Власть, мне данная

Глава 1. Запахи

Мариэль

Я смотрю в его глаза, но не вижу свет, который искрился полторы сотни лет назад. Теперь в них металл, становящийся с каждым днем все холоднее.

— И куда ты собралась?

— Мне нужно в город.

— А мне к Мартину за кровью через час. Сначала ты едешь со мной, а после я отвезу тебя в очередной бутик, в который тебе так не терпится сходить.

— У меня есть машина. Я могу сделать это сама.

— Не можешь.

В три шага преодолеваю расстояние между нами, уже занося руку для пощечины.

Он, конечно же, он успевает увернуться, потому что знает меня как свои пять пальцев. Какая это уже по счету? Сотая? Тысячная? Злюсь так, будто впервые, но сдаваться не собираюсь.

— И все же, Мариэль, нет. Ты знаешь правила, и мы оба обязаны им следовать.

Он прав. Как и вчера, и десять лет назад, и в 1891 году.

— Я устала… — его взгляд смягчается в ответ на мои слова.

— И что? Все равно поедешь со мной. Потом выбирай: магазины или домой.

— А остаться здесь, пока ты у Мартина? — спрашиваю почти без надежды.

— Как всегда, Мара.

— Не смей меня так называть. Никогда.

Генрих возвращает ледяную маску.

— Пятьдесят минут на сборы. Не успеешь, поедешь как есть. Время пошло.

Бросив на него гневный взгляд, который его больше не трогает, поднимаюсь к себе. Собираю волосы в небрежный пучок, быстро ополаскиваюсь под душем. Идеальное бельё на заказ, белая юбка в пол, черная блузка. Подсушиваю волосы, отпускаю локоны на плечи. Остается лишь подвести глаза, нанести блеск, выбрать очки и обувь из десятков идеально расставленных пар.

Выйти в том, в чём хочется, мне нельзя. Даже если опоздаю или устрою саботаж — надену лосины и толстовку, — Генрих не позволит показаться в таком виде. Он сам выберет мне платье, потом позвонит отцу, чтобы тот на меня повлиял. А затем позвонит мне… и я послушаюсь

Разница между тем, чтобы выбрать самой из ненавистного, и тем, чтобы тебя одели, невелика. Уже было. Мне не понравилось. Генриху — тоже. Так что играем по правилам…

Ремень черных босоножек с тонким каблуком застегивается на лодыжке, а я проверяю оставшееся время.

У меня в запасе ещё несколько минут. Проверив свое отражение в зеркале в полный рост, осматриваю себя во всех сторон и отправляю самой себе воздушный поцелуй.

Генрих ненавидит духи. Даже спустя столько лет не может привыкнуть, и я пользуюсь этим, когда хочу его позлить. Капля из голубого флакончика на запястья, из розового — за мочки ушей и финальная из прозрачного — на сгиб коленей. Для меня это симфония. Я ловлю каждый аромат, разбираю на ноты, мысленно смешиваю, создавая новое. Генрих же тонет в том, что он называет какофонией из отдушек.

Плевать.

За минуту до окончания времени открываю пассажирскую дверь, кладу сумочку на колени и пристегиваюсь. Лицо Генриха искажается и слегка морщится.

Стрела попала прямо в цель.

— Хорошей поездки, Генри.

Он лишь вздыхает, но тоже накидывает на себя ремень безопасности и нажимает на педаль.

Через минуту он открывает окно со своей стороны.

Сжалившись, делаю тоже самое со своей.

Кожа покрывается мурашками от прохладного сквозняка, лето закончилось и осень активно вступает в свои права.

Когда мы останавливаемся на светофоре, Генрих достаёт свой пиджак с заднего сиденья и протягивает мне. Он всегда так делает — держит запасной, зная, что я могу не взять с собой что-то, что можно накинуть сверху.

Или я ничего не беру с собой, потому что знаю, что он всегда держит пиджак наготове.

Улыбнувшись мысли, что Генрих наслаждается следами моих духов на ткани своей одежды, я погружаюсь в фантазии об исполнении своей мечты. Я была бы идеальным парфюмером… Моя коллекция уже сейчас насчитывает более тысячи образцов, многие из которых будоражат в моей памяти прошлые дни. Кроме одного. Я искала его, заглядывала в каждую щель, вскрывала все шкафы в папином замке не по одному разу, перерыла все вещи живущих с нами слуг и… Ни-че-го. Он исчез так, будто его никогда и не существовало.

Ловлю в воздухе запах бензина и представляю, как он раскрылся бы зимним вечером на тёплой коже, оставив цветочный шлейф на морозе. Проезжая мимо пекарни, вдыхаю и воображаю серию ароматов с корицей и ванилью, для семейного вечера или первого свидания с тем симпатичным парнем из университета.

Но, увы, дочь “великого патриарха” не имеет права на мечту. Она может быть или игрушкой для статуса, или волком в овечьей шкуре, если этого потребует ситуация. Обычно и то, и то одновременно.

— Мара, мы приехали. Останешься или пойдешь со мной?

Я не отвечаю, лишь через окно смотрю на жизнь, которая имеет начало и конец. По дорожке в парке, навстречу друг другу, идут две женщины. Одна везет коляску, другая облокачивается на трость, будто это последнее, на чем держится её жизнь.

Ветер, шелестя в зелёной листве, спускается ниже и доносит до меня запах этого места. Больничные стены, боль между ними, слезы, надежда, облегчение, страх.

Но раскладывать мир на запахи уже не так интересно, как раньше. Во всех странах и временах, на любом континенте и при любой погоде — люди продолжают пахнуть людьми. И едой. Сладковато-металлическим теплым ароматом, от которого у меня сводило скулы, когда я была еще ребенком.

Не в силах сопротивляться, закрываю глаза, чувствуя на коже тепло… Мне нужно больше, чем городские стены и запах гари. Хоть каплю свободы.

— Выходишь или остаешься? — Генрих стоит у моей двери и закрывает собою солнце, нависая мрачной тенью.

— Я пойду, — соглашаюсь сейчас ради того, чтоб он согласился со мною чуть позже.

Глава 2. Обещание

Помешивая коктейль трубочкой, поднимаю глаза на Генриха. Он стоит у барной стойки ресторана Crimson Creek (Багряный ручей) и натирает бокалы до блеска.

Здесь время течёт иначе. Для людей — несколько коктейлей, жаркие взгляды, обещания, забытые к утру. Для меня — ещё одна ночь взаперти. Генрих натирает бокалы с тем же вниманием, с каким когда-то мог бы изучать карту звездного неба. Теперь его звездами стали пятна на стекле, а космос ограничен четырьмя стенами этого заведения. Как и мой.

Постояльцы знают, что он владелец, который любит общаться с посетителями. Я же знаю, что провожая нетрезвых до такси, он иногда целует дамам кисть, а мужчин приобнимает напоследок, задерживаясь чуть дольше требуемого, и оставляет незаметный укус. Маленькая незаметная царапина, напоминающая, что он все еще хищник. Маленький грех, на который даже охотники смотрят сквозь пальцы.

Кровь из таких укусов — капля в море. Игра. Я знаю этот соблазн — чувствовать под клыками пульс живой кожи, а не холодный полиэтилен пакета. Но мы бунтуем по-разному. Он оставляет следы. Я коллекционирую запахи, которые никогда не повторятся на человеческой коже.

Отец, конечно, знает об этих шалостях Генриха и позволяет их. Контролируемый и дозированный грех лучше, чем копящаяся ярость. Главное правило — не пересекать черту и не создавать себе подобных без его дозволения. Никогда. На остальное он смотрит сквозь пальцы, но если привлечем охотников, то он не поможет. Каждый сам за себя.

На мне очередное платье из последней коллекции, которое увидит только стены ресторана. Единственное развлечение здесь — безобидные танцы с гостями, если позволит Генрих. Иногда я прячусь в каморке, иногда мешаюсь на кухне. Если повезёт, то остаюсь в запертом пентхаусе.

В такие дни я сижу перед телевизором и макаю кукурузные палочки в кровь. Иногда я зову человеческих подруг на пижамные вечеринки, но они быстро либо пытаются залезть на Генриха, либо чуют неладное и исчезают.

Я продолжаю мешать трубочкой коктейль, слушая, как льдинки бьются о стекло, заглушая музыку и человеческий гул.

— Генри? — он медленно, будто отрываясь от важных мыслей поднимает на меня взгляд и прекращает натирать очередной бокал, — у тебя есть планы на следующие выходные?

Моя рука ложится на стол, ноготки нервно стучат по дереву.

— В «Ручье» будет полная посадка и даже больше. Фестиваль австрийских вин, забыла? — он ставит бокал, — мое присутствие обязательно. Что-то хотела?

— Ночи еще теплые, мы можем… — пальцы чертям на столешнице облака и солнце с лучами, как на детском рисунке, — в лесу еще пахнет остатками лета и ягодами… Мы могли бы…

Я опускаю глаза на коктейль, а Генрих делает паузу. Слишком длинную. Его взгляд скользит по залу, будто ища в нем наблюдающую пару глаз.

— Могли бы, — в его голосе проскальзывает усталая нота предостережения, — но помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты просто «подышала» в одиночестве у пруда? Ты получила неделю запрета на кровь, а я две и не только на кровь.

— Тогда мы позовем других, — мне приходится стараться, чтобы голос не дрожал, — сделаем из этого светское мероприятие. Осенний выезд?

— Кого? Мартина? Или Асмодея? Он как раз любит природу и охотиться.

— Только не Ас, — я морщусь, как от запаха дешевых духов, — ты же знаешь, он смотрит на меня, как на забавную безделушку. Кстати, может, у кого-то есть новенькие? Приурочим выезд к их обращению, м?

Генрих смотрит на меня еще несколько секунд, взвешивая возможные риски и последствия.

— Ладно, — он снова берется за бокал, давая понять, что этот разговор окончен, — что-нибудь придумаю, дай мне пару дней.

Это не победа, но первая трещина в стене за долгое время.

Остальная ночь проходит привычно. Гости выпивают, курят сигары и разбивают дорогое стекло на мелкие осколки. Проводив последнего сотрудника, Генрих запирает дверь, и мы возвращаемся домой вместе с рассветом.

Зайдя в пентхаус, скидываю туфли в коридоре и оставляю слегка влажные следы на идеально чистом полу. Расстегнув удушающий корсет, падаю в кровать и погягиваюсь.

Перед тем как сознание потонет во тьме, ловлю последнюю мысль: а что, если он и правда придумает? Не очередную отговорку, а настоящую поездку. Всего на одну ночь, и чтоб под ногами был не асфальт, а трава.

Я засыпаю, но даже так мне нет покоя. Мне снится, как я бегу по полю, а сзади слышны его легкие шаги, когда он был еще человеком. Я не могу оторваться и не хочу, потому что во сне знаю, что это не погоня.