Вкус соли

Вкус соли

В городе Скайхолд, последнем оплоте людей, где ветряные машины выли и стонали день и ночь, перемалывая сухой воздух в подобие жизни, Вейла сидела у постели брата. Лукьяну было семь. Он лежал, и кожа его уже трое суток была серой и шелушащейся, как старая газета, оставленная под дождем, а потом высушенная солнцем. Сухая гниль. Проклятие Моренов. Медленное превращение плоти в камень, в соль, в ничто. Доктор, старый пьяница в некогда белом халате, только развел руками: «Готовься, девка. Или вези его к ним сама, в пустоши. Там, говорят, есть вода. Живая. Только назад уже никто не возвращался».

Вейла работала в мастерских, где чинили лопасти для тех самых машин. Зарабатывала ровно столько, чтоб не сдохнуть с голоду и платить за эту конуру без окон, пропахшую машинным маслом и сыростью. Ради Лукьяна она была готова на все. Она и не знала, что это «все» окажется так буквально.

Слух прошел по баракам, как огонь по сухой траве. Говорили, что в руинах Старого Мира, там, куда даже Морены не суются, где-то под землей, спрятан артефакт. Сердце Родника. Говорили, тот, кто его найдет, сможет исцелить любую хворь. Врал, конечно, кто-то. Наверняка врал. Но когда у тебя за спиной умирает семилетний пацан, последний родной человек, ты готов поверить в любую хуйню.

Вейла нашла отряд. Четверо мужиков, обветренных, злых, с пустыми глазами. Такие же отчаянные, как она, или просто идиоты, которым уже нечего терять. Командовал ими Костян, мужик лет сорока с рваным шрамом через все лицо, отчего казалось, что он постоянно ухмыляется, даже когда злится. Были еще Зимин, тощий и молчаливый, похожий на высушенную воблу, Косой, здоровенный детина с повадками медведя-шатуна, и Седой, самый старый, с белой щетиной и лихорадочным блеском в глазах. Ему, похоже, было плевать на воду, он просто хотел умереть в пути, подальше от этой безысходности.

Они вышли за стены Скайхолда на рассвете. Ветер тут же набил полный рот мелкой едкой пыли. Вейла замотала лицо тряпкой, оставив только щелку для глаз, и оглянулась. Город, их последний островок, уже таял в серой мгле, превращаясь в мираж, в плод больного воображения.

Пустоши встретили их тишиной. Мертвой, ватной тишиной, которая давила на уши хуже любого грохота. Ни птиц, ни насекомых, только чавканье соли под ногами да вой ветра в остовах сгнивших машин, торчащих из земли, как скелеты доисторических чудовищ.

На третий день, когда кончилась вода, и Седой начал бредить, они наткнулись на засаду. Вейла сначала подумала, что это Морены, те самые соляные големы, о которых рассказывали страшные сказки. Но когда из-за груды ржавого железа выскочили люди — грязные, злые, с ножами и арматурой в руках, — она поняла, что ошиблась. Чудовища были не там. Чудовища были здесь, среди людей.

Их было пятеро, таких же оборванцев, как и отряд Вейлы, но более отчаянных, более диких. Короткая свалка, лязг металла, мат и хрип. Костян с Косым быстро завалили двоих, но третий, молодой пацан, прыщавый и тощий, каким-то образом прорвался к Вейле. Она отбивалась, как могла, царапалась, кусалась, но сил у нее было мало. Он повалил ее на землю, рванул ворот куртки, и его гнилые зубы оказались прямо у ее лица. В глазах у него плескался тот самый животный ужас голодного пса, который уже не знает, что он ест — падаль или живое мясо.

— Не дергайся, сука, — прохрипел он, зажимая ей рот грязной ладонью.

И тут рука Вейлы нащупала камень. Холодный, тяжелый, с острым краем булыжник, валявшийся в пыли. Она не думала. Она просто схватила его и со всей дури, какая только осталась в иссушенном голодом и жаждой теле, опустила ему на затылок. Звук был глухой, мокрый. Парень дернулся, но не отпустил. Она ударила еще раз. И еще. И еще. Пока хрипы не сменились бульканьем, а потом не стихли совсем. Пальцы у нее на лице разжались сами собой.

Когда Костян оттащил от нее обмякшее тело, Вейла сидела, глядя на камень в своих руках. Он был липким и красным. Только что в ней что-то щелкнуло, сломалось. Как будто лопнула струна, которая держала ее душу на привязи. Она посмотрела на убитого — это был просто мальчишка, лет шестнадцати, не больше. Но в тот момент она видела в его остановившихся глазах не человека, а зверя. Или себя.

— Ты как? — спросил подошедший Зимин, косясь на нее с неожиданным уважением.

Вейла вытерла камень о штаны убитого и встала.

— Нормально, — сказала она. Голос был чужой, ровный, как у Костяна. — Пошли дальше.

В тот день она поняла главное. Граница между человеком и чудовищем — это всего лишь тонкая пленка страха. Переступить ее легко. Стоит только сделать один шаг. И назад дороги уже нет.

Они шли еще две недели. Седой умер на пятый день. Просто лег на соль и отказался вставать. Косой хотел его бросить, но Костян молча выкопал яму в соляной корке и засыпал старика. Никто не проронил ни слова. Оставшаяся троица — Костян, Зимин и Косой — тащили Вейлу вперед, как талисман. Она знала, куда идти. Чутье вело ее, как собаку, натасканную на дичь.

Наконец, за очередной грядой серых барханов, они увидели это. Купол. Огромная, полуразрушенная сфера из потемневшего стекла и металла, наполовину ушедшая в соль. Вход зиял чернотой, как открытая пасть спящего зверя. Внутри было темно и сыро. Сырость здесь казалась чудом, почти кощунством. Воздух был тяжелым, спертым, пахло плесенью и чем-то сладковатым, тошнотворным.

Они спустились по ржавой лестнице в недра купола. Там, в самом центре, в слабом свете гнилушек, стоял он. Жрец. Или то, что от него осталось. Сухой старик в истлевших одеждах, с глазами, затянутыми бельмами, сидел на корточках у огромного, вмурованного в пол резервуара. В резервуаре плескалась вода. Чистая, прозрачная, живая. Она светилась изнутри слабым голубоватым светом, и одного взгляда на нее хватало, чтобы почувствовать, как отступает усталость.