Властелины Сущего 1

Пролог. На Земле

Я проснулся после очередного запоя. Был дикий сушняк, и раскалывалась голова. Вообще-то последствия этого запоя начали накрывать ещё ночью – сушняк и головные боли. И так-то голова болит почти постоянно, а с перепоя вообще раскалывается.
С некоторым трудом встал и с досадой поморщился – спал одетым на заправленной кровати. Родители ещё спали. Включил свет в своей комнате и посмотрел на электронные часы – они показывали 5:58. С минуты на минуту в комнате родителей прозвенит старый дребезжащий будильник – папе на работу, а мама пойдёт к корове. Папа ещё работает, а мама несколько старше и заработала досрочную пенсию на тяжёлых работах. И кучу болячек. Невольно посмотрел на отрывной календарь, где была явно старая дата – четырнадцатое февраля 1997-го года. Год, конечно, тот же, а вот дата явно иная. Вполне может быть, что и месяц иной – в этот раз я что-то сорвался в запой так, что самому тошно вспоминать. Впрочем, воспоминаний не так много. Не мог же я быть целую неделю пьян на грани отрубона!
Прошёл на кухню, включил свет и тут же в комнате родителей зазвенел будильник. Я попил воды. На кухню вышла мама.
– Проспался? – недовольно спросила она.
Я предпочёл промолчать – родители запилили меня своими упрёками. Оделся в фуфайку, стоптанные валенки и поспешил выйти на улицу – разговаривать с ними совершенно не хотелось. Вышел на улицу и закурил дешёвую «Приму» без фильтра, вставив сигарету в самодельный мундштук из бузины.
Упрёки родителей вполне обоснованы: я – опять безработный. После окончания школы моя жизнь покатилась под откос. Привык в школе к тому, что все предметы давались мне легко, но совершенно не был готов к тем темпам, которые задал Политех, куда я поступил в 93-ем году. Стоило осенью того же 93-го года пропустить из-за ангины десять дней, как я уже совершенно ничего не понимал на парах. Высшая математика ещё как-то была понятна (последствия того, что ещё в школе интересовался ею), то физика стала тёмным лесом. Никак не мог привинтить высшую математику – всё время казалось, что в этой теории есть очень грубые ошибки, а функциональные закономерности притягивают явления за уши. И до ангины-то были сложности с учёбой, а после неё – вообще стали безнадёжными. После Нового года, в январе 1994-го года, я забрал документы и собрался идти в армию.
Думал идти в армию, но в середине февраля 94-го года на медкомиссии от военкомата меня обломали с ней. У меня ещё лет с двенадцати шалило сердце, и зрение было далеко от нормы. Из-за сердца признали негодным к службе в армии. В марте 94-го года я неделю пролежал в пермской больнице, где к близорукости и миокардиту добавилась и ишемия головного мозга. Из-за последнего диагноза мне ежегодно приходится по неделе лежать в Перми. Это попадает на позднюю осень, и я ненавижу вторую половину ноября и начало декабря. Как понимаю, никаких особых подвижек с этой ишемией нет: ухудшений нет, но нет и улучшений. Инвалидность не дают, однако предупреждают, что из-за инсульта могу в любой момент скопытиться. Исправить её можно с помощью операции, но за неё загнули такую цену, что мне проще подохнуть. И не факт, что я выживу после этой операции – могу стать идиотом или вообще подохну под ножом хирурга.
Я скрыл ишемию и летом 94-го поступил в Кунгурский сельскохозяйственный колледж. Учился на правоведа – колхозного юриста. Девчат там было море: только в нашей группе из тридцати пяти человек было лишь семеро парней. Только я так и не нашёл себе там жены. Хватило одной дурной компании с раскладом я один на четырёх девчат. Двоих в первую ночь я, кажется, так и не удовлетворил. Впрочем, потом я реабилитировался, и умудрялся в ночи с субботы на воскресенье ебать всех четверых до того, чтобы они умоляли меня выбрать кого-то из них. Хотя, вся четвёрка сразу были редко – на выходные кто-то из них уезжал домой. Только с окончанием их учёбы они разъехались – они были моими ровесницами и учились уже на последнем курсе. Потом они писали мне письма и предлагали приехать к ним, но я тогда сглупил – не ответил ни на одно из тех писем, так как на второй год своей учёбы там едва не сошёлся с пятнадцатилетней девчонкой по имени Алёнка. Меня даже не остановил её совсем юный возраст. Впрочем, я ебал её так, чтобы не было последствий в виде детей. В прошлом году мы с ней расстались: я закончил учёбу и вернулся домой в родной посёлок, а она продолжила учиться. В последний раз мы виделись (и ебались) где-то в конце октября прошлого года, но потом немного поругались. Вот тогда я рискнул несколько раз кончить в неё – она уверяла, что вне того периода, чтобы залететь. Уже накануне Нового года она написала письмо, в котором приглашала встретить Новый год вместе, но я тогда несколько забухал. Правда, встречать его она предлагала всё в той же общаге Кунгура – кажется, она окончательно разругалась с родителями и не бывает у себя в деревне. Меня ж в новогодние праздники едва хватало на то, чтобы похмельно-полупьяно ходить на работу, хотя новогоднюю ночь я отдыхал. Можно бы и восстановить ту связь, но стыдно появляться перед ней. Что я ей могу предложить сейчас? Ничего! Алёнка из ещё более глухой деревни, где вообще нет никаких перспектив – по её словам, деревня представляет из себя полтора десятка дворов, а школа находится в соседнем селе.
Летом и осенью прошлого года пытался искать работу в Перми и Кунгуре, однако не срослось – требовался опыт работы и желательно высшее образование. Ну, или блат, которого у меня не было. В ноябре даже был готов идти работать на завод в Перми, но медкомиссия не пропустила – врачи, заразы, всё ж вписали мне ишемию головного мозга. С помощью сестры Светки (которая работает воспитателем и, вроде бы, уже преподаёт русский язык и литературу) в декабре устроился в школу сторожем, но начал попивать и в начале этого месяца меня попросили оттуда – начал водить туда компании собутыльников. В этих компаниях даже бывали старшеклассники со старшеклассницами. За одну такую компанию Светка обматерила меня, пригрозив тюрьмой – в компании, которая была у меня накануне увольнения, были пятнадцатилетние девочки, одну из которых я чуть не выебал.
Четырнадцатого февраля, получив расчёт, я ушёл в запой. Вроде бы, часть денег отдал маме на продукты, но не меньше половины остатка пропил с друзьями – с Саней Папиным, Саней Дунаевым и Вовой Бутовым. Начинал пить с Папиным и Дунаевым. Утром пятнадцатого похмелялся с Толиком Тиуновым, которого встретил у бабушек, которые торговали бражкой. Потом меня понесло до матери Вовы Бутова, который собирался приехать. Он приехал днём, и вечером я пил с ним, где и заночевал. Впрочем, мать Вовы, тётя Вера, тоже выставила бражку. Кажется, это было вечером того же пятнадцатого февраля. Вроде бы, вернулся домой к вечеру шестнадцатого, но это неточно – зашёл к Сане Дунаеву, где в компании с ним и его матерью, тётей Любой, выпил до провалов в памяти. Это всё, что я помню из этой пьянки.
Из дома вышел папа и прошёл в сторону туалета. Я пытался споить и родителей, но они ограничились лишь одним вечером четырнадцатого, а пятнадцатого, когда я похмелялся с Толиком Тиуновым, они уже не пили. Вспомнил, как вечером четырнадцатого сидел с ними, Папиным и Дунаевым за столом, а по телевизору шёл какой-то детектив. Вроде бы, «Коломбо».
Я проследил, как папа сходил в конюшню, где почистил навоз и сбросил сена с сеновала. От сигареты и похмелья меня начало тошнить и в конце концов вырвало. Кажется, у Вовы я пил не вчера или позавчера – с одной браги меня не должно так ломать и мутить. Вспомнил, что пил у Дунаева технический спирт с привкусом палёной резины.
Из конюшни вышел папа и закурил.
– Все деньги пропил или что-то осталось? – с сочувствием спросил он, когда меня перестало рвать, и я опять закурил.
– Не должен всё пропить, – ответил я, хотя ещё не проверял свои заначки и карманы одежды, – Какое сегодня число?
– У! – протянул он с сочувствием, – Как всё плохо!
– Двадцать четвёртое февраля? – спросил я.
– Нет, только семнадцатое февраля, – ответил он.
– Блин! – с досадой сказал я, – Хорошо я погулял! Воспоминаний – как от целой недели!
– На хрена вчера пил с Длинным? – спросил он, – Он же явно опять угощал тебя «синюхой»!
– Вполне может быть, – поморщился я, вспомнив квартиру матери Сани Дунаева и привкус жжёной резины во рту – после опохмела с утра в субботу, пятнадцатого, я зашёл ещё и к нему, где продолжил похмеляться. Кажется, даже немного поспал у него и ушёл до Вовы уже ближе к вечеру. Саня после армии устроился на железную дорогу и частенько таскал домой тормозную жидкость от какой-то техники, которую после некоторой обработки вполне можно было пить, однако это была та ещё отрава! Вова же буквально через пару месяцев после возвращения из армии устроился в охрану какой-то тюряги в самой Перми. Теперь бывает у матери не чаще одного раза в месяц. Вроде бы, тоже с деньгами напряг, хотя есть какое-то едва ли не натуральное довольствие. Типа получает продукты.
– Он тебя вчера и привёл домой, – сказал папа о Длинном, – Говорил, что ты к нему завалился часов в семь вечера, а привёл домой часов в десять.
Значит, после отъезда Вовы Бутова я больше нигде не был – напился у Длинного, и он проводил меня домой.
– Как понимаю, ни сегодня, и даже ни завтра, ты никуда не едешь, как обещал в пятницу? – спросил он.
– Нет! – ответил я, – Теперь только через неделю. С Вовой договорился, что он за эту неделю попытается что-то подыскать мне.
Это было ложью – Вова и сам-то с трудом в Перми нашёл работу. И то это было по профилю армейской службы второго его года – устроился охранником в колонию. Я ему в этот раз ещё денег в долг дал. У него были напряги с деньгами. Говорит, что должны выдать в начале этой недели.
«К чертям собачьим такую жизнь! – опять вернулись мрачные мысли, которые начинали преследовать меня в конце 93-го года, – Даже в крупных городах нет работы! С моим образованием мне там точно не найти работы – сейчас этих юристов со средним специальным образованием выпустили столько, что мне там точно не найти работу. В Кунгуре и своих с таким образованием хватает. Даже из нашего выпуска в семьдесят человек было человек сорок из Кунгура, а есть ещё два бывших техникума (теперь они тоже колледжи), которые тоже выпускают таких же юристов. В Перми же вообще труба – там чего стоит один Универ с его высшим юридическим образованием! С развалом СССР вообще невозможно стало жить! В посёлке работы практически нет. Раньше в нашей школе нас пугали, что, если не будешь учиться, то пойдёшь в леспромхоз баланы (брёвна) катать или сучки в лес рубить. Сейчас и такой работы нет! Леспромхоз на ладан дышит. В лесхозе (точнее, в лесничестве) тоже практически нет работы. Папа хоть и устроился туда электриком-сварщиком-слесарем, но денег от его работы мы практически не видим – оплата идёт товарами. По осени получил два мешка гречки. Уже тошнит от этой гречи! Греча с мясом, греча с фаршем и просто гречневая каша! Не огород бы с коровой – вообще бы было туго. От огорода – картошка, морковь и прочие овощи, от коровы – молочные продукты, и от телёнка – мясо. Плюс от леса – грибы и ягоды. Приходится пахать на огороде и покосе, а также колесить пёхом по лесам при сборе малины, земляники и грибов… К херам! Всё! Мысль созрела окончательно! Сегодня же иду на железку и бросаюсь под поезд!..»
О своих мыслях я, само собой, ничего не сказал папе. Мне опять стало очень плохо. Я, словно в тумане, затушил сигарету в пепельницу на крыльце и прошёл домой. С трудом разделся и прошёл в свою комнату, где упал на кровать.
Полчаса приходил в себя, потом попил с папой чаю, и опять ушёл в комнату. Теперь сел за стол и решил написать предсмертную записку. К тому же, денег осталось вообще гроши – едва ли хватит доехать до Закамска, где живёт Вова. Выходит, что я отдал ему почти все деньги, что оставлял себе.
Мысли топтались на месте. Я три раза с трудом написал записки с разным текстом и корявым почерком – и так-то руки потряхиваются, а с похмелья совсем не слушались. Даже чай пил с трудом – трясло так, что с трудом держал в обеих руках кружку. Изорвал неудачные записки и в конце концов остановился на самой короткой: «Простите меня за всё. Я не хочу так жить!»
Вышел из комнаты и закинул в печку, которая уже топилась, неудачные записки. Последний вариант оставил на столе, но текстом вниз.
– Далеко собрался? – насторожился папа, когда я одевался уже в «выходную» фуфайку и «парадные» валенки.
Он уже почти собрался на работу, но не торопился – явно дожидался, пока мама вернётся от коровы. Я посмотрел на настенные часы, где было уже 7:45. Папа явно опоздает на работу. Впрочем, едва ли на пять минут. Как понимаю, опоздает на разнарядку. Я бы тоже на его месте особо не торопился на неё – и так скажут, чем заниматься в течение этого дня или даже недели.
Невольно поймал себя на мысли: «Куда девалось время?» Выходит, я успел вздремнуть или так долго сочинял предсмертную записку.
– Не могу лежать, – соврал я, – Пойду погуляю по лесным дорогам. Подышу свежим воздухом.
– Карманы выверни! – с угрозой сказал он.
В другой раз я, может быть, и возмутился такой просьбе, но сейчас мне стало всё равно, и я без возражений показал содержимое карманов – в них были лишь документы (паспорт, военный билет и трудовая книжка), спички и пачка «Примы» без пары сигарет. Он не поверил мне – пролистал паспорт с военным билетом и проверил карманы – чтоб в них не было денег.
– Зачем документы взял? – с сомнением спросил папа.
– Они у меня тут лежат с четверга, – ответил я, – Как ходил за увольнением, так и болтаются в карманах. Пусть болтаются!..
– Только в долги не лезь, – сказал он с сомнением.
– Прости меня, папа, – сказал я и вышел.
Я вышел на дорогу и осмотрелся.
«Может быть, и не стоит бросаться под поезд? – шевельнулась мысль, – Может быть, стоит ещё немного потерпеть и посмотреть, чем закончится эта разруха в России? Что, если Россия выкарабкается из этой пропасти? Да, и даже рухнет в неё, развалившись на части, может быть, кусочки под внешним управлением (Запада) будут жить лучше, чем сейчас? Глядишь, появятся новые рабочие места?»
С такими невесёлыми мыслями я повернул не в сторону железной дороги, а в сторону леса – мы жили на окраине посёлка. Дорога там не заканчивалась – лесхоз за нашими огородами поддерживал зимой дорогу – вывозил или вытаскивал из леса древесину из санитарных рубок. Да и трактора, которые чистили улицы, зачастую делали очистку улиц в один прогон – проезжали по нашей улице, а потом уходили на соседнюю. За огородом я свернул направо, где была лесхозовская дорога в лес. Захотелось курить, но решил воздержаться – опять может накатить рвота и головокружение.
Стояла довольно тёмная ночь, хотя сугробы и дорога вполне угадывались. Я заметил, что при направлении к речке вправо, прочь из посёлка, уходит какое-то ответвление, а основная дорога продолжается по окраине посёлка. Мне стало интересно, в каком месте лесхоз работал в этот раз – это ответвление должно было выйти на противопожарную Грань, в той её части, где уже было болото. Впрочем, в середине февраля на том болоте вполне ожидаемо валить лес. Признаться, прожил почти двадцать один год, а те места для меня до сих пор являются своего рода «белым пятном» – в то болото и дебри не было никакого желания лезть. Да и что там искать? Грибов там точно не может быть. А вне грибного сезона там вообще нечего делать – малинников там тоже нет. Да и там такой бурелом, что ноги можно переломать. Ещё и встречаются ямы от завалившихся деревьев – там болотистая местность.
Наступили утренние сумерки. Планы о самоубийстве как-то отошли в сторону. К тому же, я планировал совершить это самоубийство ещё до восхода солнца. В темноте проще затеряться. Сейчас же придётся делать это при свете солнца. Явно заметят те же железнодорожники…
Внезапно меня накрыл какой-то сноп света, и я потерял сознание…

Глава 1. На корабле: камера 1

– Серый, просыпайся! – разбудил меня радостный знакомый картавый голос, – Хорош спать!
– Вова, блин! – возмутился я, опять чувствуя жуткое похмелье, – Какого хрена?..
Я открыл глаза и невольно замер. Надо мной был серо-металлический потолок. Такими же серо-металлическими были и стены. И они светились. Светились не только стены и потолок, но и пол. Отовсюду шёл мягкий белый свет. Я осмотрелся. Мы были в какой-то комнате три на пять или шесть метров – с моей стороны был проход куда-то чуть в сторону. Я лежал на какой-то кровати или её подобии с небольшим подъёмом в области головы. У противоположной стены была такая же кровать, на которой лежали шапка и бушлат Вовы. У третьей стены было ещё одно ложе, на котором был кто-то в настоящем тулупе и огромных валенках, в которые вполне могли войти ноги, одетые в ботинки. У четвёртой стены был отгорожен угол. Из-за перегородки было не видно, что там, но напрашивались мысли об унитазе и раковине. Всё это я видел несколько смутно из-за моего плохого зрения.
– Какого хрена?! – возмутился я опять, – Где мы? Или это сон? И где мои очки?
– Хрен его знает! – ответил Вова и глянул на часы, – Про твои очки я тоже ничего не знаю, а о времени кое-что могу сказать. Я тут уже не меньше десяти часов, и часа три, как на ногах, но ничего не прояснилось. Сперва, с час назад, этот хмырь явился, а минут пять назад – ты…
– Сам ты хмырь! – огрызнулся человек в тулупе.
– О! – с сарказмом ответил Вова, – Очнулся?
– Вроде бы, – ответил тулуп и зашевелился.
Следом за ним зашевелился и я. Похмелье не желало отпускать, и от резкого движения перед глазами поплыли круги.
– Э, Серый! – с опаской сказал Вова, – Ты всё ещё с похмелья?
– Ну, да, – ответил я, – Сколько сейчас времени?
– Без четверти десять утра, – ответил Вова, глянув на свои «Командирские» часы.
– А мои ходики сдохли, – сообщил «тулуп», и я заметил у него какие-то электронные часы.
– А число? – спросил я.
– Семнадцатое февраля, – ответил Вова, – Ты, Серый, что, вчера ещё догнался, что ли?
– Ну, да, – ответил я, – Посадил тебя на электричку, а потом взял ещё спирта на пол-литра и распил его с Длинным. Он, зараза, почти и не пил, и мне пришлось выпить почти пол-литра – он выпил-то пару рюмок. Мол, на работу в понедельник. Вроде бы, потом ещё выставил своей «синюхи». Смутно помню, как пришёл домой.
– Доколобродишь пьяным! – покачал он головой с осуждением, – Замёрзнешь к херам!
Я промолчал о своих последних мыслях. Получается, те мысли были буквально час назад.
– А ты что помнишь последним? – спросил я, разгоняя последние мысли.
– Чего там помнить! – проворчал Вова, – Я до Перми доехал, но домой так и не попал. Шёл через пустырь недалеко от дома, вспышка, и я просыпаюсь тут…
– До Перми?! – оживился «тулуп», – Вы оба пермские?
– Почти, – ответил Вова, – Серый живёт в деревне, где мы выросли. Я живу в Перми около года – в мае будет год. А ты откуда?
– Из Закамска, – ответил «тулуп».
– И чего так вырядился? – хмуро спросил я, думая, не закурить ли.
– На рыбалке был, на Каме рыбачил, – ответил он.
– И во сколько это было? – спросил Вова.
– Ну, на Каму я пришёл где-то около шести утра, – начал рассказ «тулуп», – Думаю, просидел там не больше часа…
– Псих! – возмутился несколько удивлённый Вова, – В такой дубак сидеть на льду и ветру!
– Жрать захочешь – выйдешь! – ответил «тулуп» недовольно.
– А тебя откуда, Серый, выцепили? – спросил Вова.
– Из леса, – недовольно ответил я и сел на своей кровати, потеснив Вову.
– И что ты там делал? – спросил он ошеломлённо, глянув на свои часы, – Я что-то не совсем тебя понимаю. Ты вчера догнался, пришёл домой и… И?!
– Уже под утро начало нагонять похмелье, и я решил проветриться, – ответил я, – Встал едва ли не раньше родителей – за несколько минут до будильника. Вышел из дома и решил погулять по лесу. Похитили в как раз в сумерках.
– Часов в восемь, – ответил «тулуп», – Сейчас начинает светать примерно около восьми.
– Нет, несколько позже: в 7-45 я вышел из дома, и не меньше сорока минут бродил по лесным дорогам, – сказал я.
– Тебя как зовут и чем занимаешься? – спросил Вова, обратившись к «тулупу».
– Лёха, – представился «тулуп», – Лёха Васильев. Живу в Закамске. Работаю на пороховом заводе. Доработал до первого отпуска. Вот и решил подзаработать рыбалкой чуть больше, чем обычно – так-то и в рабочие дни успевал на пару часиков сходить на рыбалку. Хоть и не любитель рыбных блюд, но жрать-то что-то надо. И не одну рыбку с водичкой, а ещё б туда чего-нибудь покрошить и сыпнуть. Да и хлебушка надо бы к этой ухе, – и он с вопросом посмотрел на нас.
– Кучеряво живёшь! – с некоторой завистью сказал Вова, – Я прошлым летом тоже присматривался к рыбалке, однако так и не собрался ни разу. К тому ж для рыбалки тоже надо кое-какие снасти…
– Снасти – ерунда, – усмехнулся Лёха, – Мог бы хоть с ивовой удочкой выйти – никто бы ничего не сказал. Только едва ли поймал бы что серьёзное.
– А что с армией? – спросил Вова, – Что-то ты молодо выглядишь.
– Летом 95-го вернулся домой, – ответил он и поджал губы.
– Чечня? – спросил Вова с пониманием, так как сам прошёл через неё во время первого года службы.
– Она самая! – скривился Лёха, – Комиссовали по ранению и контузии.
– И с таким диагнозом взяли на пороховой завод?! – возмутился Вова.
– Ну, не просто так, а по блату, – усмехнулся Лёха, – Есть там в начальстве кое-какие дальние родственники. Протащили на работу, где не надо прикладывать силу.
– И где был в Чечне? – спросил Вова.
– Много где, – уклончиво ответил Лёха.
– Не боись, мы – не шпионы, – ответил Вова, – Я сам побывал в Чечне. Был там с октября 94-го по март 95-го. Был под Гудермесом в составе ВВ МВД. Сводный полк Поволжья…
– Э! – возмутился Лёха, – Вообще-то мы давали расписку о том, чтобы не рассказывать о той службе!
– Можешь ту расписку, если найдёшь, засунуть себе в жопу! – ответил Вова, – Как понимаю, нас похитили инопланетяне.
– Ну, много где побывал, – ответил Лёха под нашим вопросительным взглядом, – Ранение и контузия – под Бамутом. Ранения – не такие и серьёзные: чуть осколками посекло. Лишь три едва поцарапали и один пробил ногу. Три месяца госпиталей – и комиссовали.
– Меня тоже из-под Гудермеса отправили в госпиталь, но не комиссовали – отправили проходить службу в колонию – я в Чечне всего лишь загнил, – ответил Вова, – Правда, загнил так, что, по словам врачей, ещё б недельку – остался бы без ног ниже колен. Семь месяцев прослужил в Ижевске на вышке.
– А зовут как? – спросил Лёха.
– Владимир Бутов, – представился Вова, – Можно просто Вова. Дембельнулся в декабре 95-го. После армии потыкался в поисках работы и приткнулся в колонию в Перми. Сперва жил у армейского друга, а сейчас снимаю комнату в коммуналке в том же Закамске. Родом – оттуда же, откуда Серый... Блин, едва ли стоит тебе объяснять, откуда мы! Сейчас это такая дыра, что просто нет слов – только мат и слюни!
– Серёга Ковшов, – представился я, – Безработный, в армии не служил. Врачи нашли какую-то опухоль в голове, которую наши врачи не берутся оперировать, а платно – нет денег. Да и не факт, что выживу после той операции – могу и идиотом стать. В последний год спиваюсь. Достало уже всё!..
– Кого этот развал Союза не достал! – проворчал Лёха.
Я и Лёха встали и разделись. Ложе оказалось каким-то странным: на вид – едва ли толще пяти сантиметров, однако при нажатии было словно поролоновым. Когда садишься или ложишься на него, то оно прогибалось под нами так, словно под нами был поролон толщиной не меньше двадцати сантиметров.
Лёха снял свои безразмерные валенки, в которых оказались ещё и армейские ботинки. Под тулупом он был одет ещё в два свитера и тёплую рубашку. У меня же под фуфайкой были лишь свитер и старая простая рубашка. Вова тоже разделся – при похищении на нём кроме бушлата был ещё военный камуфляжный костюм. Он скинул куртку и остался в одной футболке неопределённого грязно-зелёного цвета.
Вова и Лёха начали выяснять, где они живут, но мне их ориентиры и даже остановки ничего не говорили – я не бывал в Закамске. Вроде бы, получалось, что они живут едва ли не в соседних домах.
– Есть что-то попить? – спросил я – меня опять начал накрывать похмельный сушняк.
– Там! – ответил Вова, – Хозяева этой конуры воспроизвели там унитаз, раковину и кран. Вода льётся лишь тогда, когда подносишь под кран руки.
Я прошёл за перегородку и попил. Вернулся на своё место и сел на лежак. Лёха и Вова тоже сходили туда и вернулись.
– Как думаете, кормить нас тут будут? – спросил Вова, – Я ж почти сутки ничего не ел. Как с тобой, Серый, поели вареников с картошкой, так и всё!..
Раздалось какое-то шипение, и около наших кроватей, около ног, открылись стены и оттуда выехали накрытые столики. Правда накрыты они были одной миской с какой-то непонятной кашей и с плоской ложкой рядом. Мы быстро сообразили и пересели к этим столикам.
Каша оказалась несколько странной по консистенции (густой кисель или клейстер), однако достаточно вкусной. Даже я съел её, хотя с похмелья обычно минимум день ничего не лезет. Под сочувственными взглядами с трудом доносил ложку до рта – в этот раз «Паркинсон» никак не хотел отпускать. После этого обеда с опаской закурили – боялись дождика от пожарной сигнализации. Дождика не было, однако под потолком приоткрылись какие-то щели, и весь дым ушёл туда. После перекура меня начало клонить в сон. Я разложил фуфайку, снял валенки и завалился на свою лежанку. Поворочался и, хоть и было тепло, накрылся фуфайкой. Последним прилёг Вова, и свет потух. Стоило прикрыть глаза, как я провалился в сон. Только засыпая, я сообразил, что нам могли подмешать что-нибудь в воду и пищу…

Глава 2. На корабле: камера 2

Мне снилось, что меня сперва раздели, а потом положили на какое-то другое ложе. Кто меня раздевал, я не видел – лишь какие-то смутные серые тени с чем-то большим за спиной (с крыльями?). Потом был провал в сон без сновидений или даже потеря сознания. В какой-то момент пошли какие-то странные сны. Мне снилось, что меня учат едва ли не всем земным языкам, а потом и какому-то неизвестному языку с совершенно иной логикой.

Не знаю, сколько продолжалась та учёба, но она наконец закончилась, и я опять провалился в сон без сновидений. Вскоре этот сон сменился сновидениями. Были какие-то мрачные сны, в которых я бродил в каком-то сумраке или даже в полной тьме. Были какие-то странные образы – какие-то серые, светлые, призрачные и страшные тёмные образы. Светлых было едва ли дюжина, тёмных – десятки тысяч, а серых было несколько миллиардов! И были какие-то призрачные образы, которые подвергались унижениям. Этим призрачным не было числа! Серые и светлые образы, включая меня, пытались защитить призрачные образы от бессмысленной жестокости тёмных образов. И это творилось не около меня, а в масштабах всей вселенной! Около меня было едва ли три мутно-светлых образа и дюжина таких же мутно-серых, но не меньше сотни ярко-выраженных серых. Только Серость ярко-выраженных серых образов пугала больше, чем далёкие откровенно-тёмные образы. Было и несколько тысяч призрачных образов, которые были вообще какими-то нейтральными. Я опять провалился в сон без сновидений…

– Какого хрена?! – меня разбудил девичий возмущённый голос, – Что он тут делает?!

– Э! – возмутился такой же девичий голос.

Я был совершенно в иной камере – более просторной. Примерно восемь на пятнадцать метров. И вместо лежанок Лёхи с Вовой в этой камере было гораздо больше лежанок, которые тоже были расположены вдоль трёх стен. Около четвёртой стены были какие-то ширмы-перегородки. Но не это бросилось мне в глаза, а то, что все лежанки были заняты голыми девчатами лет двадцати на вид. Я был в противоположном от перегородок углу. Стоило мне повернуть голову, как я увидел явно ещё спящую девушку. Та девушка спала на спине, а её ноги были чуть раскинуты и открывали мне вид на её пизду с тёмной порослью на лобке.

– Какого хрена?! – тоже возмутился я, обнаружив, что не только сплю нагишом, но у меня стояк, который ещё больше усилился от вида на пизду незнакомой девушки.

Невольно я отметил, что прекрасно вижу без очков, а голова совершенно не болела. Не было почти постоянной тянущей боли, которая временами приводила даже к потемнению в глазах. Мало того, во рту пропали коронки с мостиком – в начале одиннадцатого класса я выбил передние зубы, и мне пришлось вставлять мостик, который опирался на коронки. Пропали даже все дырки в зубах. И пропал постоянный тремор рук, который в последнее время проявлялся даже в трезвом состоянии – без похмелья и волнения. Тут же причин для волнения было более, чем достаточно. Но руки не трясло!

Несколько девушек завизжали, словно увидели нечто ужасное. Я поспешил сесть и прикрыть пах, но не смог скрыть то, что у меня стояк на грани разрядки. Теперь я был не в трёхместной камере, а в камере на тринадцать человек: три лежака, считая мой, были напротив стены с перегородками, и по пять – по бокам. От визга и крика трёх девчат проснулись и остальные. Я в шоке обнаружил, что являюсь единственным парнем на двенадцать девчат. И все мы нагишом!..

Минут десять ушло на то, чтобы успокоиться. Не только наиболее впечатлительным девчатам, но и мне. Я впал в панику от того, что они могут грохнуть меня. Опять же отметил, что нет тремора рук, хотя причин для него было очень даже много. Между делом рассмотрел своих сокамерниц. Все двенадцать были не только молодыми, но даже юными. Едва ли кому-то из них было больше двадцати лет. Впрочем, одной блондинке было явно больше двадцати лет, но меньше двадцати пяти. Двум было явно лет пятнадцать, или их развитие задерживалось: маленький рост, едва заметная грудь и жиденький пушок на лобке. И все минимум симпатичные, а половина – настоящие красавицы.

– И что будем делать? – спросила блондинка, когда вопли утихли, и слышались лишь всхлипы некоторых девушек.

Я прислушался к тому, что она сказала и невольно поймал себя, что сам мыслю и говорю на каком-то ином языке. На том же языке были все наши вопли.

– Ебаться? – с улыбкой спросила явно мулатка, которая была, как и блондинка, ближе к перегородкам, но справа от меня, – Думаю, нам ещё и предстоит за это побороться, – и она не только убрала руки от груди, но, сидя на краю лежака, закинула левую ногу на лежак и раскрыла моему взгляду вид на свою пизду.

– Этого нам не избежать, – улыбнулась блондинка и тоже убрала руки от груди, но из-за того, что она сидела несколько иначе, я не мог видеть её пах так, как у мулатки.

Раздалось шипение, и из стены вынырнули столики с кашей и ложками.

– Извиняюсь, но сперва надо поесть! – опомнилась мулатка и передвинулась к столику.

Я почувствовал, что тоже голоден, и пересел на противоположный от изголовья край. Брюнетка, пизду которой я увидел первой, с опаской пересела ближе к моему лежаку. Как понимаю, наши порции на столиках примерно метр на метр выскакивали около подножья наших лежаков. От криков, воплей и истерик некоторых сокамерниц у меня спал стояк, а чувство голода окончательно погасило его.

Я съел свою порцию каши в числе первых. В этот раз каша дополнялась напитком типа жидкого киселя, и я пил его не спеша, начиная осматриваться. Две девушки в одном со мной ряду сидели спиной ко мне, я сидел боком к десяти девушкам, пять девушек сидели ко мне боком и спиной, а пять – боком и лицом. Я обратил внимание, что у всех причёски в некотором беспорядке. Впрочем, после сна это вполне ожидаемо.

Глава 3. На корабле: камера 3

Мне опять снилась какая-то иная реальность. В этот раз я уловил, что есть некоторое огромное здание или корабль, на котором больше сотни ярко-выраженных серых образов, пара мутно-светлых, дюжина мутновато-серых и порядка десяти тысяч призрачных образов. Сперва около меня был лишь один мутно-светлый образ, один мутно-серый и десять призрачных. Мутно-серым образом был образ Сэм. Я метнулся к светлому образу, который был на месте Насти, но невольно отпрянул – около Насти начал формироваться тёмный образ. И не настолько мутные, как прочие, а ярко-выраженный! Что называется, переведя дыхание, я начал искать остальных сокамерниц, и тоже увидел около них формирующиеся образы. Только у остальных десяти сокамерниц были такие же призрачные образы. Лишь у Сэм никого не было.

Я попытался понять, куда перенесло Вову и Лёху, и кто окружает их. Почти сразу же наткнулся на Вову, в котором был светлый образ. Если у Насти был какой-то мутно-светлый образ, то у Вовы был сияющий образ. И я уловил признаки пола у этих сущностей – у Вовы был несколько иной оттенок, чем у моих сокамерниц. Вова был в компании с одной девушкой, которая имела оттенок призрака. Нашёл и Лёху Васильева – тот имел оттенок призрака, и около него был лишь один призрачный образ. Проверил здание или корабль. На десять с лишним тысяч сущностей было лишь пять мужских образов, считая меня, которые были людьми. Все остальные были женскими образами. Все ярко-выраженные серые образы были женского пола, но несколько иной внешности – вместо фигур типичных землянок я видел нечто рафинированно-красивое. Кажется, их внешность была копией ангелов в женском обличии: высокие красивые девушки с огромными крыльями (от пяток и до метра над головой в сложенном состоянии). Только цвет волос и оперения крыльев был какой-то серый. Кажется, эти наши похитительницы были ещё и выше нас – не ниже двух метров. Впрочем, у одного из этих ярко-серых образов была рафинированная Серость. Более яркая, чем у остальных. Эта Серость была даже ярче Света Вовы.

Произошло какое-то моё перемещение, и я остался, как понимаю, в камере с одним Серым образом, а вместо остальных появились иные призрачные образы. Из прежних около меня была лишь Сэм. Изменилось моё окружение: вместо остальных одиннадцати прежних девчат было только пять новых. Невольно отследил изменения около остальных девчат. Девчата из нашей камеры попали в отдельную камеру без всяких дополнений и исключений.

Всё оборвалось визгом девушки, которая разбудила меня.

– Что случилось? – спросил другой голос по-русски, как мне показалось, с места Шу.

– Вы чего?! – возмутился сонный голос Сэм по-русски.

Только голос Сэм прозвучал не из противоположного угла, а с соседнего лежака, где спала Ханна.

– Вы кто? – раздался девичий голос тоже по-русски.

Я неохотно открыл глаза. Наша камера изменилась – стала короче. Вместо пяти кроватей вдоль боковых стен было лишь по две. Сэм переместилась на соседнюю со мной кровать, на лежак Ханны. На других лежаках были совершенно незнакомые девушки. Несколько взлохмаченные – по современной российской моде, что я видел в Перми при поездке в поисках работы.

– Пиздец! – произнесла Сэм, переняв от меня этот возглас, – Нас переместили в другую камеру!.. Чего визжишь? Голого мужика не видела?

– Нет, – выдавила девушка напротив неё – именно она закричала, увидев меня.

– Э! – возмутились почти все, кто присутствовал в камере: наши лежаки пришли в движение – начиналась мойка.

Я, как и прочие, поспешил соскочить со своего лежака. Противиться этой мойке не имело смысла. Даже за ширмами-перегородками были эти струи воды, а унитазы и раковины пропадали. При мойке струи воды били со всех сторон, и вода доходила до пояса, а потом быстро уходила в открывающиеся щели между стенами и полом. Сэм, ничуть не стесняясь меня и прочих девчат, быстро подмылась и прижалась ко мне.

– Предлагаю устроить им шоу, – сказала она достаточно громко, – Ну?..

Меня не надо было уговаривать – я после сна был со стояком. Я обнял Сэм, но её этого было мало: она увлекла меня к стене, а потом буквально запрыгнула мне на талию.

– Блин! – прорычала она от боли, насадившись на мой член, – Опять я была девственницей! За что?!.

Я развернулся и, прижав её к стене, начал двигаться в ней. Остальные девушки в шоке смотрели на нас.

Вместо обычных пяти минут мойка длилась минут двадцать, однако в этот раз вода поднялась чуть выше колен – пока я не кончил в Сэм и не вынул из неё член. Водные струи сменили струи горячего сухого воздуха. Наши сокамерницы поспешили за ширмы – явно за расчёсками. Мы чуть задержались, целуя друг друга. Раздалось шипение, и лежаки вернулись на место, потеснив нас от стены моим. Мы сели на мой лежак.

– Я схожу за расчёской, – с улыбкой сказала Сэм и оторвалась от меня, – Иначе опять буду пугалом!

Девушки вернулись на своё место и скромно сели на свои лежаки, прикрываясь от меня. Продолжали расчёсывать свои волосы. Вернулась Сэм и, критически осмотрев мою причёску, причесала меня. После этого занялась своей причёской.

– Что смотрите так, словно мы выебали вас? – спросила Сэм, закончив с причёской.

– Именно этого и хочется, – огрызнулась девушка с соседнего со мной лежака, на котором в прошлой камере была Галя Романюк.

– Серёжа? – с улыбкой спросила меня Сэм.

Глава 4. На корабле: последняя камера

Потянулись условные дни моей практически беспрерывной ебли девчат, а потом и женщин лет до пятидесяти, которые выглядели не старше двадцати пяти лет. Камеры сменялись раз в три-семь субъективных дней, но со мной непременно были Сэм, Оленька и ещё нескольких девушек. Впрочем, Сэм и Оленька держались около меня дольше всего. Численность девчат в этих камерах колебалась от двадцати до пятидесяти пяти человек. Пятьдесят пять было лишь один раз, и я чуть не помер за ту неделю. После того количество девчат не превышало тридцати. Смена камер происходила тогда, когда больше половины моих сокамерниц получали беременность. Так длилось, кажется, до середины августа. Примерно десятого августа после очередной смены камеры я не нашёл около себя ни Оленьки, ни Сэм, но из прежней камеры была Света Царапова.
Света Царапова присоединилась к нашей троице за пару месяцев до той камеры. Света была несколько старше меня – родилась двенадцатого июля 1974-го. С ней было настолько же легко, как с Сэм и Оленькой. Мало того, у нас даже нашлись кое-какие общие темы для разговоров. К тому же, она была из Пермской области, из Пермского района, который я практически не знал.
При всякой попытке сна я пытался понять, что происходит около меня. Кажется, я уже научился находить знакомых мне людей. Впрочем, всё было не так просто. Я не мог найти Землю, и всех, кто остался там. Количество разумных существ постоянно менялось, и было не таким и большим, как при первом моём обследовании вселенной. Какие-то иные существа неожиданно появлялись в этой новой вселенной и так же неожиданно исчезали из неё. Лишь, как понимаю, не менялся состав населения нашего звездолёта.
Прошлые мои девчата были где-то не так далеко от меня, и были абсолютно спокойны – похитители кормили их какими-то успокоительными. У первых из них уже были явственные животики. Я с досады чуть ли не ревел белугой – похитители сделали из меня быка-производителя. За это время от меня забеременело около тысячи девушек. И, как я понял, я больше никогда не увижу ни этих девушек, ни, тем более, наших с ними детей. Меня пугала настоящая тьма в ребёнке Насти из первой девичьей камеры. С другой стороны, ребёнок у Сэм, который проявился в этот раз, тоже пугал – это была концентрированная Серость. Почему-то я больше боялся Серости в некоторых своих детях, а Серость у малышки Сэм ужасала меня до тремора в руках – там была ещё большая Серость, чем у ангелов, похитивших нас. Я даже знал имя той главной Серости, похитившей нас – Кейгватор.
Вова, Лёха и ещё два парня были в несколько иных условиях – у них гарем вырос лишь до десяти-пятнадцати девушек. Пополнение девушек около них было обусловлено тем, что их девушки тоже забеременели. И у них забеременевших девушек не убирали в другие камеры.
За это время мне удалось выявить некоторую статистику похищений девушек с Земли – из тысячи девчат, которых мне пришлось ебать, было очень много девушек из Пермской и Свердловской областей, а также с юга США, Кубы и островов Карибского моря. Две трети девушек было именно со Среднего Урала и точно больше восьмисот были из бывшего Советского Союза, включая Среднюю Азию и Прибалтику. Даже из густонаселённых регионов Земли было не так много девушек – было едва ли по десятку из Китая, Индии, Европы и Африки. Впрочем, может быть, похитители как-то разобрались с особенностями наших народов и подсовывали мне соотечественниц и американок.
Внезапно я отметил, что беременны практически все девушки! Похитительницы явно искусственным образом оплодотворили почти всех! Мало того, даже наши похитительницы были беременны. У детей ангелов была та же рафинированная Серость, как у нашей с Сэм малышки. От такого открытия я проснулся, не успев выяснить, от кого забеременели те, кто ни с кем не ебался на этом звездолёте.
Я проснулся без Сэм, хотя мы от страха потерять друг друга непременно засыпали, обнимая друг друга. Мы понимали, что похитителям не составит труда разлучить нас – даже после прошлых переносов в новые камеры мы просыпались на разных лежаках. И после каждой смены камер у моих сокамерниц, перешедших со мной, непременно восстанавливалась девственность.
Я сел на лежаке, осмотрелся и со стоном упал обратно: кроме Светы все новые девушки были незнакомы мне. Обычно прежние девушки были где-то на соседних лежаках. И опять была камера-казарма на тридцать девчат, в которой лежаки были не только вдоль стен, но в пару рядов между ними. В этот раз опять были какие-то малолетки или миниатюрные девушки.
– О! – радостно воскликнула незнакомка, которая лежала ногами ко мне, на параллельном со Светой лежаке, – Мужик! – она лежала ногами ко мне, которые тут же задрала вверх и показала не только пизду, но и девственность.
– Ура! – раздалось несколько радостных воплей.
– Наконец-то поебёмся по-настоящему! – воскликнул кто-то по-русски.
– Блядь! – прошипел я, падая на пол – опять началась мойка.
Света чуть замешкалась, и ко мне прильнула незнакомка, которая оказалась не только проворнее, но и ближе ко мне – её лежак был в ногах у меня, Света была у моего изголовья и не успела встать, упав с убравшегося лежака. Уже после пятой камеры я уже отказался от ритуала знакомства, но Сэм всё равно проводила подобную перекличку. За это время через меня прошли все остальные девушки, имеющие какой-то мутно-серый для меня оттенок. В этот раз ко мне прильнула последняя девушка, имеющая мутно-светлый оттенок.
– Меня зовут Аня, – сказала она со страстью, пропустив мой член между своих ног, – Аня Волкова. Я из Пермской области, из Нытвы.
– Серёга, – ответил я, обнимая её и отмечая, что у неё одна фамилия с Оленькой. Впрочем, таких однофамилиц было предостаточно – было несколько Кузнецовых, Петровых, Поповых, Смирновых и прочих распространённых русских фамилий, – Серёга Ковшов. Тоже из Пермской области…
Она вскрикнула, впустив мой член в себя и лишившись девственности. Я подхватил её и отошёл к стенке, где прижал.
После обеда и ебли мной всех девчат, я вырубился с Аней Волковой, которая настояла на повторную еблю. Пришлось пару раз прерываться на обед и очередную мойку – на тридцать девчат с двумя подходами у меня ушло тринадцать часов. С Аней же я и уснул. Чем-то меня эта девушка привлекла. Может быть тем, что тоже из Пермской области? Так таких было не меньше двухсот. Даже были те, кто жил едва ли не в ближайших деревнях. Из того же Кунгура было не меньше пяти девчат. Скорее всего, она привлекла меня незримым светом, который шёл от неё – она была третьим носителем этого Света на этом звездолёте: Вова, Настя и она. Пусть несколько тусклый, но, всё же, Свет. И с ней было как-то невообразимо легко. Так, словно мы встретились не в этой камере, а знали друг друга всегда и могли угадывать желания друг друга…
Нашей условной ночью нас существенно тряхнуло, и я серьёзно придавил Аню, которая спала у стенки. Вскрикнули и остальные девчата.
– Э! – возмущённо выдавила Аня из-под меня.
Я поспешил отстраниться от неё и свалился с лежака.
– Почему свет не зажигается? – возмутилась одна из новых соседок – хоть я и по три раза выебал их всех, и мы даже познакомились, но я не запомнил их имена. К чему, если через три-пять дней мы навсегда расстанемся? Будем вместе максимум неделю.
– Может быть, правила изменились? – спросила Аня, – Теперь нам всем надо стоять на полу, – и она встала с моего лежака, столкнувшись со мной, – Ну? Все встали?
– Я стою, – друг за другом отозвались десять голосов.
– Кажется, мы достигли цели наших похитителей, – сказала Света, – Всё, конец нашему заточению в этих стенах! Мы где-то приземлились. Или пристыковались?
В камере повисла тишина. Аня прижалась ко мне и обнаружила мой утренний стояк. Ничего не говоря, обняла меня и начала ласкаться.
– И что нас ждёт? – спросил кто-то.
Я не успел ответить (нас явно опять всех разлучат), так как Аня подтолкнула меня к моему лежаку.
– Явно ничего хорошего, – сказала Света, – С Серёжей нас точно разлучат!..
– Занято! – сказала Аня, уже расположившись у меня на коленях и охнула, впустив в себя мой член.
– Анька, не наглей! – возмутился кто-то из новеньких для меня.
– Думаю, ещё успеем, – сказал я, начиная двигаться в Ане…
Я не только успел выебать всех их по несколько раз, но и поспать. Правда, мойки и обедов больше не было. Свет включился примерно через час после пробуждения, однако был очень тусклым. Благо, что была вода в мойках. Девчонки словно сорвались с цепи – требовали ебать их снова и снова. Начал чувствоваться не только голод, но и недостаток Виагры, которую подмешивали мне в кашу и напиток – требовалось уже больше времени для новой ебли. Примерно через двенадцать-пятнадцать часов я совершенно обессилел и уснул. И опять же с Аней Волковой…

Глава 5. Освобождение

Нас разбудил яркий свет. Я проснулся чуть позже остальных и первое, что увидел – напряжённое лицо Ани, которая смотрела в проход между нашими туалетами. Я тоже посмотрел туда.
В проходе между туалетами стояла явно женская фигура в серебристом скафандре. В правой руке у неё было явно оружие, которое было частью её скафандра – она выставила её перед собой. Фигура коснулась шлема, и он раскрылся. Я не ошибся: это была девушка с короткой стрижкой. Впрочем, её лицо было несколько грубоватым и мужеподобным: тяжёлая квадратная челюсть, большой с горбинкой нос и тонкие бледные губы. Да и фигура скрывала явно мощное тело с таким же мощным скелетом. Она что-то сказала, но тон не был угрожающим.
– Что? – спросила Аня по-русски.
Девушка в скафандре развернулась и вышла – за её спиной, в как раз между мойками, был дверной проём. За дверью был коридор или какое-то помещение, но с каким-то красным светом. Девушка шагнула за него и чуть отошла. Подняла руку и поманила нас к себе.
Мы встали и пошли к ней. Когда первая из моих сокамерниц подошла к девушке в скафандре, та показала направо от нас – нам явно надо было идти туда. Мы не стали возражать. Невольно мои спутницы выпустили меня вперёд, но около меня шли Аня и Света.
Мы шли по длинному коридору, пока на перекрёстке не встретили ещё одну девушку в скафандре. Та чуть подкорректировала наш путь – направила нас направо.
– Серёжа! – раздался радостный крик.
Я обернулся на голос и увидел всех девушек из прошлой камеры. Кричала Сэм, которая радостная бежала к нам.
– Я думала, что мы расстались навсегда, – сказала она, обняв и разрыдавшись у меня на плече.
Подбежали и остальные девушки из прошлой камеры. Подбежала и Оленька, и тоже обняла меня.
Через пять минут мы продолжили путь уже в сопровождении трёх девушек в скафандрах. Ни я, ни девушки уже не смущались и не боялись своей наготы. Я отметил, что от девушек в скафандрах пахнет не только свежестью озона, но и дымком – кажется, мы попали к кому-то другому, а не к хозяевам похитителей или к ним самим.
Минут через пятнадцать мы вошли в огромный зал размером примерно триста на триста метров. Там уже были другие люди. Земляне. Правильнее «землянки». Часть из них с радостью кинулись в мою сторону. Я в панике замер – это были мои бывшие сокамерницы. Даже были сокамерницы из первых камер с уже явными животиками. И все нагишом.
Минут пятнадцать ушло на то, чтобы обнять их всех. Мы невольно оказались несколько в стороне от остальных.
– Как видишь, наша ебля не прошла для нас даром, – поглаживая свой округлившийся животик, сказала Таня Петрова из второй камеры с девчатами, – Как понимаю, только Сэм и Оленька не залетели от тебя…
– Напрасно так думаешь! – перебила её Сэм, – Как понимаю, меня и Оленьку держали около него до тех пор, пока мы не забеременеем.
– Но ты ж нисколько не изменилась! – возмутилась Шу.
– Так у меня и срок-то разлуки с Серёжей лишь два-три дня, – ответила Сэм.
Раздался радостный вопль нескольких голосов, и мы невольно оглянулись на него – в ангар вышла очередная группа. И достаточно большая группа. Некоторых из них я узнал, а потом и остальных – это были сокамерницы из камеры-казармы, где вместе со мной, Сэм и Оленькой было ещё пятьдесят три достаточно зрелых в прошлом женщин (от тридцати пяти до пятидесяти лет в прошлой жизни). И все они тоже были с животиками – они должны быть на пятом месяце беременности. Особенно было заметно у тех, у кого была худощавая фигура. Я невольно обратил внимание на остальных – все девушки выглядели лет на двадцать. Даже те, кого я не ебал. Похитители явно омолодили всех их.
Через полчаса около меня было около тысячи девчат. В какой-то момент наступила тишина – в ангар вышел Вова с шестнадцатью девушками. Часть из них явно забеременела ещё в первые дни нашей жизни на этом звездолёте.
– Серый! – радостно воскликнул Вова и направился к нам, а следом за ним – и его девушки.
Мои девушки невольно вспомнили, что нагишом, и смутились от своей наготы: прикрыли одной рукой соски, а второй – поросль на лобке. Я вышел к нему навстречу, тоже прикрывая пах. Его девушки поспешили прикрыться также, как и мои.
– Это всё ты?! – в шоке спросил Вова, обратив внимание на девушек, которые перед этим окружали нас.
– Всё, но ещё не все и не у всех заметно, – ответила Сэм с улыбкой, – У меня хорошая память на лица, и я не вижу тут пару десятков девчат из нескольких камер.
Мои девушки почти синхронно обернулись в сторону другого входа в ангар – там входили ещё девушки. Вместе с ними шёл какой-то незнакомый белобрысый парень. У него тоже была свита, но из десяти девушек. Мы все промолчали.
В следующие пятнадцать минут в ангаре собралось порядка десяти тысяч человек. В том числе пришёл и Лёха с двадцатью девушками. Потом был ещё один парень, с пятнадцатью девушками. Сформировалось несколько групп: Вова со своими девчатами, остальные парни со своими группами, моя гигантская группа и множество мелких групп. Я убедился в своих предположениях: почти все девушки с Земли имели европейскую внешность. Чистых азиаток, африканок и прочих было едва ли сотня из всех.
– Как понимаю, мы попали к каким-то террористам, а эти девчата в скафандрах освободили нас, – сказал Вова.
– Но где же тогда те, кто похитил нас? – спросила Сэм.
– Какое-то странное похищение, – сказала Оленька, с которой я всё время спорил по этому вопросу – у неё была какая-то иная точка зрения, которую она не озвучивала.
– Заебала! – по-русски сказала Сэм, – Выскажи, наконец, свою точку ёбанную зрения!
Вова и Лёха в шоке оглянулись на Сэм – явно не ожидали, что кто-то заговорит по-русски, так как до этого мы общались на каком-то ином языке. Сэм выдала это ещё и с русским матом.
– Нас похитили для заселения какой-то планеты и создания на ней цивилизации, – сказала Оленька, – Главным должен был тот очаг цивилизации, куда попадёт Серёжа с нами. Их, – она кивнула на свободных девчат, – либо разделили бы между мужиками, либо отдали лишь Серёже. У вас, Вова и Лёша, только шестнадцать и двадцать девчат, а у Серёжи – около тысячи…
– Кажется, нас тысяча, – с нервным смехом сказала одна из женщин из камеры-казармы.
– Могли и перемешать всех, – сказал Лёха, – Моих девчат могли бы закинуть к Серёге или кому-то из них, – он кивнул на группу с незнакомым мужиком, – а вас – ко мне. Так бы реализовалось генетическое разнообразие будущего очага цивилизации. Иначе у ваших детей был бы неизбежен инцест…
– Внимание! – раздался несколько механический женский голос на том языке, который был чуждым для нас, но не тот, на котором мы общались между собой. Я понял, что у нас есть два лишних языка – не с Земли. Этот язык, на котором к нам обратились, мы никогда не применяли, – Ничего не бойтесь и ни о чём не беспокойтесь. Следуйте указаниям девушек в скафандрах. Вам необходимо дополнительное обследование. По его окончании вы пройдёте обучение для жизни в нашем обществе. После него вы вправе жить со своими избранниками или найти себе иного среди представителей нашей цивилизации. Просьба разделиться на группы по двадцать пять человек – наш транспорт рассчитан лишь на перевозку двадцати пяти из вас.
Первыми пошли незнакомые свободные девушки. Девушки в скафандрах отсчитывали по двадцать пять человек и уводили куда вглубь коридоров. Когда от огромной толпы свободных девушек осталось пять человек, девушка, к которой они подошли, позвала нас жестом к себе. Никто из моих знакомых девчат и не подумал идти. Девушка ещё раз требовательно поманила нас к себе. Вова вздохнул и кивнул своим.
– Мужчины отдельно и в последнюю очередь! – раздался всё тот же механический голос.
– Не стоит бунтовать, – сказал я.
– Всё равно нам едва ли позволят быть всем с тобой, – сказала Шу.
– Ладно, я тогда с ними, – сказала одна из женщин, бывших со мной в первой камере-казарме.
Из той же казармы набралось ещё восемь женщин. Потом ушли девушки Лёхи и пять из той камеры-казармы. Постепенно рассосались и все мои девчата. Последний борт был явно неполным – ушло лишь одиннадцать девчат. Одна из девушек в скафандре поманила и нас. Мы пошли к ней.
Девушка в скафандре провела нас по коридорам, и мы в какой-то момент попали в салон, похожий на автобусный. Расселись на передние сидения.
– Как вас зовут? – спросил Лёха у двух парней, которые были в той же категории, что и мы, – Я – Лёха Васильев. Я – из Перми.
– Михаэль Хайнрих из Гамбурга, – представился высокий блондин, выглядевший как гибрид Шварценеггера и Дольфа Лундгрена – с мощной мускулатурой, но тонким чертами лица.
– Иван Полещук из Екатеринбурга, – сказал второй.
Представились я и Вова. Лёха явно хотел выяснить, при каких обстоятельствах Михаэль и Иван попали в этот переплёт, но последовал толчок, и стоявшая в начале салона девушка в скафандре пригласила нас на выход. Мы подчинились и вышли.
Мы мельком увидели какой-то город и облачное небо, но нас попросили зайти в какое-то белоснежное здание. Провели коридорами и распределили по кабинетам или палатам.
За дверью кабинета или палаты было пять человек, но уже не в скафандрах, а в халатах – два мужика лет шестидесяти на вид (уже с морщинами на лице) и три девушки не старше пятнадцати лет. Эти пятеро относились к иному типажу или расе людей этой цивилизации: невысокие, с большими головами и непривычными для меня лицами. Их лица были прямоугольными, но ширина была больше высоты. В кабинете была камера, похожая на МРТ из какого-то западного фильма. Самый старший показал мне на неё. Я подчинился и лёг. Одна из девушек подошла ко мне и поднесла к локтевому сгибу какой-то прибор. Я почувствовал укол и «поплыл» в каком-то наркотическом опьянении…