Вкус твоих губ

Глава 1. Та, кто остаётся

Мира стояла на заснеженной улице и смотрела на экран телефона.

Там было сообщение. Короткое. Сухое. Такое, которое пишут, когда боятся говорить вслух.

«Мир, прости. Давай расстанемся. Ты слишком... тихая. Мне нужна та, с которой можно пойти в клуб, веселиться и громко смеяться, а ты всегда хочешь читать или смотреть старое кино. Мы слишком разные. Не звони»

Она прочитала это три раза.

Первый — не поняла.

Второй — поняла, но не поверила.

Третий — поверила, и внутри что-то сломалось с хрустальным звуком, как ёлочная игрушка, которую случайно уронили на пол.

За спиной горели гирлянды. Декабрьская суета кипела вокруг: люди с пакетами, смеющиеся пары, дети, которые тащили родителей к витрине с механическими оленями. Кто-то пил горячий шоколад из картонных стаканчиков. Кто-то целовался под омелой, приклеенной к фонарному столбу.

А Мира стояла посреди всего этого праздника — в смешном вязаном свитере с оленем, который связала ей бабушка, в джинсах и ботинках, которые уже промокли. Её тёмные волосы выбились из пучка, мороз окрасил щёки в розовый, а нос — в красный.

Она была… обычной.

Не той девушкой, на которую оборачиваются.

Не той, ради которой пишут стихи.

Она была той, с кем тепло пить чай под пледом. Той, кто помнит дни рождения всех друзей. Той, кто умеет слушать, а не говорить.

Но оказалось, этого мало.

«Ты слишком тихая», — сказал он.

А Мира вдруг подумала: он ведь никогда не спрашивал, почему она тихая. Не пытался услышать то, что она не говорит вслух. Её голос был для него просто фоновым шумом — до тех пор, пока не замолчал совсем.

Она нажала «прочитано» и убрала телефон в карман.

Снежинки падали на ресницы. Одна растаяла слезой, но Мира не плакала. Не умела плакать сразу. Сначала внутри всё замерзало, превращалось в ледяной ком, а потом… потом этот ком оттаивал где-то ночью, когда никто не видит.

Она подняла голову.

Небо было низким, декабрьским, цвета старого серебра. Где-то там, за тучами, прятались звёзды, которые она так любила разглядывать. В детстве Мира верила, что каждая звезда — это чьё-то обещание. Взрослые говорили: «не будь наивной», но она всё равно верила.

Сейчас она подумала: а вдруг звёзды тоже устают держать обещания?

Вдруг они просто гаснут — и никто не замечает?

— Эй, девушка, с вами всё в порядке? — спросил прохожий с собачкой.

Мира моргнула. Улыбнулась. Тем улыбкой, которую называют «дежурной», потому что она ничего не значит, кроме «отстаньте».

— Да, спасибо. Всё хорошо.

Неправда.

Но кто ж признается?

Она достала телефон снова. Набрала единственный номер, который помнил наизусть.

— Лен, — сказала тихо. — Он меня бросил.

В трубке помолчали. Потом голос подруги — хрипловатый, будто она только что проснулась или плакала — ответил:

— Сиди на месте. Я приду. Или лучше — ты ко мне. Родители всегда тебе рады. И Мир?

— М?

— Я купила тот шоколад, который ты любишь. С целыми лесными орехами.

Мира выдохнула. Первый нормальный выдох за последние пятнадцать минут.

— Сейчас буду.

______________________________________

Квартира Лены пахла так, как может пахнуть только убежище: корицей, старыми книгами и кошкой, которая спит на батарее.

Мира ввалилась в прихожую, медленно разуваясь. Ботинки оставили мокрые следы на линолеуме, но сейчас было не до этого.

— Ты… — Лена появилась из кухни, и Мира замерла.

Подруга выглядела так, будто её саму переехал грузовик. Светлые волосы — когда-то уложенные в модное каре — торчали в разные стороны, под глазами залегли тени, а на плечах был намотан огромный клетчатый плед, из-под которого виднелась пижама с единорогами. Не сексуальная пижама для «внезапного гостя», а настоящая — заношенная, та, в которой можно есть печенье и не боятся что она испачкается.

— Я только что разругалась со своим, — призналась Лена, хмурясь. — Сказал, что я «слишком много говорю». Представляешь? Сказал, что со мной невозможно молчать, а иногда хочется тишины.

Мира хихикнула. Истерично. На грани.

— А меня бросили, потому что я слишком тихая.

Они посмотрели друг на друга.

А потом расхохотались. Обе — одновременно, взахлёб, так, что заболели животы. Смех был горьковатым, на вкус как недосоленный кофе, но это был смех. Значит, жизнь ещё теплилась.

— Мы уроды? — спросила Лена, вытирая слёзы (от смеха или от обиды — уже не разобрать).

— Мы идеальные уроды, — кивнула Мира. — Просто нас не поняли.

Лена подхватила её под руку и потащила в комнату.

— Раздевайся. Твоя куртка промокла. И нос холодный. Я сейчас сделаю какао.