Влюбиться в Солнце

Пролог.

Внутри “Донер 24” пахнет жиром и дешёвым табаком. Я забиваюсь в самый дальний угол, поближе к облупившейся стене. Пластиковый стул неприятно качается, но мне сейчас не до комфорта. Приехала слишком рано, до двадцати двух еще полтора часа, а торчать на холодной улице нет никакого желания.

Заказываю только чай с лимоном.

Ставлю кейс отца рядом, на соседний стул, он всегда возил в нём документы. Сверху аккуратно кладу папку с курсовой. Катина работа. Именно из-за нее я и тащусь сейчас в такую слякоть через весь город. Катя обещала заплатить, и сумма неплохая, так что пришлось стиснуть зубы и ехать.

Достаю из кармана куртки свой старенький смартфон. Экран в мелких царапинах, но работает, и слава богу. Ещё утром она скинула адрес, коротко бросила: «Буду дома после 22». Вот я и сижу, как привязанная, жду.

Открываю ВК. На иконке сообщения от Насти загорается красная точка:

— Завтра отдашь процент. Ведь именно я подсказала Кате о тебе. Либо перекинь на карту.

Читаю и чувствую, как внутри всё сжимается. Кривлюсь, наверное, выгляжу сейчас как ребёнок, которому дали лимон вместо конфеты.

Да, Настя. Это ведь она тогда, в коридоре университета, как бы невзначай обронила Кате, что я «пишу любые работы и недорого». А потом пришла ко мне с сияющими глазами и сказала, что сделала доброе дело. И, конечно, попросила «небольшую благодарность за наводку». Просто символически, как она выразилась.

Я прекрасно понимаю, что это не «символически».

Это ее доля.

Её кусок с моего времени, которое я убила на эти методички, список литературы и правки.

Пальцы замерзшие, плохо слушаются экрана. Смотрю на сообщение и чувствую, как к горлу подступает злость. Но не на Настю даже.

На ситуацию.

Пользоваться деньгами семьи… нет, это не вариант.

Я откладываю телефон экраном вниз. Пусть повисит, ещё успею ответить. Обхватываю ладонями стаканчик с чаем, греюсь. Лимон плавает в мутноватой воде.

Кейс отца стоит на стуле, будто напоминает, что взрослая жизнь это не про «хочу» или «не хочу», а про «надо». Надо досидеть здесь в этом душном ларьке, надо отдать Насте её процент, надо встретиться с Катей и сделать вид, что писать чужие работы для меня привычное дело.

Я делаю глоток. Чай обжигает горло и на глазах на секунду то ли от температуры, то ли от всего сразу выступают слёзы.

За стеклом начинается мелкий дождь. Не тот, что заставляет искать укрытие, а аккуратный, почти декоративный. Капли сползают по грязному пластику витрины, преломляя свет. Огни магазинов напротив и яркие фонари вдоль улицы разгоняют сумрак, ноябрьская ночь становится похожа на дешёвую открытку, где слишком много жёлтого и оранжевого.

Мне это даже нравится.

Я откидываюсь на спинку стула, насколько позволяет тесная пластиковая клетушка закусочной. Люблю так – оставаться в тени и наблюдать.

Как будто я невидимка.

Как будто эта грязная дверь и запотевшее стекло делают меня просто частью интерьера, а не живым человеком, который прячется от холода со стаканчиком чая.

Вот мужчина в кожаном пальто, явно не по погоде, торопится к светофору, хотя до зелёного ещё секунд тридцать. Он что, боится опоздать на свою остановку? Или просто не хочет стоять на месте, потому что мысли гонят его вперёд?

А вот девушка, на ходу поправляющая шарф. У неё такие быстрые, нервные движения. Наверное, поссорилась с кем-то по телефону и теперь прокручивает в голове слова, которые не сказала.

Ловлю эти эмоции, придумываю истории.

Кто они?

Куда спешат?

О чём думают в эту секунду, пока я сижу в тепле и рассматриваю их как героев в витрине?

С улыбкой подношу стаканчик к губам. Чай уже не обжигает, а приятно греет изнутри, растекается по рукам, по грудной клетке, по кончикам пальцев. Трясу головой, коротко, как делаю всегда, когда нужно сбросить наваждение.

Осенняя хандра иногда подкрадывается, но я не даю ей зацепиться.

Жизнь прекрасна. Даже если за окном морось, а я сижу в шаурмечной, потому что жду чужую клиентку. Это просто эпизод. Быстро отдам папку и минут через двадцать я уже буду дома. Включу настольную лампу, налью себе нормального чая, и можно будет набросать что-нибудь, пока не устала.

Мимо окна проходит пара. Крупный, уверенный молодой человек в расстёгнутой куртке. А рядом с ним девушка, такая хрупкая на его фоне, что кажется ветром сдует. Но они явно не погоду обсуждают. Она что-то говорит быстро-быстро, жестикулирует, потом обиженно так мило, по-детски надувает губы, что я невольно улыбаюсь. Парень не спорит, просто качает головой, и в этом движении столько терпения… или усталости.

Сложно разобрать.

Надеюсь, они найдут компромисс. Выглядят так, будто у них всё впереди. И эта ссора просто один из вечеров, который они вспомнят и посмеются.

Навстречу паре идёт женщина, лет сорока пяти, наверное. В длинном пальто, с тяжёлой сумкой на сгибе локтя. В ней нет суеты, но есть какая-то озабоченная сосредоточенность, лицо собрано, брови чуть сдвинуты, губы сжаты. У неё такой взгляд, будто она сейчас решает что-то важное. Или несёт в себе груз, который не скинуть.

У меня аж пальцы чешутся. Достать блокнот, набросать вот этот поворот головы, эту складку между бровями. Харизматичное лицо. Такое хочется запомнить, чтобы потом перенести на холст.

Вздыхаю и откладываю стакан. Нужно было взять с собой фотоаппарат. Он у меня старенький, с ним иногда приходится возиться с фокусом, но он живой. Он вполне справился бы с таким светом, эти жёлтые блики на мокром асфальте, эти лица. А дома я бы уже спокойно разобрала кадры, выбрала лучший.

И позже, вечером, когда никто не мешает, перенесла бы на холст. Только грунт недавно закончился, надо будет купить. И сиены не хватает, тёплого оттенка.

Я снова смотрю в окно. Дождь все так же моросит, фонари горят, люди идут. А я сижу здесь, сжимая в ладонях остывающий стакан, и чувствую, что это тоже часть чего-то большего. Возможность подсмотреть жизнь и сохранить её для себя.

Глава 1.

Волк

— Макс, вставай!

Стук в дверь такой громкий, что, кажется, голова сейчас расколется. Морщусь, натягивая одеяло выше, пытаюсь спрятаться от этого грохота.

И от света.

И от жизни вообще.

— Уже вечер, ты обещал отвезти меня к девчонкам! Макс!

Вечер?

Серьезно?

Я только лёг, чёрт возьми.

Или не только?

Часы сбились, в голове каша, во рту сухость, будто кошки там ночевали.

Или не кошки.

— Макс!

Дверь скрипит, я слышу этот звук даже сквозь подушку.

И наглые, быстрые шаги без церемоний. Машка подходит к окну, и я уже знаю, что сейчас будет. Шторы раздвигаются с треском. Свет бьёт в глаза даже сквозь веки, даже сквозь одеяло. Осеннее солнце, тусклое, но для меня сейчас оно как прожектор.

— Сделай кофе, — ворчу, не открывая глаз.

Голос хриплый, будто я неделю молчал.

— Ба спрашивает, ты ведь работал ночью? Или снова гонял?

Машка садится на кровать, прямо на мои ноги. Весит немного, но чувствую – не сдвинешь.

Упёртая, как танк.

Открываю один глаз. Она смотрит на меня, руки скрещены, бровь приподнята.

Вылитая бабушка, только моложе и наглее.

— И между прочим, я чувствую запах резины.

Вздыхаю.

Ну конечно, жжёная резина, наверное. Я уже сам не чувствую, привык. Но она да, она всегда чует.

Как ищейка.

— Давай без нотаций, — провожу рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее.

Вставать не хочется.

Хочется провалиться обратно в сон, где нет Машки, нет бабушки, нет обещаний везти к каким-то девчонкам.

— Ладно, пошла делать кофе, — она вздыхает, встает, и я чувствую, как ноги облегченно выдыхают. — Но я не отстану, это опасно!

Опасно?

Конечно, опасно.

Она мне каждый раз это говорит, как заезженная пластинка.

— А мне нравится.

Кидаю в неё подушку, не сильно, но так, чтобы долетело. Она даже не оборачивается, подушка врезается ей в спину, и Машка звонко, по-детски, смеётся.

— Эй! — она разворачивается, подхватывает подушку. — Люблю тебя, придурок!

Я даже не успеваю уклониться. Подушка прилетает прямо в голову, и перед глазами на секунду от неожиданности темнеет.

— Ха! — Машка вскидывает руки, победно улыбаясь.

Глаза горят, волосы растрепались. Вылитый чертёнок.

И в этот момент раздаётся резкий, требовательный звонок в дверь.

— Я открою! — Машка уже вылетает из комнаты.

— И кофе! — кричу ей вдогонку.

— Не голоси! Я помню!

Слышу, как открывается входная дверь. Голоса – Машкин и ещё чей-то.

Знакомый.

— О, Пашка, заходи!

Пашка.

Ну конечно. Кого ещё принесло в такую рань? Или не в рань.

Уже вечер, мать его.

Резко сажусь на кровати, голова идёт кругом, но я привык. Сбрасываю ноги на пол. Пол холодный и это немного приводит в чувства.

— Макс, к тебе!

Машка появляется в дверях, а за её плечом Пашка, друг детства, брат по оружию. Улыбается во весь рот, довольный, как кот, который нашёл сметану.

— Здорово, зайчик! — он подмигивает и в его голосе столько ехидства, что хочется запустить в него чем-нибудь тяжёлым.

— И тебе, птенчик, — киваю, сдерживая улыбку.

Пашка ухмыляется ещё шире.

Перевожу взгляд на сестру. Она стоит, скрестив руки и смотрит на меня с таким видом, будто ждёт, что я сейчас скажу что-то умное.

Не дождётся.

— Машка, кофе! — голос становится жёстче. — Или сама поедешь!

Смотрю на неё в упор. Она знает, что я не шучу. Если она сейчас не свалит на кухню, я действительно заставлю её добираться до подруг на общественном транспорте. А это для неё хуже смерти.

— Ладно, ладно, — бормочет она, закатывая глаза и исчезает в коридоре.

Остаюсь с Пашкой. Комната кажется тесной, хотя я здесь один живу уже три года.

Или не один.

Иногда.

— Ну что, — Пашка заходит внутрь и плюхается в кресло. — Рассказывай. Что за ночь была?

Я смотрю на него, по глазам вижу знает, что я не спал, что гонял.

— Сначала кофе, — говорю я, вставая. — Гонка была на лайт. Мажоров много, надоело.

Потягиваюсь, позвонки хрустят. Тело ломит, но это привычное, после адреналина всегда такая разморозка. Мозг ещё не до конца проснулся, мысли плывут.

— Потом расскажу, в душ хочу. Я быстро.

— Ок, я пока с Машкой поболтаю.

Выходим из комнаты. Я сворачиваю в коридор, к ванной, Пашка топает на кухню. Его шлёпанцы шаркают по линолеуму, и я морщусь, вечно этот звук бесил.

Быстро принимаю прохладный душ. Горячий не лезет, после ночных покатушек лучше так, чтобы кровь разогнать. Вода течет по лицу, по шее, по плечам. Прижимаю ладони к кафелю, замирая на секунду.

Денег в заезде я выиграл много. Можно и отдохнуть, но почему-то не хочется.

Вытираюсь на ходу, натягиваю чистую футболку. Старую, мягкую, любимую. Запах дома, порошок, бабушкины пироги, Машкины духи в коридоре.

Захожу на кухню и сразу упираюсь взглядом в бабушку.

— Максим, поужинай!

Стоит в проходе, скрестив руки на груди. Короткая стрижка, строгие глаза. В свои семьдесят она выглядит так, будто может меня в армию отправить повторно. И голос такой, что спорить бесполезно.

Закатываю глаза, чисто автоматически. Но её это не пробивает.

— Я одеваться! — Машка срывается с табуретки, мелькает мимо меня в коридор.

Трусиха.

— Хорошо, я поем.

Подхожу к холодильнику. Открываю и смотрю на полки. Бабушка молчит за спиной. Чувствую как её взгляд прожигает мой затылок.

— И Пашу покорми.

— Давай, обожаю вашу стряпню, баб Мань, — Пашка тут же подхватывает, навострив уши.

Сидит за столом, улыбается своей ангельской улыбкой, от которой ни одна бабушка в мире не устоит.

— Кушайте, а то снова будете в сухомятку хватать на бегу.

С этими словами бабушка уходит в свою комнату. Шаркает тапками, и я слышу, как скрипнула дверь.

Глава 2.

Волк

Паркуюсь у тротуара и глушу мотор. Двор перед учебным корпусом выглядит так, будто время здесь застыло где-то в восьмидесятых старые тополя, облупившиеся скамейки, дорожки, посыпанные гравием, который хрустит под ногами. Фонари горят тускло жёлтым и их свет смешивается с тёплым сиянием из окон первого этажа.

Машка выскакивает первой, вечно ей не терпится. Куртка распахнута, шарф размотался, волосы выбиваются из-под шапки. Она машет кому-то рукой и бежит вперёд, не глядя под ноги. Быстрый, дробный топот её ботинок по гравию, как у ребенка, которого отпустили погулять.

— Эй, ты хоть дверь закрой! — кричу ей вслед, но она уже не слышит.

Или делает вид.

Пашка выбирается со своего сиденья, потягивается, хрустит шеей. Оглядывает двор, корпус, лавочки, на которых уже собралась Машкина компания.

— Красиво тут у них, — замечает он, засовывая руки в карманы куртки. — Не то что наша шарага.

— Ага, — киваю, захлопывая дверь. — Дворцы культуры.

Мы, не спеша, идём за Машкой. Гравий хрустит под ногами, воздух холодный. От тополей тянутся длинные, ломаные тени и фонари выхватывают из темноты то угол скамейки, то чьё-то лицо.

Девчонок на лавочке четверо, кажется. Или пять. Машка уже влилась в их круг, что-то рассказывает, жестикулирует, и я слышу её звонкий смех, который ни с чем не спутаешь.

Пашка подходит ближе и я вижу, как взгляды девчонок мгновенно, как по команде, смещаются в его сторону.

Это всегда так работает, стоит ему появиться и всё женское внимание переключается на него, как прожектор.

Вечно ленивый, вечно уверенный в себе.

И баб любит.

И они его любят.

Взаимно.

— Привет, девчонки, — тянет он и в голосе эта его фирменная ленца, от которой у них, кажется, подкашиваются колени. — Не замёрзли?

— Паша, привет! — говорит девчонка в розовой шапке, с огромными глазами и румянцем на всю щеку. — А ты чего здесь?

— Да вот, подругу вашу подвёз, — он кивает на Машку, которая закатывает глаза, потому что знает этот его номер. — А сам пока думаю, чего делать.

— Оставайся с нами! — это уже другая, в длинном пальто и с копной тёмных волос. — У нас тут культурная программа.

— Какая программа? — Пашка садится на край скамейки и они сразу пододвигаются, освобождая ему место.

Я остаюсь стоять в паре шагов.

Не лезу.

Не моё это в компании незнакомых девчонок лясы точить. Смотрю на корпус. Здание старой постройки, лепнина на фасаде, высокие окна. Большая часть тёмная, но кое-где горит свет. На первом этаже, на втором... И на третьем тоже. Я поднимаю взгляд выше и взгляд цепляется за одно окно. На третьем этаже, угловая аудитория. Свет горит ярко, белым, не как в коридорах, тускло-желтым, а именно в кабинете. И один силуэт за стеклом. Сидит, склонившись над чем-то.

— А чего это там свет горит? — киваю в сторону корпуса, перебивая чей-то смех.

Машка оборачивается, смотрит, куда я показываю.

— А, это художники. — она машет рукой, как будто это что-то само собой разумеющееся. — Вечно там сидят.

— Художники? — переспрашиваю и в голосе, наверное, проскальзывает что-то, потому что девчонки начинают смеяться.

— Ну эти, дизайнеры, — объясняет та, что в розовой шапке, поправляя помпон. — У них мастерские на третьем этаже. Рисунок, живопись... Часто до ночи сидят.

— Да прям до ночи, — фыркает Машка. — До одиннадцати, говорят, можно там находиться. Потом вахтёрша выгоняет.

— А некоторые и после одиннадцати остаются, если вахтёрша добрая, — добавляет темноволосая и все снова смеются.

— И чего они там рисуют? — Пашка влезает в разговор и я чувствую, как девчонки снова переключаются на него. — Пейзажи там, натюрморты?

— Всякое, — смеётся темноволосая. — Кто что хочет. Одна моя знакомая вообще портреты рисует. Нереалистичные, такие... как их... экспрессивные, что ли. Страшненькие, но очень крутые.

— Страшненькие? — Пашка кривится, делает вид, что его передергивает. — И кому это надо?

— Ты ничего не понимаешь, — Машка пихает его в плечо. — Это искусство.

— Искусство это когда красиво, — парирует он и все снова смеются.

— Макс, ты чего там замёрз? — Машка окликает меня, отрывая от разглядывания темных окон. — Иди к нам, чего в стороне стоишь.

— Не замёрз, — отвечаю, но подхожу ближе к ней.

Встаю рядом, заслоняя от ветра. Машка маленькая, ей всегда холоднее, чем мне, хотя она никогда не признается.

— Твой брат вечно такой серьёзный, — замечает розовая шапка и в голосе у неё то ли любопытство, то ли робость.

Она смотрит на меня, и я отвожу взгляд. Не люблю, когда на меня пялятся просто так, без дела.

— Он просто не выспался, — Машка отступает ко мне, и я чувствую, как она прижимается плечом.

Замерзла, конечно.

Упрямая.

— Работал ночью, — коротко бросаю, не вдаваясь в подробности.

Пусть думают что хотят.

— Он у нас мастер на все руки, — подхватывает Пашка и в его голосе сквозит усмешка.

Он знает, как меня бесит, когда меня так называют.

Мастер на все руки.

Звучит как "мальчик на побегушках".

— А вы кем учитесь? — Пашка переводит взгляд на девчонок и я вижу, как они снова оживают.

Вечно ему надо быть в центре внимания. Девчонки переглядываются, начинают смеяться, перебивая друг друга. Я слышу краем уха, но мысли где-то далеко. Я перевожу взгляд на корпус. Свет в угловой аудитории мигает.

Один раз.

Второй.

И гаснет.

В темноте окно становится просто чёрным квадратом и я не понимаю, почему это привлекает моё внимание. Смотрю на дверь корпуса тяжёлую, деревянную, с массивной ручкой.

Жду.

Сам не знаю, чего.

— Ну мы поедем, наверное, — говорю, но не двигаюсь с места.

Почему-то не хочется уходить.

Или хочется, но ноги не слушаются.

— Да подожди, — Машка дёргает меня за рукав.

Глава 3.

Волк

Утро встречает серым небом и мелкой моросью, которая противно лезет за воротник. Мы с Пашкой стоим у ворот ангара, ждём клиента. «Мерседес» выкатили на улицу, чтобы при дневном свете было видно – краска свежая, кузов ровный, никаких сюрпризов. Чёрный борт блестит даже под этим унылым небом, капли дождя собираются на капоте, скатываются вниз, оставляя мокрые дорожки.

Пашка стоит, прислонившись к стене, я – к машине, руки скрестив на груди. Внутри всё спокойно, но какое-то напряжение есть, всегда оно есть, когда ждёшь чужого человека. Который будет оценивать твою работу. Который скажет «дорого» или «не нравится». Хотя знаю, что машина в идеале. Лучше, чем многие с салона.

— Приехал уже, что ли? — Пашка кивает в сторону дороги, где показался серебристый седан.

— Похоже на то.

Машина подъезжает и тормозит рядом. Дверь открывается, выходит мужчина лет сорока, в хорошей куртке, с короткой стрижкой, на лице очки в тонкой оправе. Не мажор, не гонщик. Скорее бизнесмен, которому нужна надёжная тачка для себя. Таких клиентов я люблю, они не торгуются за каждую копейку, но и обмануть их не получится, чуют фальшь.

— Максим? — он подходит и протягивает руку.

— Да, — пожимаю, крепко, но без перебора. — Доброе утро.

— Доброе, если оно доброе, — он усмехается, кивая на небо. — Что там у вас?

— Как договаривались. W124, девяносто третьего года, двигатель рядная шестёрка, коробка механика. Полностью перебрали подвеску, новая выхлопная, тормозные колодки передние, замена всех жидкостей. Салон перетянут, кузов красили месяц назад.

— Можно посмотреть?

— Конечно, — отхожу в сторону, давая ему доступ.

Клиент неспешно, со знанием дела, обходит машину. Проводит пальцем по стыку крыла и капота, проверяет, нет ли шпаклевки. Смотрит зазоры, светотехнику, резину. Я молчу, не мешаю. Пашка встаёт рядом, наблюдая.

— Двигатель завести можно? — клиент поднимает голову.

— Давай.

Сажусь за руль, поворачиваю ключ. Двигатель оживает сразу ровно, без посторонних шумов, выхлопная не гремит. Клиент слушает, склонив голову к капоту. Потом просит дать газ, я плавно нажимаю, стрелка тахометра ползёт вверх. Звук становится глубже, мощнее.

— Хорошо, — кивает он. — Не врут про вас.

— Мы не продаём то, на чём экономим, — Пашка вступает в разговор. — Каждая машина проходит полную диагностику, если надо меняем всё, что изношено.

— Цена?

— Сто десять, — называю, глядя ему в глаза. — Торг возможен, но не сильно.

Клиент снимает очки, протирает их краем куртки, снова надевает. Смотрит на машину, потом на меня.

— Девяносто пять.

— Сто пять, — отвечаю без паузы. — И по рукам. Больше не сниму.

— Сто, — он прищуривается и я понимаю это его последнее слово.

Пашка смотрит на меня, я на него.

Киваю.

— Сто, — соглашаюсь. — Наличка или безнал?

— Наличка. Часть сейчас, часть после тест-драйва.

— Честно, — киваю. — Поехали.

Клиент садится за руль, я рядом, Пашка остаётся в ангаре, будет ждать. Выезжаем на дорогу и мужчина ведёт машину аккуратно, не гоняет, слушает подвеску, коробку. Спрашивает про расход, про слабые места, про обслуживание. Отвечаю, не вру. Зачем врать, если машина хорошая.

Через полчаса возвращаемся. Клиент доволен, достает пачку денег, отсчитывает. Передает мне и я чувствую настоящий, живой вес в руке. Результат работы.

— Приятно иметь дело, — он протягивает руку.

— Взаимно, — пожимаю. — Если что-то случится – звоните.

— Обязательно.

Обе машины уезжают и мы с Пашкой стоим, смотрим им вслед.

— Нормальный мужик, — замечает Пашка.

— Ага. Повезло.

Разворачиваюсь, чтобы идти в ангар, но в кармане вибрирует телефон.

Машка.

— Да? — отвечаю, прижимая трубку плечом.

— Макс, ты занят? — голос у неё бодрый, но немного виноватый.

— Вообще-то да, — смотрю на Пашку, который уже открывает ворота. — Но говори.

— Сможешь меня забрать из универа? Через час примерно.

— Ладно, приеду, — вздыхаю, потому что знаю если откажусь, она обидится. И потом припомнит в самый неподходящий момент. — Только скажи точно когда, чтобы не ждать.

— Через час! Точно! Я на выходе буду, честно!

— Ага, как всегда.

— Правда! — она смеётся. — Ты только не опаздывай!

— Не буду.

— Спасибо, ты лучший!

— Знаю, — отключаюсь и убираю телефон в карман.

— Машка? — Пашка выглядывает из ворот.

— Она. Просила забрать.

— Ну так поехали, — он пожимает плечами. — Машину продали, можно и расслабиться.

— А «Хонду» кто делать будет?

— Вечером. Или завтра. Куда спешить?

— Ты прав, — киваю я. — Давай, закрывать тогда.

***

Паркуюсь у крыльца, глушу мотор. Дождь уже почти перестал, только мелкая взвесь висит в воздухе, оседает на куртках, на волосах, на стеклах. Пашка вылезает первым, потягивается, хрустит позвоночником.

— Ну что, пойдём спасать твою сестру? — он поправляет воротник, оглядываясь по сторонам.

— Спасать от кого? — захлопываю дверь, иду ко входу. — Она сама кого хочешь спасёт.

— От скуки, — Пашка догоняет, пихает меня плечом.

— Пусть учится, — ворчу, но беззлобно. — А не по коридорам шляется.

— О, слышал? — Пашка поднимает палец. — Сам в универе не был ни разу, а туда же, учиться советует.

— Я в армии учился, — усмехаюсь. — Жизни.

— Ну-ну.

Поднимаемся по ступенькам. Толкаю дверь и нас накрывает волной тепла, смешанного с запахом хлорки, старых книг и чего-то сладкого то ли буфет, то ли чьи-то духи.

В коридоре гвалт. Голоса сливаются в общий гул кто-то смеётся, кто-то спорит, где-то наверху хлопает дверь, и эхо разлетается по плиточному полу. Студенты снуют туда-сюда, с папками, с планшетами, с огромными листами, свернутыми в трубки. Кто-то сидит на подоконнике, уткнувшись в телефон, кто-то бежит, опаздывая, и кричит «прости, прости!» на бегу.

Глава 4.

Волк

«Ашан» встречает холодом и гулом вентиляции. Огромный зал, стеллажи до потолка, тележки с визгливыми колесами. Я толкаю нашу, Машка идёт рядом, сверяясь со списком в телефоне. Выходные самое время затариться на неделю, пока бабушка не начала ворчать, что в холодильнике мыши повесились.

— Молоко, хлеб, яйца, — диктует она, не поднимая головы. — Макароны, гречка, курица. Мясо возьмём, да? И рыбу какую-нибудь. Бабушка просила форель.

— Бери, — пожимаю плечами, сворачивая в молочный ряд.

— А чего ты такой кислый? — Машка косится на меня. — Уже неделю ходишь как в воду опущенный.

— Нормальный я.

— Нормальные так не выглядят, — она останавливается, хватает с полки кефир, кладёт в тележку. — Я знаю, о ком ты думаешь.

— И о ком же?

— О Катьке, о ком же ещё, — ворчит она, переходя к творогу. — Ты с тех пор как она ушла, вообще сам на себя не похож. Гоняешь по ночам, спишь до обеда, с людьми разговаривать не хочешь.

— Я всегда таким был, — возражаю я, но понимаю она права, только не в том, о ком я думаю.

Катька. Она уже неделю как не появлялась в моих мыслях. Ну, почти не появлялась. А вместо неё – та рыжая. С кейсом и огромной папкой. Которая ударила меня на и сбежала.

Но Машке об этом знать не обязательно.

— Я сегодня в «Кульке» её видела, — продолжает сестра и я понимаю, что она не отстанет. «Кулёк» это она так свой универ называет, с любовью и одновременно с издёвкой. — Катьку твою.

— Она не моя, — машинально поправляю я её и беру с полки пачку риса.

— Была твоей, — вздыхает Машка. — Короче, стоят они в коридоре, она и эти... подружки новые. Из богатеньких. И она хвастается, что Дима в выходные куда-то её повезёт. То ли в ресторан, то ли загород. Я не вслушивалась.

— И правильно, — говорю спокойно. — Нечего слушать.

— А я и не слушаю, — она складывает руки на груди, смотря на меня с вызовом. — Это Настя все уши прожужжала. Говорит, Катька теперь только о нём и говорит. Какой он успешный, какой щедрый, какая у него тачка, какие часы.

— Настя пустобрех, — беру упаковку с гречкой, кидаю в тележку. — Ей лишь бы языком чесать.

— Это да, — Машка вздыхает, толкает тележку дальше. — Но знаешь, меня бесит не то, что она хвастается. А то, что ты из-за неё мучаешься.

— Я не мучаюсь, — говорю и это почти правда.

— Мучаешься, — настаивает она. — Я вижу. Ты стал какой-то... дёрганый. Пашка вон тоже заметил. Говорит, ты на гонках злее обычного, всех мажоров раскидал, а сам не рад.

— Пашке языком трепать – не мешки ворочать, — бурчу, но в душе понимаю, что друг прав.

Что-то во мне сломалось.

Или, наоборот, завелось новое.

Не пойму.

— Волков, — Машка берёт меня за руку, останавливая, смотрит в глаза. — Ты главное не загоняйся. Таких девчонок, как Катька, много. Найдётся та, которая оценит не только тачку и часы.

— Откуда ты такая мудрая? — пытаюсь перевести в шутку, высвобождая руку.

— С пелёнок, — улыбается она. — Приходилось с тобой жить.

Переходим в мясной ряд. Машка выбирает курицу, я беру свинину на кости, бабушка любит суп. Тележка постепенно наполняется.

Вспоминаю, как мы с Катькой ходили по магазинам. Вернее, как я таскался за ней по этим дурацким торговым центрам, пока она перемеряла шмотки.

Часами.

Сутками.

Я стоял у примерочных, держал её сумку, кивал на каждое "как тебе?", хотя мне было все равно.

Я ненавидел эти походы с первой минуты.

За год, пока мы были вместе, она ни разу не пошла со мной в «Ашан».

Ни разу.

Даже когда я просил "составь компанию, там недалеко". Она морщила нос, говорила, что у неё нет времени, что она устала, что это скучно. Но на шопинг время всегда находилось.

И силы.

И настроение.

А сейчас я стою в продуктовом, рядом со мной сестра, которая ворчит, но помогает, выбирает, советуется. И это нормально. Это правильно.

А Катька…

Катька просто не хотела. Не хотела быть частью этой бытовухи, этих мелочей, из которых и состоит жизнь.

— Макс, ты чего застыл? — Машка толкает меня в бок. — Сыр брать?

— Бери, — говорю, прогоняя мысли.

— Какой?

— Любой.

— Ну ты и помощник, — вздыхает она, сама выбирает упаковку.

Я смотрю на тележку. Молоко, хлеб, крупы, мясо. То, что нужно. То, без чего не прожить. Катька считала это скучным. А я считаю это важным. Просто раньше не понимал.

— Волков, — Машка снова обращается ко мне по фамилии и в голосе осторожность. — Ты точно в порядке?

— Точно.

— Не врёшь?

— Не вру.

Она смотрит секунду, потом кивает.

— Ладно. Тогда пошли за форелью, а то бабушка убьёт.

Идём дальше и я чувствую, как что-то отпускает. Не про Катьку, про неё уже всё отпустило. Про то, что я зря тратил время. Зря таскался за ней по магазинам, зря ждал у примерочных, зря надеялся, что она изменится.

Она не изменилась.

Она просто ушла к тому, у кого больше нулей на счету.

А я стою в «Ашане» с сестрой, выбираю рыбу, и мне спокойно. Потому что это настоящее. А то, что было так, наваждение.

— Смотри, — Машка показывает на витрину с замороженными морепродуктами. — Креветки по акции.

— Бери.

— Ты не хочешь?

— Хочу, — улыбаюсь краем губ. — Бери.

Она удивленно смотрит, потом улыбается в ответ.

— Ожил, кажется.

— Ожил, — киваю.

Иду за ней, толкая тележку.

В голове нет Катьки. Просто спокойная, ровная пустота. И это, наверное, то, что мне сейчас нужно.

***

Эскалатор медленно тащит нас наверх. Ступеньки под ногами уходят вниз, будто время течёт вспять. Я смотрю на движущиеся поручни, на людей, которые спускаются мимо, на их уставшие, озабоченные, счастливые лица.

Торговый центр живёт своей шумной, пёстрой, немного искусственной жизнью.

Глава 5.

Волк

Девчонки обсуждают, кто что хочет, перебивая друг друга, предлагают варианты. Настя молчит, смотря в телефон. Я тоже молчу, но смотрю на неё. Интересно, она знает, что Катька теперь с Димой? Наверное, знает. Они же общаются.

— Макс, а ты что предпочитаешь? — темноволосая поворачивается ко мне.

— Мне всё равно, — пожимаю плечами. — Я просто так.

— Просто так? — она удивлённо поднимает брови.

— Ага. Составил компанию.

— Милый брат, — улыбается розовая кофта.

— Не то слово, — Машка довольно кивает.

Я отворачиваюсь и взгляд цепляется за фигуру в центре фудкорта.

Она стоит посреди прохода, вертит головой, кого-то выглядывая. В сером свитере и в потертых джинсах, заправленных в разношенные ботинки. Никаких украшений, никакого макияжа, никакой прически, волосы просто собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются рыжие пряди. На фоне ухоженных, ярких, с идеальными стрелками и свежим маникюром девчонок, которые сидят за нашим столом, она выглядит как воробей среди павлинов.

Неприметная.

Удобная.

Одежда совершенно скрывает фигуру. Не поймёшь, есть ли она вообще под этим свитером.

Но взгляд цепляется именно за неё.

Рыжие волосы. Огненные, как листва в октябре, как закат над промзоной, как та спичка, которую чиркнули в темноте. Она кого-то ищет, вертит головой, привстает на носочки.

— Макс, — Пашка толкает меня локтём. — Ты чего уставился?

— Ничего.

— Да ладно, — он усмехается. — Я же вижу. Та самая, да? Рыжая, которая тебя вчера кейсом отделала?

— Заткнись.

— А чего ты тогда на неё пялишься? Иди, скажи что-нибудь. Например, «привет, это снова я, тот самый Волк, которого ты вчера сделала».

— Убью, — обещаю тихо, но Пашку это не останавливает.

Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент Настя вдруг встаёт из-за стола.

— Лиза! — она машет рукой. — Лизка, иди к нам!

Рыжая поворачивается и я наконец вижу её лицо. Бледное, с россыпью веснушек на щеках, обрамлённое рыжими прядями, выбившимися из пучка. Она смотрит в нашу сторону и, я готов поклясться, сначала замечает меня. Взгляд цепляется, замирает на секунду, в нём мелькает узнавание.

И вызов.

Тот самый, который был вчера на турникете.

Потом она пожимает плечами, подхватывает свой тяжелый кейс и направляется к нам. Идёт быстрым шагом, не глядя под ноги, и этот кейс болтается в её руке, как оружие.

— Вы знакомы? — спрашивает темноволосая у Насти.

— Ага, учимся в одном корпусе, — отвечает та. — Мы вместе на общих лекциях сидим. История, философия, всё такое.

— А так она на дизайнера учится, — добавляет Машка. — Только не спрашивайте, на какого именно, я вечно путаюсь.

— Дизайн интерьера и экстерьера, — поправляет Лиза, подходя к столу. Ставит кейс на пол, рядом со стулом. — Или вы и этого не запомните, как в прошлый раз.

— Я запомнила, — Машка улыбается. — Ты просто молниеносно исчезаешь, некогда запоминать.

— Много дел, — пожимает плечами Лиза.

Я смотрю на неё и она смотрит на меня. Взгляд прямой, без тени смущения. И этот вызов всё ещё в нём.

— А ты чего смотришь? — вдруг спрашивает она.

— На тебя, — отвечаю, не отводя глаз.

Пашка рядом тихо ржёт, прикрывая рот рукой. Девчонки переглядываются, кто-то улыбается.

— Ладно, — Машка хлопает в ладоши. — Познакомлю вас официально. Это Макс, мой брат. Это Паша. А это Лиза, наша... ну, Лиза.

— Мы уже встречались, — говорю и в голосе проскальзывает сталь. — Вчера. В коридоре. Она меня кейсом ударила.

— Дважды, — уточняет Лиза, садясь на свободный стул. Тот, что напротив меня. — И сбежала. Не забудьте добавить, что сбежала.

— Специально?

— Первый раз не специально, — она улыбается и в улыбке ни капли раскаяния. — Вы стояли посреди прохода, как истукан. Я спешила на лекцию.

— А второй?

— А второй специально, — она пожимает плечами. — Заслужил.

Я открываю рот, чтобы ответить, но Настя перебивает, подавшись вперёд.

— Лиз, слушай, — в голосе деловая нотка. — Ты же рисуешь? Ну, в смысле, хорошо рисуешь?

— Ну да, — Лиза смотрит на неё с лёгким подозрением. — А что?

— Понимаешь, одной знакомой нужен человек, который сможет сделать несколько иллюстраций для блога. Там не сложно, но красиво. Я подумала, может, ты возьмёшь? Это оплачивается, естественно.

Лиза приподнимает бровь, но в глазах мелькает интерес.

— Сколько?

— Нормально. Я точную сумму не знаю, могу дать номер телефона, сама поговоришь.

— Давай, — Лиза кивает, достает из кармана куртки старенький телефон. — Кинь номер, посмотрю.

Настя что-то быстро набирает на своём, отправляет. Лиза смотрит в экран, кивает, убирает телефон обратно.

— Спасибо.

— Не за что, — Настя откидывается на спинку. — Если будет ещё что-то, я напишу.

Лиза ничего не отвечает, просто достает из сумки маленький блокнот и начинает что-то быстро набрасывать. Карандаш летает по бумаге, она не смотрит ни на кого.

Девчонки тем временем болтают. Темноволосая рассказывает какую-то историю про преподавателя, который их всех завалил. Розовая кофта смеётся, поправляя волосы. Машка вставляет свои комментарии, жестикулирует, что-то доказывая. Настя иногда кивает, но больше смотрит в телефон.

— Пашка, идём за билетами? — розовая кофта вдруг поднимается, отряхивая джинсы.

— А чего я? — он хмурится.

— Потому что ты мужчина, — она улыбаясь, берёт его за руку. — Мужчины должны покупать билеты.

— Сексизм, — ворчит Пашка, но поднимается.

— Пошли-пошли, — она тянет его к кассам и они уходят.

Я остаюсь на месте. Смотрю на Лизу. Она рисует, не поднимая головы. Волосы выбились из пучка, падают на лицо, и она то и дело смахивает их.

— Ты так и будешь на меня смотреть? — вдруг спрашивает она, не отрываясь от блокнота.

Глава 6.

Волк

Стартер поднимает руку. Двигатели ревут, воздух наполняется гулом. Я смотрю на дорогу, на асфальт, который уходит в темноту. Сердце ровно, спокойно стучит.

— Поехали, — говорю себе.

Светофор гаснет. Педаль в пол. Мир сжимается до полосы, до скорости, до этого мгновения.

Катька остаётся позади. Дима где-то сбоку.

Я здесь один в своей стихии.

И это правильно.

Всегда было правильно.

Двигатель ревёт, как зверь, которого разбудили после долгой спячки. Меня вдавливает в сиденье, руки на руле расслаблены, но каждая мышца готова. Первая прямая, тут всё просто, кто быстрее набрал, тот и впереди.

Я набираю быстрее.

Смотрю в зеркало заднего вида — черный «Порше» Димы отстает на корпус.

Уже хорошо, но недостаточно.

Первый правый, закрытый поворот без просвета. Я сбрасываю скорость чуть раньше, чем обычно, потому что асфальт влажный, ночью была морось. Машину ведёт, задницу чуть заносит, подлавливаю рулём, газом, выравниваю. Выхожу на дугу и в этот момент Дима пытается обойти меня слева.

Нагло.

Рано.

— Куда? — рычу, смещаюсь к центру, закрывая траекторию.

Он тормозит, отстаёт. Я вылетаю из поворота первым.

Прямая до следующего поворота, здесь он может попробовать снова. У него мотор мощнее, я это знаю. На форсаже он меня сделает, если дать ему пространство. Поэтому я не даю. Держу середину, не пускаю его ни слева, ни справа.

— Давай, давай, — шепчу себе под нос. — Покажи, на что способен.

Второй левый, длинный поворот с растущим радиусом.

Мой любимый.

Здесь можно пройти почти без торможения, если правильно рассчитать траекторию. Я вхожу на грани, шины свистят, запах горелой резины заполняет салон. Машина дрожит, как живая, и в этой дрожи чистый, ни с чем не сравнимый кайф.

Дима сзади не отстаёт, но и не обходит.

Держится.

Ждёт ошибки.

— Не дождёшься, — скалюсь я.

Третья короткая прямая, в конце снова поворот, но перед ним – небольшой трамплин, где машины отрываются от асфальта. Многие здесь сбавляют, боятся.

Я нет.

Я люблю этот момент: секунда невесомости, когда мир замирает, а потом удар подвески и снова скорость.

Влетаю на трамплин на полном газу. Машина подпрыгивает, руль вырывается из рук на мгновение, но я держу. Жёсткое, но ровное приземление. Дима позади, я слышу, как его двигатель взревел, когда он тоже решил не сбавлять. Но он приземлился хуже, его мотнуло в сторону, он сбросил газ.

Теперь отрыв – три корпуса.

Четвёртый правый поворот с апексом, который многие не видят в темноте. Я его знаю. Включаю дальний свет на секунду, чтобы осветить внутреннюю дугу, вхожу в касание. Бордюр дрожит под колесами, но я прохожу идеально.

Дима сзади, он ошибся. Не нашёл апекс, прошёл по внешней, потерял ещё две секунды.

Самая длинная прямая до финиша. Здесь он может меня догнать, если у него есть запас. Я жму газ до упора, стрелка спидометра ползёт за сто пятьдесят, сто шестьдесят, сто семьдесят. Двигатель воет на пределе, и я чувствую ещё чуть-чуть, и он не выдержит.

Но надо.

В зеркале фары Димы медленно, но верно приближаются.

— Давай, родная, — шепчу я машине. — Ещё немного.

Скорость сто восемьдесят. Дорога сужается, по бокам бетонные блоки. Ошибка сейчас будет стоить всего.

Но я не ошибаюсь.

Я никогда не ошибаюсь в этот момент.

Рука на рычаге, готовлюсь к финишной черте. Дима сзади уже в полукорпусе. Я слышу его двигатель, он на пределе, как и мой. Но его машина мощнее.

Он должен был меня обойти на прямой.

Не обошёл, потому что он боится.

Я вижу это даже на такой скорости. Он не жмёт до конца, оставляет зазор. Пять сантиметров, десять, но они есть.

А я не оставляю.

Я выжимаю из своей тачки всё, до последней капли.

И чуть-чуть сверху.

Финишная черта, в свете фар вылетает из темноты. Я прохожу её первым.

На полкорпуса.

На полметра.

На мгновение, которого хватило.

Сбрасываю газ, торможу и разворачиваюсь. Дрожь в руках от адреналина, от напряжения. В зеркале Дима тормозит в сотне метров позади. Выходит из машины, хлопает дверью. Я не вижу его лица, но чувствую, что он злой.

— Волк! — Глеб подбегает, хлопает по крыше. — Ты видел? Он тебя почти догнал!

— Почти не считается, — выдыхаю, выключаю зажигание.

Выхожу из машины, ноги ватные, руки дрожат. Делаю глубокий вдох, холодный воздух обжигает лёгкие.

Хорошо.

Как хорошо, когда адреналин схлынул, и ты понимаешь – сделал.

Сделал то, от чего другие отказываются.

Выиграл там, где должны были проиграть.

Отворачиваюсь. Беру у Глеба бутылку воды, пью. Горло деревянное, адреналин еще не до конца отпустил, руки чуть дрожат. Холодная вода обжигает, но это хорошо. Приводит в чувства.

Я отворачиваюсь. Беру у Глеба бутылку воды, пью.

— На что он злится? — спрашивает Колян, подходя.

— На себя, — пожимаю плечами. — Думал, тачка решит всё.

— А что решает?

— Голова, — стучу пальцем по виску. — И чуть-чуть яйца.

Ребята смеются. Глеб хлопает меня по плечу, Колян жмет руку, кто-то кричит из темноты:

— Волк, ты красава!

Я киваю, но мыслями уже далеко.

Рыжие волосы. Веснушки. Интересно, если бы она сейчас была здесь, смотрела бы на меня так же, как на того парня у эскалатора?

Обняла бы, улыбнулась?

— Волк, ты чего? — Глеб толкает меня.

— Домой, — говорю я. — Спать хочу.

— Деньги забыл? — он усмехается, суёт мне в руку толстый, тяжёлый конверт.

Помню.

Выигрыш.

Забираю, не глядя, сую во внутренний карман куртки. Сердце уже не колотится, пульс приходит в норму. Вес конверта приятно оттягивает карман.

Результат.

Настоящий.

Не как у Димы, когда родители купили, а сам не заработал.

— Кстати, — Глеб понижает голос, оглядывается по сторонам. — Давай в конце недели подъезжай на хату к Хромому. Есть новая тема с трассой. Говорят, что-то интересное, для своих мутят.

Глава 7.

Волк

Дом Хромого стоит в глубине спального района, за старыми тополями, которые даже летом дают столько тени, что кажется, что здесь всегда вечер. Пятиэтажка, облупившаяся, с выбитыми окнами в подъезде и граффити на стенах. Обычная хрущевка, каких тысячи, но внутри совсем другой мир.

Я паркуюсь у подъезда, глушу мотор. Смотрю на тёмные окна, на редкие огни. На третьем этаже горит свет, там квартира Хромого. Он держит её для сходок.

Для своих.

Выхожу из машины и хлопаю дверью. Воздух холодный, с нотками сырости и прелых листьев. Осень вступает в свои права, даже днём уже не тепло, а к ночи и вовсе становится зябко. Поднимаюсь по ступенькам, нажимаю кнопку домофона.

— Кто? — голос хриплый, узнаваемый.

— Волк.

— Заходи.

Дверь открывается с гудком, я толкаю её, захожу в подъезд. Пахнет кошками, сыростью и ещё чем-то кислым, то ли мусор, то ли чья-то забытая еда. Лестница знакомая до боли, я бы мог пройти здесь с закрытыми глазами.

Дверь в квартиру приоткрыта, изнутри доносится музыка, что-то тяжелое, с гитарами и басами. Басы вибрируют в полу, в стенах, в позвоночнике. Толкаю дверь и захожу.

Коридор длинный, узкий, в конце свет. На вешалке куча курток, в основном мужские, чёрные, кожаные. На полу обувь, вперемешку, женские сапоги на каблуках рядом с мужскими берцами. Я снимать не буду.

Иду на звук музыки. В большой комнате человек десять. Кто-то сидит на диване, кто-то стоит у окна, кто-то медленно танцует посреди комнаты. На столике бутылки, стаканы, пепельницы, полные окурков. В углу пара, они целуются, не обращая внимания на остальных. Девушка сидит на коленях у парня, её юбка задралась.

Хромой сидит в кресле, с неизменной сигаретой в зубах. Замечает меня, кивает.

Я прохожу сквозь гул голосов, сквозь запах табака, алкоголя и чужих духов. Знакомая атмосфера. Сколько раз я был здесь не сосчитать.

И с Катей тоже, ей почему-то нравилось.

Нравилась эта грязь?

Или просто возможность быть среди "своих", чувствовать себя частью чего-то запретного?

Я не люблю это место, но терплю потому что здесь решаются дела.

Потому что здесь бывает информация.

Потому что здесь деньги.

Хромой поднимается из кресла, кивает в сторону балкона. Жест короткий, без лишних слов. Я понимаю разговор не для чужих ушей.

Встаю, иду за ним. Прохожу мимо дивана, где кто-то уже отключился, мимо парочки в углу, девушка теперь лежит, парень нависает сверху.

Не моё дело, тут всё по согласию.

Балконная дверь скрипит, Хромой придерживает её, пропуская меня.

Холодный воздух бьёт в лицо. Здесь тише, музыка доносится приглушённо, как из-под воды. Балкон маленький, захламлённый – старые ящики, окурки в горшке с засохшим цветком, ржавая решётка. Хромой закрывает дверь, достаёт новую сигарету и прикуривает.

Балкон выходит на другую сторону, тут пустая дорога, фонари горят тускло. Где-то лает собака.

— Давай по делу, — по-деловому, собрано начинает Хромой. — Трасса. Старый трек за городом. Знаешь, где это?

— Примерно, — киваю я. — За объездной, у бетонного завода.

— Да. — он достаёт из кармана телефон, открывает карту, показывает. — Здесь. Асфальт положили лет десять назад, но так и не открыли. Говорят, в хорошем состоянии.

— Кто проверял?

— Ты, — он смотрит на меня. — В выходные. Возьмёшь Пашку, проедете. Посмотришь, есть ли ямы, трещины, колейность. Всё как обычно.

— А что за тема? — спрашиваю, возвращая телефон. — Зачем нам старая трасса?

— Хозяин меняется, — Хромой понижает голос. — Новый владелец хочет сдавать её в аренду под гонки. Легально, с документами, с охраной. Но сначала надо показать, что трасса в порядке.

— Кто хозяин?

— Не важно, — он отмахивается. — Важно если всё пройдёт, мы получим постоянное место. Без ментов, без проблем. Своя территория.

Я молчу.

Думаю.

Постоянное место это хорошо.

Без постоянных переездов, без риска, что в любой момент могут накрыть.

Это деньги.

Это спокойствие.

— Хорошо, — киваю. — Посмотрю.

— В воскресенье, — уточняет он. — Выезжайте утром. Я дам координаты.

— А ты?

— Я буду, — он затягивается, выпускает дым. — Приеду позже. Сначала надо дела решить.

Я киваю, отталкиваюсь от перил.

Разговор окончен, можно уходить.

— Ладно, — говорю. — Я поеду.

Хромой кивает, тушит сигарету о перила. Я поворачиваюсь к двери, берусь за ручку.

В этот момент балконная дверь открывается, на пороге замирает Катя. Она стоит в узком проёме, свет из комнаты падает на её лицо. Волосы распущены, глаза блестят, щеки горят, пила, наверное. Или не только пила.

Короткая юбка, тонкий свитер, красивая.

Как и всегда.

— Макс, — она выдыхает моё имя, будто удивлена.

Хотя не удивлена.

Она знала, что я здесь.

— Кать, — киваю, не останавливаясь.

— Подожди, — она берёт меня за руку. Пальцы тёплые, мягкие. Знакомые. — Поговорить надо.

— О чём? — голос спокойный, хотя внутри что-то дёргается.

— О нас, — она смотрит в глаза и в её взгляде то ли боль, то ли надежда.

То ли просто игра.

— Нас нет, — говорю, освобождая руку. — Ты сделала выбор. Я его принял.

— Макс, — голос Кати становится настойчивее, она хватает меня за рукав куртки. — Подожди, ну подожди же!

Я останавливаюсь. Не потому, что хочу слушать. Просто она так вцепилась, что если рвану, куртка затрещит. А она новая и рвать её из-за Катькиных истерик – последнее дело.

— Что тебе надо? — ровно и спокойно спрашиваю я.

Даже сам удивляюсь.

Она смотрит на меня, кусает губу, мнётся.

Я жду.

— Дима меня кинул, — выдыхает она и в голосе детская, настоящая обида. — Ты видел, что было на гонке?

— Видел, — киваю я.

— Он просто сел и уехал! — она повышает голос и я вижу, как Хромой заинтересованно наблюдает. — А потом сказал, что я его позорю, что я трусиха, что с такими, как я, он не ездит.