Влюбилась в брата своего парня. Рядом, но не вместе.

ГЛАВА 1.

Пришлось сегодня пропустить последнюю пару, потому что позвонили с работы и сообщили о большом количестве номеров. Я сразу поняла, что не успею. Я и так работала во вторую смену, которая как раз начиналась после занятий. Иногда приходится жертвовать парами, как сегодня. Либо отпрашиваться, либо пропускать, придумывая болезнь или объяснительные. После академии я слишком уставшая приезжала на работу. А потом ещё добиралась в общагу без задних ног.

На работу я пришла как обычно, по своему расписанию, правда, вся запыхавшаяся, словно пробежала марафон. Что неудивительно в такую погоду. За окном — моя любимая иллюстрация к зимней сказке. Последний месяц белоснежной зимы. Снег, так и валил белыми хлопьями, кружась в воздухе, ложась на ветки деревьев и уносясь в сторону соседнего квартала.

Отметилась в службе приёма-разделения, где администратор фиксирует время прихода и ухода. Пробралась в раздевалку для персонала, прикрыв за собой дверь. Кроме меня, никого не было. Логично: все работают с утра, а я договорилась на полдня после пар. Быстро переоделась и отправилась по рабочим делам.

В мои обязанности входило многое: уборка, чистка номеров, да ещё и прачечная. Горничные — это лицо гостиницы. Постояльцы всегда оценивают качество нашей работы, ведь оно у всех на виду. От неё напрямую зависит впечатление, которое производит отель. Идеальный порядок, сияющие поверхности, свежее бельё, приятный аромат. Именно этим я и собиралась заняться в первом из своих номеров.

По регламенту, я постучала три раза, произнесла:

«Уборка номера», — и назвала номер помещения. В ответ — тишина, значит, можно заходить. Открыла дверь своим ключом и ещё раз спросила. Вдруг гость просто не услышал? Главное правило: убирать номер только в отсутствие гостя! Иначе это прямое нарушение. Прежде чем переступить порог, нужно убедиться, что в помещении никого нет. Девчонки иногда попадали в такие ситуации, а я — нет. До сегодняшнего вечера.

В номере никого не было, и я приступила к уборке. Протирала мокрой тряпкой гладкий тёмно-коричневый стол, отливавший блеском и отражавший свет лампы. В этот момент из ванной вышел человек. Я отложила тряпку, резко обернулась и встретилась с ним взглядом.

Нет, только не он… Вот невезение. Человек, которого я меньше всего… нет… вообще не ожидала и не хотела бы здесь видеть.

Макс Аверин собственной персоной.

— Карамельная? Вот так встреча. Ты теперь и до гостиниц добралась? — с игривой улыбкой произнёс парень.

Моё сердце заколотилось, словно баскетбольный мяч об паркет. Я остолбенела, не в силах пошевелиться. Несколько раз моргнула, даже протёрла глаза рукой — вдруг это галлюцинация? Но нет, это был он. Интересно, что он здесь делает? Это не пятизвёздочный отель, и особ такой величины здесь быть не должно.

Он стоял ко мне лицом, в одном белом махровом полотенце, обёрнутом вокруг бёдер. Высокий, широкоплечий, с проступающими ветками вен на не так уж и сильно накачанных мускулах. Снова этот образ. Я не смогла его забыть, хоть и задвинула подальше в уголки памяти. По спине пробежала волна непотушимого жара. Срочно нужно жаропонижающее — я чувствовала, как растёт температура. Тело дрожало. В груди всё сжалось от волнения и стыда. Ладони вспотели, а шея и щёки залились румянцем.

— Прошу прощения, — выпалила я, следуя правилам на случай неловких ситуаций. — Я потом зайду. Не придумав ничего лучше, я схватилась за тележку и рванула к выходу.Честно, в тот момент мне меньше всего хотелось разговаривать, а уж тем более видеть его. От волнения даже голова разболелась.

— Куда это ты, пчёлка? Так не пойдёт, — твёрдо произнёс он. — Я тебя не отпускал. Проводи свою уборку, а я понаблюдаю за качеством. — незнаю почему он меня так называет, но никогда не слышала от него столь высоких, наверное, зачту комплементов.

Он подошёл, схватил меня за руку и развернул.Да, это точно он, и голос не спутать: звонкий, способный вытащить из любого ступора.

—Нам нельзя убираться в присутствии постояльцев, — отрезала я, глядя ему в глаза. Пусть знает, как есть, и не думает, что может надо мной издеваться, как привык.

— Вот как? Уйдёшь и даже не ужалишь? — с ноткой иронии произнёс этот самовлюбленный тип, в мире которого есть место только для него самого. Чужие мнения не приветствуются.

—Стану я на тебя жало тратить. — отрезала.

—Неплохо выглядишь. Наряд тебе идёт, — рассматривал он меня, словно экспонат.

—Отвернись и не смотри на меня, — выдавила я какую-то чушь. Это мне следовало уходить, а не ему. В девятый раз убеждаюсь: соображать в его присутствии у меня не получается.

—Ты сама с меня взгляд не сводишь, карамельная, — он был прав. Я застыла, словно загипнотизированная.

—Ладно, отпусти. Через час зайду.

—Предупреждаешь, чтобы я подготовился к твоему приходу?

—Что ты имеешь в виду?— в ответ он широко улыбнулся.

—Ты совсем больной? У нас нет таких услуг! Я не буду убирать твой номер — поменяюсь с другой девочкой. — словно приказала, казалось, больше себе самой с такими фантазиями, как у меня уже свихнуться можно.

—Расслабься, я не интересуюсь. Через несколько часов я съеду. Подойди к десяти. — в ответ я бросила на него равнодушный взгляд (как бы ни старалась это показать), развернулась и ушла.Этого ещё не хватало — такие предложения слушать. Это, конечно, был не первый подобный случай. Некоторые предлагали деньги напрямую. Приходилось грубить, и меня сразу понимали. Но от него я не знала, чего ждать. Он был непредсказуем, как погода в межсезонье.

ГЛАВА 2

В эту гостиницу я устроилась работать полгода назад, летая на седьмом небе от счастья. Я два дня искала работу, буквально исходила, наверное, все заведения общественного питания, что есть в Москве. Как бы странно это ни звучало для такого города. С одной стороны — одно приключение, с другой — другое.

Здесь не особо тяжело, как многие говорят. Главное — приходить вовремя и соблюдать все правила этого заведения. Везде брали на весь день, с утра до вечера, на смены «два через два». Я сразу предупредила, что начинается учёба и я не смогу работать полный день. Но администратор была настолько удовлетворена моей добросовестной работой, что поговорила с начальством, и мне пошли на уступки: после учёбы — сразу на работу и до одиннадцати ночи.

А сейчас, Марина Григорьевна шла прямо на меня, как торпедный катер на беззащитную шхуну. Её лицо было не просто строгим — оно будто вырезано из уральского мрамора, холодное и непроницаемое. Ни намёка на обычную деловую суету. Только ледяная целеустремлённость.

Она остановилась в метре от меня. Её парфюм с нотами хризантемы и стали накрыл меня волной.

—Ты что себе позволяешь? За мной. Немедленно. — голос был тихим, но таким острым, что, казалось, разрезал воздух. В её глазах плясали не искры, а холодные зарницы. Она уже развернулась, не сомневаясь в моём послушании, и ушла вперёд.

Я поплелась за её прямой, как стрела, спиной. От неё буквально веяло жарким пламенем ярости. Может, сначала за огнетушителем сходить? Сожжёт же ведь. Ноги совсем не хотели идти, я чувствовала, как сводит щиколотки. Деваться некуда. Я плелась, будто по паутине, ниточка за ниточкой, добираясь до пункта своей безысходности. Знала, что меня ждёт. И понимала, что никто не поверит в мою невиновность. Однако безумно хотелось надеяться, что справедливость есть и мне поверят.

По пути я бросила взгляд на дежурных девушек — те быстро опустили глаза. Весь холл внезапно стал вакуумным, беззвучным. Меня будто током ударило — так вот как это выглядело со стороны. И в голове, предательски чётко, всплыло лицо виновника всего этого торжества.

В кабинет мы зашли практически одновременно. Марина Григорьевна остановилась у своего стола, от которого пахло дорогим лаком для дерева, уперлась ладонями в столешницу и повернулась ко мне.

— Вот скажи мне, Нелля, — начала она сладким, ядовитым тоном, — как ты только всё успеваешь? Разъясни мне этот момент.

—Вы о чём? — спросила я, чувствуя смертельный подвох.

—Как ты совмещаешь учёбу, работу и… личные консультации для наших постояльцев? Особенно мужского пола? — она сделала многозначительную паузу. У меня перехватило дыхание.

— Что? О чём вы? Вы же видели — он сам на меня набросился!

— Я видела только то, что вы целовались на глазах у всех гостей, как обголодавшиеся! Да ещё и не в первый раз! С первого раза не распробовали друг друга? — она уже несдержанно кричала, а я прирастала к паркету. — Позор! Какой скандал ты устроила!

— Я прошу, услышьте меня! Это он всё затеял, я не знаю, что это были за игры! Посмотрите записи с камер! Там всё будет понятно! Спросите у девочек, они видели начало!

— Нас? — она фыркнула и медленно подняла на меня глаза. В них не было ни злости, ни огня — только ледяное презрение. — Вот как. «Нас». Теперь мне многое понятно.

— Вы опять неправильно меня поняли! Я не это имела в виду, — слова застревали в горле, но я говорила через силу. — Мне кажется, чем больше я оправдываюсь, тем больше выгляжу виноватой.

— А то, что не успеваешь вовремя приходить на работу, — это я тоже неправильно поняла?

— Марина Григорьевна, ну я же всё успеваю! Постояльцам нравится. Никто не жалуется. Да, я опаздываю — сейчас просто сложно с расписанием, я не могу отпрашиваться с пар… — я в жизни даже перед мамой столько не оправдывалась сколько сейчас.

— О, да! Теперь я и сама вижу, как им нравится твоя «добросовестная работа», — перебила она, и в её глазах промелькнула какая-то сложная, тёмная искра. — Но меня это уже не касается! А знаешь, что самое обидное? Я до последнего за тебя держалась. Мы расширяемся, открываем премиальный корпус. Набираем новый персонал. И я хотела тебя туда перевести, в роли старшей горничной. Потому что работаешь ты, действительно хорошо. И потому что тебе, как я знала, деньги очень нужны. Я была… вдохновлена твоим упорством.

Она сделала паузу, чтобы её следующие слова прозвучали как гром среди ясного неба.

— А сейчас ты меня огорчила. Сильно. Настолько, что перечёркиваешь всё хорошее. Всё моё хорошее отношение к тебе. От клиента, с которым ты сегодня устроила флешмоб прямо у входа. Мне рассказали, что ты заходила к нему в номер и выходила без майки, хотя вошла в полной униформе. Насколько я знаю, ты никогда её не снимаешь? Что на это скажешь? Жарко стало? — у меня отвисла челюсть от такой чудовищной лжи. В адрес меня, которая до сегодняшнего вечера даже ни разу не целовалась.

— К чему вы это говорите?

— К тому, что теперь я понимаю, почему они тобой так интересуются. Постоянно спрашивают, где ты, почему не ты убираешься… В основном — мужские персоны, — она медленно выговорила, смакуя каждый слог. — я была в полном шоке от такогонаксла.

— На что вы намекаете? Что я…

— Да, — её голос стал тише, но от этого ещё страшнее. Я действительно в курсе, что про меня спрашивают и это не удивительно, я всегда в хорошем отношении с постояльцами, всегда вежлива и добра. Иногда помогаю, но чтобы в таком духе обо мне подумали — это уже слишком. Я всегда была уверена, что администратор видит мои старания. А оказалось… она переворачивала всё с ног на голову. Все мои усилия, все положительные отзывы — всё превращалось в грязную улику.

ГЛАВА 3

Выйдя на улицу, я сразу подняла голову к широкому тёмному небу, усыпанному алмазной россыпью. Всматривалась в бесчисленные мерцающие огоньки, пытаясь в их холодном свете найти хоть крупицу покоя. Вспомнились слова: нет одинаковых звёзд, как и людей. Все мы отличаемся. Пусть я в жизни не такая яркая и заметная, зато где-то там есть моя звезда — немой свидетель и немой ориентир. Нет людей, одинаково мыслящих и чувствующих, а значит, и нет смысла ни с кем спорить, ничего доказывать. Особенно тем, кто уже всё для себя решила.

Мысли снова и снова возвращались к Марине Григорьевне. Я для неё — просто ничтожество. Она не защитила свою сотрудницу, не попыталась разобраться, а с какой-то лёгкой, почти радостной готовностью превратилась в палача. Восприняла меня не иначе как грязную девчонку, ищущую себе богатого папика. Это осознание ударило сильнее, чем сам факт увольнения. Тело охватила мелкая, неконтролируемая дрожь — не от страха, а от чистого, беспомощного адреналина ярости, для которой не было выхода.

Так, совершенно отрешившись и засмотревшись в чёрную бездну неба, я не заметила, как ступила с тротуара на проезжую часть. Очнул меня только визг тормозов и слепящий свет фар чёрного внедорожника. Сердце ёкнуло, инстинкт сработал раньше сознания — я резко отпрыгнула назад, потеряла равновесие и всей спиной рухнула в придорожную клумбу. В феврале здесь не было цветов, только жёсткие, голые побеги кустов роз, закалённые морозом и покрытые ледяной коркой. Острые шипы впились в ладони, рвали колготки, оставив на ноге длинную, рваную ссадину от колена до икры. Я зашипела от боли, и тут же, предательски, навернулись слёзы. Не от физической боли — от всей накопившейся беспомощности. Я сидела в грязном снегу, прижимая окровавленную ладонь к коленке, и чувствовала, как по ноге тёк тёплый ручеёк крови.

Внедорожник, проскочивший вперёд, резко затормозил, дал задний ход и остановился рядом. Дверь открылась.

—Ты вообще в своём уме? — Голос был не криком, а низким, сдавленным от напряжения металлом. Он быстро приблизился, и я увидела не разгневанное, а скорее шокированное, предельно сосредоточенное лицо. — Куда летишь, чекнутая? Я мог тебя сбить. Осознаёшь?

В ответ у меня с губ сорвался лишь сдавленный всхлип. А потом — прорвало. Слёзы хлынули рекой, тихие, безудержные, душащие. Я плакала не из-за испуга и не из-за царапины. Я плакала из-за всего этого чёртова дня, из-за несправедливости, из-за чувства полнейшего краха. Это был финальный аккорд, после которого в душе осталась только тихая сирена. Я закусила губу, пытаясь взять себя в руки, но тщетно.

— Эй. Эй! — Его тон сменился. Резкость уступила место жёсткой тревоге. Он присел на корточки, пытаясь поймать мой взгляд. — Что с тобой? Ты ранена? Говори. — я лишь мотала головой, заливаясь слезами, не в силах произнести ни слова. Тогда, без лишних слов, его руки обхватили меня и легко подняли с земли.

— Пустите! — вырвалось наконец сквозь рыдания. — Что вы делаете? Я же вся в крови..испачкаетесь! — выдохнула я, захлёбываясь.

В голове мелькнула абсурдная мысль— а вдруг на него потом жаловаться будут, что я его дорогой костюм запачкала? Ещё одна проблема, которой я не нужна.

— Лучше заткнись, — отрезал он сухо, но его движения были осторожны. — Ты — ходячая проблема. И сейчас моя. — почему он так со мной разговаривает? И я, как все это позволяю?

— Так оставьте меня здесь! Езжайте. Чего тащите? Я сама виновата, никому не заявлю, не переживайте. — выдавила я, пытаясь высвободиться.

Он посмотрел дико, но ответ проигнорировал. Несмотря на мои потуги, его хватка была не грубой, но неоспоримой. Аккуратно, крепко прижимая к себе, он обошёл ту самую злосчастную клумбу, пересёк тротуар и усадил меня на холодную лавочку под фонарём, сам присев рядом. Бережно, почти профессионально уложил мою повреждённую ногу себе на колени. Свет упал на него, и я наконец разглядела: безупречный тёмный костюм, белая рубашка, галстук, которым я хотела его задушить прямо сейчас. Ненавижу галстуки. Сразу вспомнился брат, его школьная форма и мамины руки, вечно завязывающие этот черный «удавленник» каждый день. Маме всегда нравились мужчины с галстуком, она считала это нечто особенным. А потом — наш детский сговор: как я снимала его за углом и прятала в рюкзак. А на обратном пути, уже у дома, старалась повязать обратно, но получалось смешно. Потом научилась и помнила, как люто терпеть не могу. Сейчас эти воспоминания кольнули острой, сладкой грустью.

Мужчина пристально изучал травму. Его пальцы — уверенные, с шершавыми подушечками — осторожно оценивали повреждение. Движения были удивительно нежными. В них не было ничего лишнего, только спокойное намерение помочь. Я сглотнула ком в горле, рассматривая его коротко стриженный затылок. Что-то в нём было знакомое... Где-то я уже видела этого человека? Мысль мелькнула и растаяла, ускользая, как дым.

— Уровень боли? От одного до десяти, — спросил он уже совсем иначе. Голос стал ровным, диагностирующим.

—Четыре... Может, пять, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

—В больницу необходимо ехать. Это глубокие ссадины, возможно остались занозы от коры. Нужно все проверить и дезинфецировать.

—Что? Нет! — моя реакция была мгновенной, почти животной. — Только не больница. Никуда я не поеду!

—Взрослая девушка — и боится больницы? — Его тон был почти твёрдым, но спокойным и уверенным и..он что надо мной посмеялся? — Повторяю, это ради тебя же. Не дав мне сморозить очередную чушь, он помог встать и снова — решительно, но не грубо — взял на руки, направившись к машине.