Вкус боли.

Часть 3. Вкус боли. Глава 22.

Что может быть ароматней и вкуснее

утреннего свежемолотого кофе и хрустящего круассана?

Только предчувствие достижения цели.

Автор.

Часть 3.

Вкус боли.

Глава 22.

Когда всё это начиналось, помимо основной работы, которая у меня ещё была, я стал ещё и парамедиком. Не профессиональным – мы с друзьями объединились в отряд, который добровольно выходил дежурить там, где были массовые беспорядки.

Боль – универсальное чувство, которому всё равно кто вы, и с какой вы стороны. Нежелание причинять, но старание её облегчить, постепенно пропитало уважением к нам и тех, кто пытался власть изменить, и тех, кто хотел власть отстоять. Для нас не существовало бессмысленности нашей работы, когда в руках была чья-то жизнь и здоровье. Но когда всё затихло, мы стали не нужны.

Не выиграли ни те, ни другие. Со временем потеряло смысл всё, что ранее было важным: работа, стабильность, будущее. Оставалось только пытаться сохранить свою жизнь, и по возможности позаботиться о самых близких. В рассыпавшемся обществе каждый стал тем, кем он был на самом деле – рассыпались и сдерживающие факторы. Личная выживаемость стала основной проблемой и главным приоритетом.

Абсолютных жизненных принципов не существует. Категорический запрет самому себе на причинение боли другим, тем более на убийство, совершенно незаметно исчез на острове вместе с отрубленной бандитской рукой. Последние сомнения отпали во время ночной бойни там же.

Покинув Хара восемь лет назад, я скитался по окраинам, иногда заходя в почти брошенный и когда-то любимый город. За это время обрёл навыки убийцы, которому теперь всё равно, сколько людей на его совести. Я не боялся смерти, потому что она должна была прийти в нужный момент. Тогда, когда я её не жду. А я ждал…

Единственный страх, который во мне оставался, это страх боли. Что бы ты не думал о теле, как бы ты к нему не относился, боль остаётся пока тело живо. Спасение – смерть, но между ней и тобой – боль.

С другой стороны, боль – это признак того, что ты ещё жив. Зов тела себя спасти. Искушение, против которого почти невозможно устоять.

Те, кого я убивал, был выродками. Моральными уродами, если вообще о моральности можно говорить. В момент нанесения смертельного удара я уже не останавливался. И не пытался себя оправдывать, мол моя миссия и всё такое. Нет, я каждый раз бросал жребий, предоставляя возможность убить меня. Но чувствуя силу, даже самые злобные и жестокие становились самыми трусливыми. До животного ужаса. Говорили что я, Ноэль Сантиро, стал легендой.

Слухи обо мне сначала были противоречивыми, затем мне стали приписывать невозможное, а потом я был принят как неизбежность. Это решило мою репутацию.

За мной охотились все, кто меня боялся – банды, патрули, частная охрана, местная самооборона. Иногда те или другие объединялись, но я жив. Видимо, прав был старик – моя игра ещё не закончена.

Время всё быстрее меняло мир, и то что было вокруг меня – не исключение. «Офисный планктон», в большей части населявший город, покинул его давно. Тем, кто остался, было просто некуда идти. Куда делись все эти бесполезные люди – я точно не знаю. Но рабов на плантациях хватало, и сбежать было почти нереально.

Бывшей страной управляли большие компании, а всем кто здесь жил уже поголовно вшили микрочипы. Теперь не нужны были документы или талоны на еду, пропуска и поиск сбежавших – каждого идентифицировали, и видели на своих мониторах. А тех, кого видели но не могли распознать – отлавливали. Если не удавалось – отстреливали.

Видимо, я остался одним из немногих не чипированных. Приходилось не только хорошо маскироваться, но и не вылезать из самодельного термокостюма. Ведь отслеживались все движущиеся и тепловые цели. Привыкать к нему пришлось года два, тело по другому подстраивалось под температуры, и я чуть снова не умер, переболев пневмонией.  

Одиночество давно перестало меня тяготить, и превратилось в комфортное состояние. Доверие – слишком большая роскошь. Я о доверии людям. Остальной мир жил со мной в ладу.

Мест, где меня можно было найти наверняка, не было. Бродяжничество налегке и постоянная готовность к бою достаточно жёстко ограничили в том, что я носил с собой. Но небольшой меч – что-то вроде мачете, выкованный ещё на острове, со мной был всегда.

Он стал частью меня, продолжением рук, нервом и зеркалом души. Он с тихим свистом разрезал воздух ещё до того, как я успевал прийти в себя или почувствовать опасность. Скорость и точность позволяли не задумываясь разрезать муху в полёте. А мощность рубящего маха была достаточной, что бы одним движением разделить на части тело моей комплекции.

Поэтому не стоило меня будить, пытаясь одновременно схватить меня за ноги и набросить мешок на голову. Сжавшись в пружину, я обрубил всё, что меня могло сдерживать, ещё не проснувшись. Пришёл в себя уже перелетев через несколько тел, пытавшихся меня задержать, и упёршись в стену из щитов, которые держали перед собой люди в лохмотьях.

Всё замерло. Я – от удивления и непонимания что происходит. Они – в ожидании чего-то и страхе. Медленно обернувшись, я встретился взглядом со стоящим бетонной плите, обёрнутым в плащ высоким мужчиной, с длинными седыми волосами. Жёсткие черты лица, и немигающий, почти гипнотический, взгляд притягивали внимание. Без сомнений, он был здесь главным.

Глава 23.

Глава 23.

То, что его звали Тиндат, я уже слышал. До меня доходили слухи о нём, но самые противоречивые. Харизматичный, достаточно быстро распространяющий влияние в этой местности, неглупый – в этом сходились все. В остальном информация была самой противоречивой – от «мясника» до «святого». Быстрое исполнение собственных приговоров, и создание своей системы поддержания местного населения – от продуктов до безопасности. В нём было то, что измученные хаосом люди принимали с благодарностью, если можно назвать эту смесь страха с «любовью» к «доброму царю». Он давал стабильность и был правосудием.

Террор, приходящий по расписанию и понятным правилам, становится благом в глазах людей, неспособных быть свободными. Годы хаоса, где царят законы сильнейшего, и любой, из устоявшихся в лидерах, становится в глазах живущих почти богом. Короткая человеческая память воздвигает новый престол.

Местные князьки разного ранга, имеющие свои маленькие армии и по сути разделившие между собой территорию бывшей страны, остерегались его и ненавидели. Миротворцы, действующие в интересах больших международных корпораций, пока тот им принципиально не мешал, поддерживали нейтралитет. Иногда сотрудничали.

Его «серые» территории были буфером, принимавшим всех без разбора, не выдававшим никого, и живущего по правилам, где верховным вождём и судьёй был Тиндат. Границ не было, идентифицирующих названий, флагов и прочих простейших но устаревших определителей принадлежности – тоже.

Чем был интересен ему я? У меня было достаточно времени безрезультатно измучить себя этим вопросом, пока мы шли. А дорога была долгой и путанной. Идущих со мной становилось то больше, то меньше – и казалось, что они менялись. Позднее я понял, что большинство признающих в Тиндате своего покровителя не отходит далеко от места обитания. И сопроводив меня какое-то расстояние, люди возвращались к себе. Рядом был лишь костяк приближённых, и сам Тиндат, молча шедший рядом.

Мусор, заполнявший всё, здесь имел запах свежего присутствия людей. И судя по мелькавшим иногда крысам, им было чем комиться.

Солнце было в зените, я уже устал, и казалось что мы ушли от города на многие километры. Но, покинув свалки и овраги, мы вдруг вышли к достаточно грамотно укреплённым развалинам завода, построенного между невысоких холмов пару сотен лет назад. На его территории были и более свежие постройки, но в целом ничего привлекательного или отличительного там не было.

В этих местах бывал не раз, но именно здесь – не доводилось. Входя на территорию, я привычно оценивал возможности отсюда уйти, и увиденное не особо меня радовало. Нас осталось всего несколько человек, и мы зашли в пустой полуобрушенный цех, затем спустились в огромное помещение без окон, где двое хорошо упакованных тактическим снаряжением здоровяка закрыли за нами ворота.

Горел тусклый свет, освещавший только пятно бетонного пола где-то посередине помещения. Удивительно, что здесь вообще есть свет. По ощущениям, здесь было просторно – эхо от шагов. Скорее, это какой-то зал. Воздух застоявшийся, но не подвальный. Мы остановились. Глаза постепенно привыкали к полутьме.

- Поговорить надо – наконец произнёс Тиндат, глядя в пол и медленно поворачиваясь ко мне.

- А чем плохо место, где ты меня разбудил? – попытался пошутить я.

- Хорошо… - улыбнулся он – ты не пугливый, я знал.

- Тогда зачем?

Тиндат вопросительно глянул на меня, но видимо понял суть моего вопроса:

- Не люблю неуверенности в людях. А у меня на тебя планы есть.

- Что есть – догадываюсь, какие – пояснишь?

- Да, легенды о тебе ходят…

- Да и ты на слуху.

- Осторожен, тоже хорошо…

Он вошёл в круг света, скрестил руки на груди и продолжил:

- Ценю верность и профессионализм. Но только в одном флаконе. Профессионалов мало, хороших ещё меньше. Беру всех, применение нахожу, мотивирую по разному, но подход подбираю всегда. С верностью сложнее. Верность больше, чем любовь. Настройки тонкие.

- Любовь не прогнозируема.

- А верность программируема.

- Нельзя заставить быть верным, это как заставить любить, раз уж мы так.

- Можно.

- Страх?

- Не только, мой друг, не только… Но страх тоже инструмент. Хороший, но лишь инструмент.

- Я всегда могу уйти. Страх останется без меня.

- Я могу тебе этого не дать. И оставить страх с тобой.

- Будем практиковать прямо сейчас?

- Я не закончил.

Кто-то щёлкнул тумблером, и левый дальний угол помещения залился ярким светом. Метрах в двадцати от меня был оазис, который мог только присниться: уютный уголок с диванами и коврами, большой бар с разнообразным алкоголем, невообразимой едой и холодильником, и четверо красивых женщин, с интересом разглядывающих меня.

- Хочешь? – спросил Тиндат.

- Это для всех? Или только для отличников?

- Это когда я захочу.