчал, не делая ни единого движения. Он был лет на пять старше Владимира — здоровенный мужик, почти одного с графом роста, под рубахой перекатывались литые мускулы.

— С дороги, холоп! — Владимир шагнул прямо на него. Парфён медленно, нехотя, подвинулся, и Владимир вышел, толкнув его плечом.

***

Соня сидела, обхватив себя за плечи. В полуночном сумраке спальни Владимир видел тонкий профиль её лица, печально склонённую голову, золотистый завиток на виске.

Едва схлынула первая радость от встречи, он заметил, что Соня бледна, лицо осунулось, на нём, казалось, остались одни глаза.

Владимир сел рядом, обнял хрупкие плечи.

— Что с тобой? — Он пристроил её голову себе на грудь. — Графиня обижает тебя?

Он знал, что после побега Элен и Лизы Соне жилось несладко. Графиня Тормасова, справедливо полагая, что без Сониной помощи барышни не обошлись, даже пару раз отхлестала ту по щекам, но сечь и на скотный двор отправлять не стала.

Соня судорожно вздохнула. На Владимира она не глядела. В свете теплившейся возле икон лампады белел силуэт с рассыпавшимися по плечам волосами.

— В тягости я, барин, — чуть слышно проговорила она, помолчав. — Ребёночек у меня будет.

Сперва он даже не понял, о чём она говорит, а когда смысл сказанного дошёл, Владимир схватил её за плечи и повернул к себе. По щекам Сони катились слёзы.

— Не плачь, ну что ты?

— Барыня прогонит, когда прознаёт… И замуж отдаст. Она блуда не терпит… — И Соня заплакала навзрыд.

Глава 2. Ведьма

Вязкая чернота засасывала, словно зловонное болото. Была она осязаемой, липкой, холодной. Не давала дышать. Она скрывала в себе нечто отвратительное, скользкое, и это «нечто» кружилось вокруг, неуловимо касалось шеи и спины, взвизгивало и хохотало пьяной кабацкой девкой. Волосы на затылке поднимались дыбом, словно от чьего-то леденящего дыхания.

Он шёл. Спотыкался. Каждый шаг стоил неимоверных усилий. Вдоль позвоночника тёк пот, подошвы уходили в студенистое и мягкое, как кисель, но он даже не мог увидеть, что там под ногами, лишь слышал противные чавкающие звуки, с которыми студень выпускал наружу его ступни.

Он не знал, куда идёт. Он не видел даже собственного тела, и иногда начинало казаться, что его просто нет. Что он сам — та же вязкая зловонная чернота.

Он знал, что останавливаться нельзя — тогда то жуткое, что дышало в спину, поглотит его целиком, не оставив даже души. Ноги уходили в студень всё глубже, а от ступней поднимался холод, он чувствовал, как стынет в ногах кровь, и знал: когда лёд дойдёт до сердца, чернота растворит его, и он станет её частью, как то, хохочущее, что с визгом шныряло вокруг.

***

По заснеженным зимним дорогам до Твери добирались едва ли не месяц. Лошадей не меняли, останавливались на постоялых дворах.

К концу первой недели ударили холода. Пришлось нанять сани в одном из попутных сёл. Путешественники прикрыли лица меховыми масками, и теперь уж даже самый внимательный и досужий наблюдатель не смог бы опознать в числе проезжих дам.

Холод, грязь, тучи насекомых, что кишели на постоялых дворах и в крестьянских избах, где приходилось ночевать, к концу пути вымотали Лизу так, что все горести, тревоги и желания отошли в тень, уступив место единственному — смыть с тела многодневную грязь, упасть в нормальную постель и спать, спать, спать… Сутки, двое, неделю…

В Твери задержались дней на десять. Как на грех, морозы сменились сильными снегопадами. Филипп снял купеческий дом, путешественники перевели дух, купили необходимые вещи, одежду для дам, которым пришлось путешествовать без багажа. Князь отправил гонца с письмом к управляющему, чтобы тот распорядился привести господский дом в жилое состояние.

Лиза изнемогала — они уже почти у цели, в двух шагах, а путешествие всё не кончается. Силы и моральные, и физические иссякли, она чувствовала себя опустошённой и разбитой, как накануне болезни.

Наконец, установилась ясная погода. Дорога до имения, которая летом заняла бы часов восемь, теперь, после снегопада, отняла почти двое суток. Верховых коней пришлось оставить на постое в Твери, они сильно вязли в свежем снегу, проваливались, ранили ноги о наст.

Господский дом, стоявший чуть в стороне от села, был невелик и походил на дома тверских купцов — бревенчатый сруб в одно жильё[1] на высоком каменном подклете. На его фоне княжеская усадьба под Петербургом смотрелась просто дворцом. Внутреннее убранство тоже оказалось весьма незатейливым, но Лиза даже не замечала его простоты.

Отдохнув, отоспавшись, напарившись в бане, она немного пришла в себя, и теперь вся её жизнь превратилась в ожидание. Она мысленно подсчитывала, прикидывала, сколько вёрст от Петербурга до Риги и обратно, сколько потом до Твери… Выходило, что Алексей появится месяца через два, не раньше, а ведь ещё неизвестно, сколько придётся дожидаться человека, с которым он должен был встретиться.

Лиза уговаривала себя, убеждала, что ждать ещё рано, но всё равно ждала. Если к дому подъезжали сани, сердце её совершало кульбиты и курбеты, норовя выскочить наружу.

Дорожные тяготы сказались на здоровье. Лиза плохо спала, потеряла аппетит, временами накатывала дурнота — словно туман, сквозь который звуки и образы проникали с трудом.

И ещё отчего-то одолевала безотчётная тревога. Для неё не было никаких разумных резонов, но беспокойство нарастало как снежный ком, пущенный с горы.

Однажды, встав из-за стола после обеда, Лиза вдруг потеряла сознание. За окном мела метель, свирепо выл ветер — о том, чтобы отправиться в Тверь за лекарем, не было и речи. Перепуганная Элен бросилась за советом к кухарке, немолодой молчаливой Ефросинье, узнала, что в селе есть бабка-целительница, и послала дворовых людей за ней.

«Бабка-целительница» оказалась шустрой живой бабой лет сорока. Она осмотрела Лизу, пощупала живот, груди и сообщила:

— Тяжела ты, барыня. К осени родишь.

____________________________________

[1] в один этаж

***

Филипп поднял голову от расходной книги, над которой склонившись сидел и в изумлении воззрился на Элен.

— Что ты сказала, прости, я, кажется, неверно расслышал.

— Да нет, ты расслышал всё правильно. — Элен почувствовала, что краснеет. — Лиза ждёт ребёнка.

Кажется, только её присутствие удержало мужа, чтобы не присвистнуть. Элен путанно и многословно пересказала разговор с бабкой-целительницей и взглянула умоляюще:

— Как ты думаешь, Алексей уже должен был вернуться из Риги?

Филипп нахмурился, что-то прикидывая и вычисляя, и покачал головой.

— Думаю, ждать ещё рано. Сейчас не лето, его могла задержать непогода. Он мог провести много времени, дожидаясь Шетарди. А вернувшись в Петербург, мог получить от Лестока новое задание. Причин для беспокойства нет.

— А Владимир? Они ведь ехали вместе. Возможно, и назад сообща возвращались. Ты не мог бы отправить ему письмо?

Филипп вздохнул.

— Если бы здесь был Данила, я бы, конечно, послал его к Володе, но Данилы нет, а из местных людей я никому не могу довериться до такой степени. Мы можем раскрыть наше убежище, и тогда все усилия, и наши, и Володины, окажутся тщетными. Давай подождём ещё месяц. Если граф уже вернулся в имение, то Данила наверняка скоро приедет к нам.

От его слов Элен почти успокоилась. Впрочем, тревога, что скреблась на дне души, была связана с другим, письмо графу развеять её не могло. Она подошла к мужу и обняла сзади, уткнувшись лицом в стянутые лентой каштановые кудри. От волос приятно пахло полынным отваром.

Глава 3. Павел Егупов

***

Уважаемые читатели, я убираю роман из бесплатного доступа. Думается, все, кто хотел его прочесть -- прочитали.

Но если вдруг Вы всё же не успели дочитать книгу, а сделать это Вам бы хотелось, хочу сообщить, что на одной из площадок литературного самиздата книга выложена в полном объёме. И тем, кто начал, но не успел дочитать, я её подарю.

Любящий своих читателей автор, Анна Христолюбова.