Включи свет

Начало

Я часто просыпаюсь. Возможно, это из-за ветра, который бьет в окно с неимоверной силой. Кажется, будто он скребется в мой дом, в мои двери, но я не пускаю. Я боюсь. Боюсь холода, а вместе с ним и дождя. Он ведь тоже холодный.

Удивительно, что я еще жива, хотя моя жизнь поросла сомнениями и ужасом. Я избегаю соседей, избегаю лишних разговоров с людьми. Они мне не нравятся. Да и я больше не могу поддерживать с ними диалог. Я вообще ничего больше не могу.

Проснувшись, я как всегда взглянула на время - 3:56. Укуталась в одеяло и встала попить воды. Было так же тихо, как и последний год моей жизни. Только завывание ветра в водостоке. Шторы всегда зашторены, даже днем никогда их не открывала, и не стирала, хотя пыль на них скапливалась месяцами.

Вода обжигала мне горло, я глотала с болью, будто глотаю стекло или лезвия. Не могла побороться с ангиной.

Я заметила, что постоянно стала просыпаться в четыре утра, как по внутреннему будильнику, и больше не могла сомкнуть глаз. Поэтому я часами перебирала старую коллекцию монет своего отца, которую мы собирали вместе. Она досталась мне по наследству. Больше у меня не осталось ничего. Он пропал без вести, но всем уже давно известно, что он погиб. И причина его смерти была в том, что он просто не вывез.

Безусловно, он любил меня, но недостаточно сильно, чтобы продолжать жить ради меня.

Мне было одиннадцать, и я всё понимала. Понимала, почему ему тяжело. Я годами наблюдала за тем, как он страдает, как трясет ногой каждый раз, когда смотрит семейный альбом. И я знаю, что ему было больно рассказывать о маме. Но он проглатывал чувства со стеклянным взглядом, лишь бы казаться сильным.

И несмотря на это, он все равно оставался слабаком. Я бы сказала, ничтожным.

Помню этот день, как вчерашний, как мои легкие стягивали, будто ремешком, клубы дыма, обжигали, будто о раскаленную батарею, как в глазах пылало красным и ослепляли искры. А коже холодно. Неимоверно холодно. Будто окутало снегом.

Он поджег наш дом. Дом, в котором жили миллион воспоминаний - он сжег всё дотла. Мои игрушки, мою одежду, мои рисунки, и дневники. С этим домом я похоронила свое детство, хотя отчаянно верила, что папа сделает всё, чтобы я была счастлива. Но, к сожалению, он сделал всё, чтобы я умерла в тот день вместе с ним.

Меня достали оттуда в поту и порохе, в одной рваной рубашке и носках. Волосы были сожжены прямо на голове. Ожоги по телу ныли настолько сильно, что мне хотелось порвать кожу.

«А где папа?» - это было единственное, о чем я спросила.

«А папа пропал.» - ответил мне кто-то из толпы то ли пожарных, то ли врачей, то ли сонных соседей-зевак.

Но я чувствовала его. Знала, где он, и что собирается сделать.

Через два дня его велосипед нашли у высокого обрыва. Он валялся в кустах без одного колеса. А рядом с ним стояли папины ботинки, до блеска с натертыми носами.

Все понимали, что он скинулся вниз. А внизу темное, ледяное и безжалостное море, которое убило его о скалы и потопило на самое дно. Но может, он умер раньше, разбившись об воду.

В любом случае, тело не нашли. Даже спустя года.

Меня отправили в приют, потому что кроме отца у меня больше никого не было. Я жила в одиночестве и ненависти на весь мир. Меня наказывали и запирали в подвале за то, что я огрызаюсь со старшими, но ведь меня никто не учил, что так делать нельзя.

Друзей у меня не было, кроме Руди, хотя она была не такой, как я. У нее была очень добрая и непоколебимая душа. Но ее доброта ее и загубила.

Вокруг меня всегда погибали люди, но я не чувствовала ничего. Мне было плевать, потому что я не привязывалась, ведь так было надежнее. Так не больно.

Но когда умерла Руди, я впервые за четыре года заплакала.

Она любила. Очень сильно и искренне, оголяла нутро перед теми, кто этого попросту не заслуживает. Слишком сильно она романтизировала маниакальный период своего партнера, чтобы добраться до тела. Руди верила в платоническую любовь. Она хотела чувствовать себя нужной так же, как и все дети в приюте – с родителями-то не вышло. Но у Руди не вышло ни с кем. Даже с судьбой.

Это был март. Я помню слякоть и как грело солнце. Мир был противным, будто перемешан с желтком, такого же грязного оттенка дни, – они заполоняли календарь. И двадцать четвертого числа Руди нашли на открытом балконе многоэтажки. Бездыханно лежащую, с переломанными руками, без нижней одежды.

Помню, как ждала протокол о вскрытии. Помню, как не спала и не ела. Помню, как хотела покончить с собой.

Но не вышло.

Я мирилась с мыслью о том, что навсегда осталась в мире, где больше нет родных, близких или любимых. Боялась факта о восьми миллиардах людей, но при этом не зная ни одного. В толпе я была как брошенный или забытый чемодан, хозяин которого, возможно, болен амнезией, или умер.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я окончила колледж. Но работала, кем приходилось: официантом, пекарем, простой уборщицей; но остановилась помощницей директора в рекламном агентстве по продвижению стартапов. Это занудно, но прибыльно.

Моя жизнь шла по течению, я не ввязывалась в авантюры, не заводила бесполезные и легкомысленные знакомства. Мир духовных возможностей был для меня закрыт, как я думала, навсегда. И я не бежала сломя голову против судьбы, а принимала долгие годы ее стабильности и монотонности. Но я чувствовала пожирающее угнетение бессмысленности моего существования. Молчание сознания. Вязкость одиночества.

Я была человеком, который не знает, на что он способен и какой внутри. Мое нутро было изолировано даже от меня. Поросло сырой плесенью из-за скопившихся слез. Она возрастала в темноте, за которой я не видела даже своих рук – совершенно ничего, будто завязали глаза.

Но от предначертанного не сбежать, каким бы бегуном ты не был. И себя придется найти, если не хочешь быстрей закопать.

I

Время не торопилось, будто застыло на месте, хотя годы шли необычайно быстро. Я это заметила еще давно. Вся моя жизнь, похожая на сущий кошмар, постепенно обрывалась. В памяти оставались жеванные воспоминания, о которых я предпочитала молчать. Да и вовсе не вспоминать. Меня уже давно не мучали тревога в груди, бессонницы, или истерики. За свой прожитый опыт я научилась адаптироваться к плохому, как к части неизбежного. Точно так же, как и к одиночеству. На улице, на работе. Больше всего было одиноко за столом. Особенно, дома. Накатывал ком тошноты, когда я видела напротив себя пустой стул. Поэтому во всем доме он остался один. Для меня. Но легче, к сожалению, не стало. Никакая музыка или телевизор не могли заглушить мысли о том, что я так и умру. Но почему-то я всё никак не умирала, хотя чувствовала по ночам косу, перекрывающую мне дыхание.

Сегодня выходной, а значит ничего интересного произойти не должно. Я разогрела замороженную куриную котлету и пюре, купленную вчера в магазине, в микроволновке. Я уже давно не готовила сама, да я особо и не умею делать это вкусно. Моя красавица Глория потопталась на бордовой мраморной столешнице, потупив взгляд на меня. Ее холодно-голубоватый хвостик метался из стороны в сторону, она всегда им активно виляла, когда была голодна. Рука скользнула по белоснежной шерстке и кошка изогнула спинку, негромко промурчав мне в ладошку. Это была моя единственная молчаливая собеседница и первая, кто меня полюбил.

Насыпая сухого корма в ее граненную керамическую миску, в дверь постучали. Осторожно, будто чего-то боясь. Мне показалось это странным и неожиданным, я никогда не ждала гостей. Пока я мешкалась у зеркала, раздался еще один, более грубый стук.

— Иду! - выплюнула я, направившись к источнику шума. — Это кто?

— Я Ваш новый сосед, открывайте!

— Извините, я не знакомлюсь.

— Вы, кажется, не поняли. Я живу с Вами.

— Очень смешно. - я закатила глаза от наглости, конечно же, не поверив этому абсурду. За дверью слышалось неловкое молчание, а возможно, недоумение, пару минут мужчина собирался с мыслями.

— Разве не Вы сдавали второй этаж в аренду?

Я обомлела. Какая аренда? Взяв ключи со столика в прихожей, я открыла дверь. На пороге стоял молодой парень с разросшейся щетиной от небрежного бритья. Мне не нужно было прикладывать усилий, чтобы разглядеть красноту и раздражение на лице. Его костюм нанкового цвета был в потертостях и пыли, будто он не снимал его с самой покупки в прошлом году. Взглянув на обувь, я вздрогнула. Идеально начищенные, как у отца, в день его смерти.

— Я плачу аренду за этот дом. - вдруг начала я, вопросительно изогнув бровь.

— Значит, Вам не сказали.

— Тогда скорее введите меня в курс дела! - поторопила я, но так и не дав ступить за порог.

— Будьте добры пригласить меня к себе.

Слишком двусмысленно он акцентировал на слове «к себе». Я нехотя отошла с дороги, чтобы он смог войти. Парень увлеченно смотрел по сторонам, разглядывая ремонт и мебель, а также мои вещи, раскиданные по всему первому этажу, включая кухню. Туда мы и направились.

— Куда я могу присесть? - спросил он, глядя на мой одинокий стул за столом. Заметив это, я ответила:

— Именно туда!

Я встала рядом. Прямо над душой.

— Кажется, Вам нужен еще один стул.

— Напротив, мне и одного хватает. Я слушаю Вас.

— Вы ведь не проживаете на втором этаже?

— Нет.

— Ваш арендодатель сдает два этажа и я поселяюсь наверху. Очень странно, что Вы не были предупреждены.

Не отрывая недовольного взгляда от мужчины, я схватила телефон с тумбы рядом и опустила шторку уведомлений. Писали. Предупреждали. Просто я не заметила. Но не подав виду, всё же сказала:

— Да, действительно получилось некрасиво. Прошу меня извинить.

— Все в порядке.

Он встал из-за стола и направился к выходу, где стояла машина, забитая багажом. По коже пробежали мурашки то ли от волнения, то ли от разочарования. Именно в этот момент в голову закралась мысль о том, что теперь я живу не одна, и моя жизнь не будет прежней. От непринятия я медленно опустилась на стул. Смотрела сквозь мужчину, ходившего туда-сюда и заносившего коробки и чемоданы.

Как же так? - молниеносно проносилось в голове, и больше ничего.

Через два часа шум стих. Только на этаже выше слышались гулкое эхо и включенный телевизор. Мне было не по себе. Какой-то мужчина, в каком-то костюме, с какими-то вещами, еще и в моем доме, пускай и проживаю я здесь только восьмой месяц. Но это же почти что год! И знакомиться мне не хотелось, но ведь как жить в одном доме, совершенно не разговаривая друг с другом?

Это место было прекрасно, а в особенности этот город. Вид из окна был смазанной картиной в ярких акриловых цветах. Каждый вечер небосвод загорался неоном, как стеклянное отражение миллиона огней, и все сверкали, словно золото, переливающееся на солнце. Омраченное море пожирало свет мегаполиса, расстилая его узорчатым ковром на воде. Горизонт и морской простор сливались воедино, как скрестившие пальцы влюбленные. Я наблюдала за этой красой каждый день, и сердце оттаивало.

Узкие панорамные окна застелены плотной пыльной тканью. Может, уже действительно пора их постирать. Я задернула штору и посмотрела на улицу. Всё как всегда: счастливые семьи и пары, спускающиеся ниже по улице, к морю. Дети в спасательных кругах или нарукавниках, взрослые с надувным матрасом, который служит им не один год, ведь заплатки чуть ли не по всей площади ложе. Маленькая девочка заметила меня в окне и помахала рукой, прокричав, наверное:«пошли купаться с нами». Я грустно улыбнулась.

Глория сидела на ступеньках, которые уже проваливались вниз и скрипели, даже если их не трогали. Конструкция дома была, наверное, стара как мир, только новый ремонт спасал положение. Но внешность не скрывает глубины.

Кошку тянуло наверх, ей было любопытно, что за новый гость. Меня это смутило, потому что она не любила новых людей. Впрочем, как и я.